Свобода не даром

      То ли склеились страницы, то ли он машинально перелистнул их во время разговора с Ив, но Брендон не припоминал, чтобы именно этот лист уже попадался ему на глаза. Брендон слегка наклонил альбом — падающий свет мешал рассмотреть. Святой Себастьян, Антонио де Беллис, 1650.       Он видел подобные полотна вживую, сюжет был известен. Брендон улыбнулся воспоминаниям. Забавно, но именно этот юный, раздетый христианский Аполлон, оказался первым, кто пробудил в паху девятилетнего мальчишки волнение, от которого тревожно и душно стало во всем теле, и даже закружилась голова. То ощущение было приятным и нарастало столь стремительно, что Брендон не удержался и придавил ладонью ширинку, ставшую вдруг заметно выпуклой. Осторожно, не вынимая руки из кармана пиджака, так, чтобы ни один из посетителей галереи не догадался. Впрочем, даже если бы те и смотрели на него в упор, он все равно сделал бы это. Искушение было велико, — первое в жизни, — и упускать волшебный миг Брендон не хотел. А вечером, уже в постели, он растягивал удовольствие, неторопливо поглаживая набухший член и яички, ни на секунду не выпуская из памяти темный зал немецкого музея и сияющий во мраке холст. Представлял он себя тем юношей? Нет. Все было наоборот, и даже спустя годы он не отождествлял себя с теми, чьи тела постигли муки — чересчур волнующие, чтобы воспринять сюжет как истинные страдания. Глядя на полотна, Брендон желал видеть своего Себастьяна, — не слой мазков, а живого и настоящего. Для себя.       Желание засело в Брендоне столь глубоко и крепко, что в свои шестнадцать он, наконец, попробовал его — нагое, уязвимое, податливое тело, которое нашло наслаждение в собственной беспомощности. Это случилось в Швейцарии, на каникулах, с племянником бабкиного садовника. Каждое утро, едва всходило солнце, тот поливал ее цветущие розовые кусты. Брендону нравилось наблюдать за его работой: окна спальни как раз выходили на благоухающую аллею, — он даже завел привычку просыпаться пораньше. Среди тех самых роз, пылающих в рассветных лучах кроваво-алыми пятнами, Брендон и взял своего Себастьяна, — привязав его запястья к колючим веткам и приняв стон, когда чужое желание выплеснулось Брендону на губы. Проглотив его сперму до последней капли, Брендон его трахнул.       Тот юноша был старше года на четыре и уже с опытом, но внутри — таким тесным и гладким, что Брендон, едва оказавшись в нем, сорвался в оргазм. Резко, с громким всхлипом, — казалось, весь дом услышит его. До конца августа они так и встречались — в кустах, — и лишь в последнюю неделю, за два дня до возвращения в Лондон, он привел парнишку в свою комнату, связав ему уже не только руки, но и щиколотки. Возбуждение было невероятно ярким, сильнее любого прежнего, и Брендон спустил с третьим толчком. А после он трахал заполученное тело долго и сладко — в полной власти над своим покорным Себастьяном.       Порой Брендон задумывался, почему все так, почему именно такой секс. Он вполне мог заниматься сексом и с женщинами и даже испытывать некоторое удовольствие. Но свое истинное наслаждение — то самое, настоящее — он получал только от мужчин. И только от полного, абсолютного контроля над мужским телом — простого, обычного проникновения было недостаточно. Брендон не мучился от жажды разгадки, он принял себя целиком, без оговорок и не истязая душу бесполезным самокопанием. Он принимал себя таким, какой есть. Просто в этом мире существовал наркотик, от которого он впал в зависимость с первой же дозы. И даже еще раньше — еще до того, как попробовал.       Взгляд задержался на мелованном листе. Не та поза, не тот наклон головы, — но сходство изображения с уснувшим на полу Тайлером въедалось в глаза. Оба были похожи даже телосложением. И хотя этот из братьев еще не показывал ему своей наготы, Брендон и так ее знал — помнил, какой порочно-податливой она может быть. В теории аналогий, разумеется.       Брендон перевел взгляд на часы: недельную финансовую сводку ему пришлют лишь к завтрашнему утру, и пока оставалось одно — дождаться темноты. Он не любил тратить время впустую, но даже если отчеты легли бы на стол прямо сейчас, едва ли смог бы к ним приступить: мысли полностью занимал предстоящий вечер.       Ожидание, однако, мало походило на сладостное волнение. Кевин Тайлер не сулил предвкушения, он был свербящим и нервирующим неудобством. Брендон ненавидел зависшие вопросы: его мозг был устроен так, что любое нерешенное дело не давало ему покоя. Еще при жизни родители постоянно упрекали его: он зацикливается на одном и не умеет переключаться, не давая никому вокруг свободно вздохнуть. И они были правы — отчасти. Брендон действительно не мог и не хотел отвлекаться от проблем: их надо решать, а не закрывать на них глаза, — а вот родительская привычка пускать все на самотек обернулась для семьи настоящей трагедией. Она потрясла каждого, но если мать и отец винили обстоятельства, Брендон винил их двоих. Возможно, если бы он не остался единственным ребенком, общение между ними закончилось бы задолго до их ухода. Впрочем, Брендон не любил ворошить прошлое, его внимание требовали события настоящие.       Одно из таких сидело взаперти этажом выше. Брендон отложил книгу и слегка нахмурился: договориться по-хорошему не удалось. Конечно, он не рассчитывал, что парень воспримет свое похищение легко, но в его положении стоило вести себя умнее — или хотя бы дипломатичнее. Брендон мог действовать жестче с самого начала: ничто и помешать ему не могло. Но Тайлер не оценил лояльность и, очевидно, решил выбрать иной путь — даже не пытаясь свести возможные наказания к минимуму или избежать их вовсе. По глупости ли, по упрямству — Брендон не знал. Может быть, тот еще не осознал своего положения и не верил, что это происходит. Или все еще надеялся, что правила игры каким‑то образом изменятся.       Брендон мог изменить их в два счета: парень пожалел бы о том, что родился. Но такой ход загнал бы в тупик и его самого. И хотя он не исключал, что прибегнуть к жестким мерам все же придется, ему не хотелось истязать мальчишку побоями, морить его голодом, жаждой и превращать его дни в нескончаемую физическую боль. Ему нужна была истинная покорность, внутренняя смиренность, а не закаленный характер под слоем внешней кротости. Как и Себастьян, Кевин Тайлер упрям в своей вере — только, в отличие от святого, представшего перед Диоклетианом, этот не отречется. Превратиться в безумного мученика? Вероятно, Тайлер уже настроился и на такое. Брендон усмехнулся холодно: напрасно — он не даст мальчишке такой возможности.       Добровольное согласие? Чушь для слабаков. Это никогда не было фундаментом его убеждений, всего лишь одна из навязанных концепций. Да и в нерушимость этого правила он не верил — все остается нерушимым ровно до тех пор, пока обстоятельства не внесут свои коррективы. Делало ли это Брендона насильником? В глазах его учителя — без сомнений да, но самого Брендона условности не волновали. Он всего лишь возьмет то, что может взять, пусть даже добьется своего угрозами, шантажом и давлением. В конце концов, такое согласие тоже согласие.       Учитель вот любил порассуждать о принципах — про доверие, границы, уважение, — но сам предавался самой сомнительной и мрачной экзотике, где до принципов было как до Луны. Брендон на такое никогда не велся: его от подобных вещей откровенно воротило. Как и от лицемерия этого человека. У Брендона было все иначе. Его нижние принимали все, что он делал, без возражений — и не из страха, а потому что он щедро оплачивал их покорность.       Поставив книгу на полку, Брендон вернулся к письменному столу и заглянул в монитор. Тайлер сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Брендон увеличил изображение. Будто почувствовав, что за ним наблюдают, парень резко обернулся на камеру, нервно, как от внезапного громкого звука. Брендон мог бы разглядеть лицо и даже глаза — оптика позволяла, — но свернул картинку: ни необходимости, ни интереса, еще успеет налюбоваться. Это тело все равно будет ему принадлежать, всего лишь вопрос времени. А что касалось тревожных глаз, до них Брендону не было никакого дела.       

      ***

             Обед не лез в горло. Если с завтраком Кевин еще кое-как разделался, то сейчас приходилось себя заставлять двигать челюстью. Сжеванную еду он подолгу удерживал во рту, пока та не превращалась в склизкую мешанину от скопившейся слюны — Кевин словно заново учился глотать. Он снова не мог избавиться от ощущения, что он под постоянным прицелом. Сегодня — особенно пристальным.       Кевин попытался успокоиться: за ним лишь наблюдают, пока что просто смотрят. Но стоило подумать о том, что произойдет, когда комнату заполнит темнота… Он с трудом проглотил давно размокший на языке хлеб. Что с ним будет? Что заставят сделать сегодня? На что придется согласиться? Вчера он стянул с себя чертовы штаны, остервенело молясь Господу, чтобы все только закончилось поскорее.       Кевин себя ненавидел — за беспомощность и, главное, за трусость. От страха он превращался во что-то парализованное и тупое: пусть уступал в физической силе, чтобы отбиться, но он даже не попытался сказать уроду, не попытался убедить, что тот перепутал его с кем-то другим. Он лег послушной девочкой и позволил себя трогать.       Кевин зажмурился. Неужели он уже готов допустить, чтобы его изнасиловали? Нет. Конечно же, нет… Но он находится в руках извращенца, какого-то психа, и что теперь делать, Кевин просто не знал. Как себя вести? Он даже толком не понимал, почему вчера тот не пошел дальше. Действительно, почему?       Он оборвал себя. Совершенно неважно, что именно остановило этого человека. Но так точно не будет всегда, поэтому ему обязательно надо что-то придумать. Должен быть какой-то выход. Кевин сделал глубокий вдох и задержал дыхание: нельзя сдаваться, мириться — нельзя. Может, именно сопротивление уберегло его вчера? Может, у него еще получится избежать унижения и позора? Просто нужно пошевелить мозгами.       Но лучик надежды так и не разгорелся и с каждым часом только слабел, пока тревожный закат не затушил его окончательно: нет, Кевин, не обольщайся, вчера от тебя ничего не зависело. Невидимка ушел лишь по своим причинам, но… «Он все равно это сделает», — удушливая мысль, словно кто-то выжимал из его легких воздух, закончилась голосом Тома.       

      ***

             Ключ повернулся дважды. Брендон уверенным движением распахнул дверь. Кровать снова была пустой — впрочем, на сей раз это было его упущение. Вчера он сам не уточнил, как его встречать, а передавать пожелания через охрану не стал: команды должны звучать его голосом. Делить свою игрушку он не собирался.       — Задвинь шторы, — бросил он, запирая дверь.       Как и вчера, окно осталось не зашторено, но сегодня луна светила ярче. Тайлер вполне мог рассмотреть его лицо, когда они окажутся совсем близко. Пока тот стоял у окна, к Брендону спиной, но даже его силуэт вырисовывался из сумрака слишком отчетливо.       Повторить приказ Брендон не успел. Хоть и с опозданием, но за тяжелым шорохом ткани комната погрузилась в темноту.       — Наставление следует выполнять, не дожидаясь, пока его повторят, — Брендон зашагал вперед. Ключ опустился в карман пиджака. — Надеюсь, ты не станешь проверять, где прячется граница терпения.       — Я не хочу с вами… — заговорил Тайлер, неровно и сбито, как будто сдерживал кашель. — Вы не имеете права меня принуждать. Все, что здесь происходит, — это какой-то… бред. Абсурд ведь!       Брендон молча направился к кровати. Доказывать обратное он не собирался: он имеет — если не право, то уж точно возможность.       — Вы же не можете просто взять… схватить какого-то левого чувака и решить, что у вас будет секс! Мы с вами даже не знакомы! Это бессмыслица!       — Мы уже обсуждали это, Кевин, — ровно сказал Брендон. — Не вижу смысла возвращаться к вопросу.— Обсуждали? Мы ничего не обсуждали! Вам самому не противно? Вы же знаете, что я не хочу… Меня тошнит от одной этой мысли!       — Ложись в кровать, Кевин.       — Вам нравится это, да? — раздалось громко, на выдохе. — Чтобы вас умоляли остановиться?       — Нравится, — холодно подтвердил Брендон, — но о других вещах.       — Зачем вам все это? Именно я… зачем?       — Я нахожу тебя привлекательным и подходящим, — Брендон крутил согревшийся в пальцах ключ. — Твое тело ко мне привыкнет. Большего от тебя не требуется.       — Послушайте, раз вам все равно… Если неважно с кем и как… У меня есть предложение, — торопливо, почти взахлеб произнес Тайлер. — Сделка. Вы от нее только выиграете.       — Ты не деловой партнер, Кевин, — напомнил Брендон. Они снова теряли время, и это начинало его раздражать.       — Есть один человек, — заговорил тот еще быстрее и униматься явно не собирался. — Он вам подойдет. Дайте мне время, я его приведу. Вы даже не заметите между нами разницы.       — О чем ты? — с удивлением протянул Брендон. Впрочем, догадывался, о чем речь. Точнее, о ком.       — Нас практически невозможно различить, — ухватился Тайлер за возможность, или, по крайней мере, ему так показалось. — Он практикует секс с мужчинами. Он не станет возражать.       Брендон остановился у кровати.       — Только что ты горячо доказывал, что я не имею права распоряжаться тобой как вещью, — вкрадчиво напомнил он. — При этом готов обменять свою встрявшую в неприятности задницу на ничего не подозревающего человека. В таком случае, чем тебя не устраивает мой подход?       — Это другое, — голос Тайлера стал тише, заметно теряя и в напористости. — Он действительно не будет возражать.       Брендон скупо усмехнулся:       — Тебе даже удалось меня удивить, Кевин. Такое случается редко.       — Так как?.. — выдохнул тот, все еще цепляясь за надежду. — Вы согласны?       — У меня тоже есть предложение. Встречное. — Оставив ключ в кармане, Брендон неторопливо провел рукой по кованому изножью. Металл приятно холодил пальцы: в подушечках уже покалывало. — Ты дашь себя связать. Прямо сейчас, — бросил он, ступая в темноте к изголовью: торги окончены.       

      ***

             Кевин забрался под одеяло. Его все еще трясло. Не согрел даже горячий душ, почти кипяток. Осознание подступало волнами, и как же отвратительно, как же грязно ему было — никакая вода не смоет.       Его трогал мужчина. Не пожал руку, не хлопнул по плечу, не приобнял по-дружески: мужчина трогал его там. Кевин сжал зубы — захотелось взвыть. Господи, почему все это должно было случиться именно с ним? Что за испытание такое он должен пройти? И главное — зачем оно ему ниспослано?       Кевин стиснул пальцами одеяло. Ладони и пальцы болели — с такой силой он сжимал их, привязанный к кровати, от унижения и тупого отчаяния.       Да, он дал себя связать и даже не сопротивлялся. Протянул руки в петлю и позволил ей затянуться тугим кольцом. Затем покорно поднял их вверх, высоко над головой, к самому изголовью. Он был трусом, самым настоящим слабаком — так быстро сдавшись безумной прихоти какого-то урода. Но он не смог согласиться на то, что услышал:       — Наверняка ты весь день готовился отбиваться из последних сил, — медленно проговорил тот. — Этого не будет, Кевин. Если подобная мысль и придет тебе в голову, есть отличное средство, чтобы справиться с твоим упрямством. Оно сэкономит время мне и силы тебе. После инъекции снотворного, когда ты проснешься примерно через полтора часа, мы продолжим. Выбор за тобой.       Чертов выбор оставался за ним… Кевин сглотнул подступивший к горлу ком. Да не было это никаким выбором! Позволить себя обездвижить или позволить себя усыпить, чтобы проснуться таким же обездвиженным?       Кевин стиснул кулаки: как бы он хотел кинуться к кровати и врезать ублюдку по морде! Всего пять шагов, он бы успел. Казалось, даже в темноте он попал бы в голову. Но он не мог позволить себе даже грубость — вдруг и слова станут поводом для «средства»? Может, этот псих и добивается того, чтобы его отключить? Беспамятство в руках психопата страшило гораздо сильнее самого изнасилования. Вдруг тот решит… да мало ли что: взять нож и вырезать на его спине пентаграмму? Отрезать палец? Или даже забрать почку? Оставаясь в сознании, он хоть как-то сможет сопротивляться. Сможет помешать. Или хотя бы запомнит, что с ним сделали. Хотя бы будет знать…       Кевин уткнулся лицом в подушку. Воспоминания, которых он так боялся лишиться, теперь терзали его своей грязью. Может, когда-нибудь он перестанет себя презирать за сегодняшнее малодушие и, выбравшись отсюда, все забудет. Пройдет время, и ему станет все равно, что делал с ним этот урод. Кевин зажмурился — в глазах запекло. Ведь получится забыть когда-нибудь весь этот позор? Возможно. Он очень хотел, чтобы так и было. А пока… чужие руки все еще ощущались на теле, как будто невидимка никуда не ушел.       Он помнил все живо и остро: как колено отвели шире, как стянули штаны. В ту секунду Кевин забыл, как дышать, а потом начал глотать воздух тяжело, рвано, сердце бешено колотилось, протест разрывал его на части. Все внутри сжалось — вот оно. Сейчас начнется. Прямо сейчас…       «Только не это», — забилось в мозгу вместе с «Господи, пожалуйста». Кевин сам не знал, о чем просит, точнее, о чем вообще просить: чужая рука уже остановилась у него в паху, стиснув член.       — Пожалуйста, не надо, — всхлипнул он, отчетливо понимая тщетность и куда большую опасность собственной мольбы: укол могли сделать в любую секунду.       — Не надо что? — прозвучало рядом.       Кевин не ответил. Он лишь попытался уклониться от прикосновения, слегка перекатываясь набок.       — Тебе разве так больно, что невозможно терпеть? — услышал он.       Кевин скрипнул зубами. Даже сквозь безумный страх он понимал, в какую ловушку заведет его ответ. Но молчание устроило лишь его одного: взяв за мошонку, невидимка предупреждающе шлепнул его по яйцам. Короткое напоминание: тебе не разрешалось оставлять вопросы без ответа.       — Нет, — выдавил Кевин, задыхаясь скорее от унижения, чем от боли. Или он ее не ощущал за нарастающим ужасом: шлепок-то вышел громким.       — Тогда о чем же ты просишь? — туда, где после удара начало зудеть, прикоснулись пальцы. Едва ощутимо, щекотно.       — Что произойдет дальше? — глухо выдохнул Кевин.       Невидимка переместился на кровати и, подхватив его под задницу, придвинулся ближе, укладывая задницей себе на бедра. Ягодицей Кевин почувствовал его стояк, так плотно и сильно невидимка вжимал его в себя — ни отодвинуться, ни приподняться.       — Раздвинь ноги, — раздалось негромко. — Шире.       Пальцы снова гладили в паху, перебирая то волосы на лобке, то яйца, то играясь с все еще мягким членом, пока тот не лег в ладонь.       В следующие минуты Кевин понял, что это такое — ненавидеть свое тело. Его чертово тело отозвалось: член твердел, пусть лениво и медленно, но это происходило. У него вставал. Кевин впился зубами в губу — если бы только мог это остановить. Ведь бывает же так, чтобы не стояло — однажды у него не встал на девчонку с параллельного курса. Зачем сейчас плоти вздумалось возбудиться? Он не желал этого. Все происходящее было омерзительно, до липкого пота и тошноты.       — Видишь, ничего плохого с тобой не происходит. Не страшнее тех картин, что ты себе воображаешь.       Чужая ладонь двигалась по его стволу, постепенно наращивая темп. И если поначалу это было сухое трение, то вскоре рука уже скользила. По зажатой в пальцах головке текла его смазка, небольшими каплями, но Кевин чувствовал каждую — выцеженную. Где-то на третьей он тихо застонал — случайно, не успел сдержаться и закусить губы побольнее: плоть стала слишком чувствительной. Рука тут же заработала энергичнее, короткими, частыми рывками.       Оргазм пришел сквозь отвращение, нежеланный, отобранный силой. Ничего естественного в нем не было: кончая, Кевин чувствовал только одно — он испачкался обо что-то мерзкое. Все происходило фоном, как беспокойный сон, ненастоящее — он будто впал в прострацию. Когда бедра получили относительную свободу, он сполз на простыни — ткань под ягодицами холодила. Или это просто горела кожа, от стыда и брезгливости.       А потом Кевин догадался по звуку: расстегнулась молния. Гадкий звук — он возненавидел его мгновенно.       Кевина бросило в крупную, конвульсивную дрожь. Этот человек сделает то, зачем пришел. Но Кевин не проронил ни звука: вместе с оргазмом словно забрали и голос.       Зашуршала одежда. Матрас прогнулся совсем рядом. Кевин зажмурился, хотя в темноте и так ничего не разглядеть. Сквозь нарастающий гул в ушах он услышал негромкий стон, а затем теплое и мокрое брызнуло ему на живот.       Он распахнул глаза. Неужели это все? Он прислушался. Невидимка встал с постели и, судя по шорохам, занялся своей одеждой. Кевин не мог понять — одевается ли тот или наоборот, судорожно стараясь теперь хоть что-то рассмотреть. Бесполезно, он ничего не видел.       Тяжелая рука по-хозяйски легла на живот, туда, где противно остывала лужица из спермы, — и теперь поглаживала пылающую кожу, размазывая липкие дорожки. Лишь когда они начали подсыхать, невидимка отстранился.       — Когда я уйду, можешь помыться, — обретенная свобода запястий позволила Кевину вынуть их из петли. — Завтра жди меня в постели. Раздетый.       Когда дверь закрылась, Кевин рванул в ванную. Он думал, что его стошнит прямо над раковиной, но этого не случилось: позывы оказались слишком слабыми. Под душем он провел столько, сколько никогда себе не позволял — пока подушечки пальцев не стали бугристыми от воды.       Вернувшись в комнату, первым желанием было лечь на полу — лишь бы не в ту кровать. Но его всего знобило, и валяться на голых досках тоже было тяжело. Кевин забрался под одеяло, прижав нос к подушке. Так он почти не чувствовал застывший в комнате древесный запах. От него было гадливо.       Но еще более гадко стало от другого: он предложил этому извращенцу брата. Черт, еще час назад решение казалось таким удачным: их ведь действительно спутали, точнее, соединили в одно целое — возможно, Том даже представлялся его именем, кто знает.       Но смог бы он — вот так запросто — привести сюда Тома? Да, тот трахался с мужиками, но здесь творилось нечто совсем другое. Все это не про секс. Дальше Кевин не смог схватить мысль. Он лишь не мог отделаться от ощущения, что психу, запершему его здесь, нужно гораздо больше, чем тело, которое можно трахать.       Так как, Кевин Тайлер, смог бы ты так? Оставить Тома здесь вместо себя и забыть о его существовании? Самое отвратительное — даже сейчас, не в минуты паники и вспышки надежды, а в ясном осознании кошмара, в котором он очутился, — Кевин не мог сказать «да». Впрочем, «нет» тоже не рвалось наружу.