Свобода не даром

      Ever this day,

be at my side,

To light and guard,

Rule and guide.

Guardian Angel Prayer

                    Узел, последний, затянулся быстро и легко.       — Расслабься, — произнес Брендон тихим, спокойным голосом. Мгновением прежде привязанное к щиколотке запястье дрогнуло.       Он неторопливо провел ладонью по ноге Кевина — вверх, до колена. На колене он остановился, задержался, но повел руку выше. Мышцы под пальцами были твердыми, напряженными.       — Ты послушался. Встретил меня именно так, как я хотел, — выдохнул Брендон, исследуя горячую кожу. — Тебя не придется наказывать.       Видимо, именно вчерашняя угроза получить инъекцию оказалась той самой, окончательно убеждающей: дожидаться его в постели, смиренным и раздетым, парень расценил как меньшее из зол.       — Я рад, что мы все же пришли к компромиссу, — сказал Брендон.       Перед тем как достать из кармана веревки, он сообщил, что свяжет сегодня иначе: руки к ногам. Тайлеру стоило узнать об этом заранее, прежде чем Брендон начнет — избежать излишней нервозности. Но и ему самому не мешало наконец настроиться. Брендон напомнил себе: он пришел к телу. Не более. Однако и не менее.       — Никаких пререканий, — предупредил он с порога. — Ни одного возражения. Сегодня не самый приятный день.       Не считая того дня, когда мальчишку притащили сюда в бессознательном состоянии, это был четвертый к нему визит. Но первый, когда Брендон по-настоящему пожалел, сколь же много у него крала темнота.       Тайлер не проронил ни слова, — ни пока Брендон разматывал веревки, ни когда их затягивал. Просто согнул ноги в коленях и ждал, что последует дальше. Послушно. Молча. Томас в такой позе, беззащитный, покорный, разогревал кровь одним своим видом. Увы, сейчас Брендон мог взывать только к образам из памяти.       Брендон повесил пиджак на изножье, затем ослабил галстук и приступил к манжетам. Сегодня он хотел раздеться. Пуговицы рубашки расстегнулись одна за другой. Обычно от одежды его избавлял Том, обнажаясь перед ним — первым, и весь процесс превращался в череду бесстыдных, невозможных по откровенности действий и ласк. Что ни говори, Том умел развлекать мужчин.       Расстегнутый ремень выскользнул из петель. Брендон сложил его вдвое — движение было привычным, заученным. И в эту минуту — бессмысленным. Брендон напряженно выдохнул, преодолевая соблазн: не время, пока еще нет.       Признаться, он не знал, нравился ли Томасу сам процесс, но тот всегда соглашался на порку — с той легкостью, с какой люди говорят «да» вещам самим собой разумеющимся.       Помедлив, Брендон нехотя положил ремень на кровать, тоже в изножье. Все то, чем он играл с Томом, с этим Тайлером понадобится еще не скоро. Или… нет? На мальчишку ведь произвели впечатление ведь не угрозы физической боли, и послушаться заставило его нечто иное. Догадка чиркнула по Брендону, как спичка из отсыревшего коробка, разгораясь медленно, запоздало.       — В твоей семье практиковали телесные наказания? — спросил он.       — Бывало, — раздалось коротко и сразу же: ждать ответа не пришлось.       — Как часто?       — Не каждый день.       Не каждый день, значит. Вряд ли так ответит тот, кто схлопотал от родителя, не унявшего гнев, пару раз за детство — значит, он оказался прав: братья привыкли к ремню. Теперь многое становилось на свои места.       Томас охотно исполнял его капризы, но отвечать по-настоящему, телом, так и не научился. Не успел. Да, его тело возбуждалось от порки: чередуя удары с ласками, Брендон приручил его и вышколил до рефлексов, — но все равно происходившее отдавало притворством. Тем, что сидит внутри, но не скрывается.       Брендон был уверен: со временем Том бы открыл в боли и ее сладость — всего лишь вопрос терпения. Терпения у Брендона было в избытке. Он не был тем, кто дорвавшись до тела, терзал его в замутненном похотью рассудке. Его влечение всегда оставалось под контролем; он владел собой в постели с той же расчетливостью и ясностью, с какой вел бизнес.       — Не надо, — вдруг проговорил этот Тайлер. Тихо, глухо. — Не обесценивайте мое… все это… сейчас.       — Я не собираюсь тебя бить, — ответил Брендон. — Не сегодня, во всяком случае. Мне совершенно незачем обесценивать, — повторил он, слово было подходящим, — твое послушание и свое же обещание. Для тебя боль пока лишь наказание — что-то плохое, что приносит страдание или страх. Ты не один так думаешь. Но верно это лишь для тех, кто знаком только с одной гранью. А боль многогранна. Она как наслаждение. Мало просто познать. Научиться — вот настоящее искусство. Для искушенных ценителей, — хмыкнул Брендон. — Так что сегодня обойдемся ванилью.       Для этой встречи он приготовил не только веревки. Еще кое-что. Раздевшись до белья, Брендон достал из пиджака небольшую бутылочку и опустился на кровать, устраиваясь перед раскрытым телом. Одежда, не удержавшись на металлической дуге изножья, с шорохом упала на пол. В ту же секунду раздался длинный, прерывистый вздох.       Он слышал такие не раз — от Тома, — но этот звучал иначе. В нем не росло возбуждение, не притаилось сладкое ожидание неизбежного и неизвестного, — для каждой сессии Брендон придумывал что-то новое. Том заводился от предвкушения, но это тело его пока только боялось.       Масло пролилось в ладонь и следом — Брендону на бедро; в темноте он не рассчитал количество. Крышка защелкнулась громко, резче, чем следовало, и звук заставил Тайлера вздрогнуть. Отложив бутылку к ногам, Брендон снова погладил его по голени. Почувствовать под пальцами шероховатость волосков было непривычно и странно: Том от них избавлялся, его кожа везде была одинаково гладкой.       Рука Брендона устремилась по стройной ноге вверх, к паху. Там тоже были волосы, их Брендон заметил еще вчера, но теперь мог изучить свое открытие внимательнее. Пальцы прошли сквозь них, неторопливо, словно проверяя текстуру: не жесткие, не слишком густые, но, кажется, той длины, какую отмерила им природа.       Брендон уже отвык от этого: шлюхи из эскорта были одинаково выбриты, приглажены, будто стерильны. Здесь же все было иначе. Брендону такое даже по-своему понравилось. По крайней мере, это было необычно.       Шелковистая дорожка обрывалась у пупка, а дальше живот напрягся от прикосновения. Кожа была снова гладкой, нежной. Но Брендон не стал тянуться дальше — к груди, менять позу не хотелось. Тем более что масло в свободной ладони уже успело нагреться.       Брендон начал массаж. Он прикасался к телу намеренно сдержанно, неторопливо, аккуратно — пока пальцам не стало легче вминаться в застывшие бедра. Когда и паховые связки перестали упрямо сопротивляться, он добавил еще масла, поймав себя на том, что и сам затаил дыхание.       Чего он ждал от следующей секунды? Возбужденный член в своей руке — окрепший, налитый, с смазкой на головке? Наверное, да — хоть обманывающее тело и вызволяло из памяти лишь прошлые образы, не способное дать ничего нового. «Это не Том», — стукнуло в висках, остро, как вспышка мигрени.       Брендон провел ладонью по мягкому члену. Кажется, единственной части тела Кевина Тайлера, которая не превращалась в камень, стоило к ней прикоснуться. Не Том? Этого следовало ожидать, но разочарование все равно ударило волной, за которое вновь поднялось и раздражение. Обязательно ли столь демонстративно выказывать неприязнь? И это — благодарность за проявленное терпение?       — Когда у тебя был последний секс? — Брендон спросил прямо.       — У меня не было с мужчиной.       — Это понятно. С девушкой — когда?       — Летом. Кажется, в июле.       — Ты не любишь секс? — Брендону показалось странным: слишком уж долгий перерыв для парня его возраста.       — Люблю. С девчонками.       Последнее слово прозвучало подчеркнуто, с вызовом.       — Сейчас октябрь, — заметил Брендон.       Повисла короткая пауза. Затем, уже на выдохе, прозвучало:       — Не удалось никого похитить. Но что поделать.       Брендон усмехнулся в голос — мальчишка еще и пытался огрызаться. Однако эта беспомощная дерзость только подогрела в нем что-то темное, вязкое, медленно растекающееся по венам. Он увереннее сжал пальцы на спящей плоти. Что же им поделать? — мысленно повторил он вопрос Тайлера. Порадоваться, разумеется. Хоть кому-то удавалось делать то, чего хотелось.       Смакуя эту мысль, Брендон двигал рукой с ленивой, нарочито медленной плавностью — будто сам процесс доставлял удовольствие, и он намеренно оттягивал финал. На самом же деле он просто ждал — когда хоть что-то, хоть немного, даст о себе знать рефлекс.       Это случилось не сразу — и не скоро. Ушло куда больше времени, чем вчера: казалось, Тайлер провалился в кому, растеряв все природные рефлексы. Но когда отклик наконец пришел, сердце Брендона дрогнуло — забилось чаще. Горячее становилось не только в груди, но и в ладони.       Он знал, как отключить Тайлеру мозг — чтобы тот перестал думать, сопротивляться, цепляться за остатки контроля. Брендон умел измучить юное тело наслаждением и болью до той грани, где не остается ничего, кроме дыхания и ощущения.       Но это тело пока что не было к такому готово: оно могло испугаться его навсегда. Показавшуюся наконец головку Брендон приласкал большим пальцем, затем прокатил по ладони аккуратные яички. Немного поиграл, а после кисть заработала настойчивее — снова по стволу. В чертовой темноте он не мог разглядеть лица — и хотя для многого глаза не нужны, это раздражало. Зато он слышал все: как менялось дыхание Тайлера, как оно постепенно стало глубже, успокоилось, а затем снова ускорилось, и уже явно не от страха. И Брендон не стал оттягивать момент — все равно он был лишен того удовольствия, которое могло ему открыться, будь за окном светло.       — Не зажимайся. Ощущения покажутся тебе странными, — предупредил он, — но до боли не дойдет.       Благодаря маслу палец вошел быстро, скользко. Но внутри было так узко, что Брендон не припоминал такой тесноты ни у кого еще. Девственник. Сладостная мысль обдала его обжигающим жаром, хотя она вовсе не была новой. Но одно дело — знать, и совсем другое… как он там сказал? Научиться? В его случае это означало — обучить.       Кевин охнул и заерзал, инстинктивно пытаясь освободиться, сняться, но Брендон лишь крепче сжал его член, успев сгрести в ладонь и яйца — не оставляя ни малейшего шанса сдвинуться.       Тайлер пытался его вытолкнуть — Брендон ощущал каждую его потугу, и за это получил легкий шлепок по бедру.       — Успокойся, — шепнул Брендон. — Это всего лишь палец. Просто немного тебя поласкаю. Тебе понравится.       Брендон подвигал им из стороны в сторону, затем вынул и мягко обвел нежный ободок колечка. После снова скользнул внутрь, повторяя ту же простую последовательность движений. Обмякнуть члену под своей ладонью он не позволил: хоть поначалу тот и потерял в твердости, Брендон не оставлял его без внимания ни на секунду.       А потом Тайлер снова задышал чаще и вскинул бедра навстречу ласкающей руке. Движение было невольным, совсем неконтролируемым — коротким и слабым, но все же выдавшим его. Тайлер боролся с собственным телом, но все же проигрывал. Исход предрешен, как ни старайся. Брендон хорошо знал мужские тела, а конкретно это — и вовсе знал до каждого дюйма.       Его палец все еще не проникал свободно — до этого было далеко, но сопротивления уже почти не оставалось. Хотя Брендон давно привык к другим откликам, — ярким и четким, эти первые движения оказались не менее волнующими и даже немного сбивающими с толку. С Томом все было совсем иначе: к моменту их встречи тот уже был опытным любовником, но, чтобы расслабить его изнутри, требовалось больше усилий. Брат оказался податливее. Мысли Брендона оборвались: Тайлер вдруг развел колени шире. Шумный, длинный и прерывистый выдох разорвал тишину.       А следом Брендон расслышал судорожный шепот:       — Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.       Что? Псалом Давида? Брендон едва ушам поверил: мальчишка, что, молился? Время, конечно, он выбрал самое подходящее… Брендон надавил пальцем на гладкую стенку, нащупывая чувствительное уплотнение. Парень задрожал и, втянув воздух сквозь зубы, зашипел. Брендон ослабил давление.       Все еще молишься, Кевин? Молись. Отмаливай свое греховное удовольствие, понадобится не одна молитва. Мало кто из прежних любовников реагировал на столь примитивное движение так откровенно и сильно. Но неискушенное тело Тайлера не знало таких ласк, не привыкало к ним, и теперь выгибалось дугой — резкой и крутой, что ее очертания вырисовывались даже сквозь тьму.       — Чаша моя преисполнена. Благость… милость да сопровождают меня во все дни жизни моей…       Брендона снова охватил жар. Душный, плотный. Плоть вокруг его пальца сократилась, зажимая его жадными, тугими тисками, словно желая удержать руку внутри. Он ускорил движение кистью — у Тайлера на члене, теперь пульсирующем отчетливыми неровными толчками. Они стали чаще. Мгновение спустя, под скупой оборванный крик, ладонь Брендона стала мокрой.       Признаться, он не думал, что все закончится так скоро. Более того, он не думал, что все закончится оргазмом — по крайней мере, в таком виде. Нет, что бы Тайлер ни думал о собственном теле, какую бы пуританскую ерунду ни взрастил в своем разуме, оно не отвергало такого секса, не отвергало ласки и прикосновения. Его тело не блуждало в дебрях морали и добродетелей — оно еще не умело, но точно хотело получать наслаждение.       — И я пребуду в доме Господнем многие дни… — Тайлер едва шептал. — Ты приготовил предо мною трапезу…       Брендон удовлетворенно прикрыл глаза, вслушиваясь в хорошо знакомые слова. Парень путался в строках. Брендон улыбнулся, он помнил в правильном порядке. Но улыбку вызвало совсем другое: замена все-таки была найдена, он все сделал правильно.       Брендон поднес к губам руку, липковатую от спермы и масла. На вкус этот Тайлер был другим, что ощущалось даже сквозь пряный аромат сандала. Он был свежее. Брендону вдруг пришло на ум сравнение, возможно, излишне романтизированное, но образ оказался ярким и точным. Это тело походило на розу: пока еще бутон, но готовый вот-вот раскрыться всем своим прекрасным естеством — как на том самом розовом кусте, в шипах которого Брендон взял своего первого Себастьяна. Брендон замер, переводя дыхание, — оно сбилось слишком резко. Собственный член, окрепший в два коротких толчка, уперся в резинку белья.       — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что… потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох… успокаивают меня, — неровный, сбивчивый шепот продолжался и продолжался.       Брендон разобрал каждое слово. И даже мысленно повторил за голосом — по давней привычке. Разве он тоже не искал успокоения?       Масло лежало рядом — он ощущал бутылочку бедром. Брендон стиснул ее пальцами. Сомнение, кольнувшее в груди, растаяло, так и не набрав силы. Щелкнула крышка. Наверное, он где-то в глубине души знал и даже понимал, что прямо сейчас совершает ошибку, — Брендон уже ощущал и ее горечь, и одновременно тянущую сладость. Он не мог устоять. Тело, в котором он так давно не был, лежало перед ним наконец-то, усмиренное и покорное. Привстав на колени, он сдернул белье рывком, оставив его на бедрах. Масло вылил сразу себе на член, торопливо смазывая ствол. В глазах поднялось марево. Подхватив Тайлера под колени, Брендон придвинулся ближе, сгибая его пополам.       Поняв, что вот-вот произойдет, он неистово забился — насколько позволяли связанные руки и ноги.       — Нет, нет! — закричал Тайлер, позабыв о Писании.       Брендон вдавил его плечи в матрас, нависая над ним на вытянутых руках. Тайлер закрутил головой, будто пытаясь достать до него и укусить, но Брендон лишь прижал его к простыням. Головка скользнула меж ягодиц. На мгновение замерев у входа, он толкнулся вперед, преодолевая первое сопротивление. Раздался новый крик — отчаяния и беспомощности, и так же резко оборвался; Брендон зажал искривленный рот ладонью.       — Все, — хрипло выдохнул он, — тише… тише… Больнее уже не будет.       Кажется, Тайлер его не слышал, продолжая трепыхаться и причиняя тем самым лишнюю боль — не только себе, но и им обоим. Брендон еще не взял его полностью: он был внутри лишь наполовину, давая Тайлеру время привыкнуть. Ощущения не были приятными; Кевин сжимал его член с какой-то звериной, адской силой. На лбу Брендона проступил пот — слишком туго, слишком тесно.       Когда сопротивление начало слабеть, а затем и вовсе стихло, Кевин обмяк и тихо, почти беззвучно всхлипнул. Брендон двинул бедрами, сначала коротко и осторожно. Второй толчок вышел глубже: он делал это тело своим.       

      ***

             По виску скатилась новая капля. Мышцы в руках дрожали, но Кевин не обращал внимания — ни на пот, ни на жжение от перегрузки, хотя, казалось, еще один такой подход — и он просто рухнет лицом в пол. Ну и пусть. Вот когда упадет, тогда и прекратит.       Он хотел этого — вымотать себя до изнеможения, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать ничего, кроме болезненно горящих под кожей мышц. Кевин не был уверен, что это сработает, но какой у него, запертого в четырех стенах, был другой способ вытравить из себя это чувство — обреченности и отчаяния? Подойдет все, что угодно, лишь бы не позволить себе опуститься на дно.       От своей глупой надежды он уже излечился — хватило одной ночи. Закончив отжиматься, Кевин поднялся на ноги, готовый повторить подход с приседаниями. То, что произошло вчера, случилось против его воли — об этом нельзя было забывать ни на секунду. Стоило только дать себе слабину, как его тут же накрывало чувство вины и собственной никчемности.       Нет! Он не виноват, что тело отреагировало на прикосновения. Он не провоцировал насильника. Никто не провоцирует. Да, тело оказалось слишком уступчивым — но это было всего лишь тело. Разумом Кевин никогда не желал того, что произошло: не желал кончать, когда ему дрочит мужик, тем более с пальцем в заднем проходе. Возможно, если бы темнота не скрывала происходящее, оргазм не наступил бы ни вчера, ни днем раньше. Ублюдку тьма только помогала, спрятав то, что Кевин непременно должен был увидеть: отвратительный, уродливый порок.       Проникновение расставило все по местам: он не хотел этого. Не мог хотеть. Если бы ублюдок засунул член раньше, от его стояка не осталось бы ни следа — Кевин был в этом уверен. В него впихнули то, что едва ли не разорвало его изнутри. Кроме распирающей боли и пульсирующей, судорожно сокращающейся задницы он не чувствовал ничего. Только тошнотворное омерзение.       После, оставшись один, он долго промывал себя изнутри, направляя струи душа в свою растраханную дырку и вычищая ее пальцем. Но избавиться от ощущения, что из него вытекает чужая сперма, скапливающаяся на копчике, так и не удалось. Даже глубокой ночью Кевину все еще казалось, что та течет, хотя внутри было сухо — он раз за разом проверял. В итоге он настолько растревожил припухший анус, что постоянно просыпался: вход саднил и ныл. Казалось, внутри осталось что-то постороннее, как будто невидимка забыл из него что-то вынуть.       Когда боль, наконец, стихла, Кевин уже окончательно проснулся. В своей предрассветной мучительной бессоннице он пришел к сокрушившему выводу: в последние месяцы он слишком мало разговаривал с Богом. Вот Господь от него отвернулся и наслал свою кару. Кевин не спрашивал: за что. Он ведь на самом деле заслужил это: жизнь в Бруклине оторвала его от истин, — да и что он сделал, чтобы считать себя праведным? Он даже не пытался вернуть брата на путь истинный, просто закрывал глаза и плыл по течению. Может, именно он, Кевин, и должен был затащить его к врачам — просьбами, обманом, чем угодно. Что ж, теперь ему самому придется пройти путь искупления.       В двери щелкнул замок. Кевин не стал оборачиваться: наверняка верзила принес еду. Он успел присесть еще трижды, прежде чем до него дошло: он не слышал ни шагов, ни позвякивания посуды. Кто-то просто стоял в комнате и молча наблюдал. Кевин медленно обернулся. И хотя до заката было еще далеко, кажется, гостя он знал. Кевин судорожно сглотнул.       Невидимка перестал быть невидимым. На короткий миг Кевин замер и лишь затем развернулся к нему всем телом, дыша тяжело и ускоренно. Видеть этого человека воочию было странно и сбивало с толку. С этой минуты больше не существовало спрятанного во тьме фантома: перед ним стоял мужчина из плоти и крови.       Его внимательные глаза, не слишком темные — того же цвета, что и у них с Томом — смотрели глубоко и пристально, то ли с насмешкой, то ли с любопытством. Кевин не задавался целью представлять этого человека, не пытался додумывать детали и очертания, но все же ожидал увидеть нечто совсем иное. Он думал, что перед ним предстанет урод, обезображенный шрамами, ну или ожогами. Кому бы еще понадобилось похищать человека и трахать его в полной темноте?       Но ни того, ни другого он не наблюдал. Перед ним стоял высокий мужчина, темноволосый, в дорогом темно-сером костюме в тонкую полоску. Он выглядел ухоженно, представительно и был гораздо старше Кевина, явно лет на пятнадцать. Если бы Кевин не знал, что перед ним психопат и насильник, он без сомнений назвал бы этого человека респектабельным. Юрист, банкир, бизнесмен — внешность позволяла ему быть даже медийным. Такие вызывают восхищение и притягивают внимание публики. Уверенность и стиль — современная версия Джона Кеннеди-младшего; они даже были похожи лицами.       — Как ты, Кевин? — прозвучало низким, уже хорошо знакомым голосом.       Кевин посмотрел на него в упор: едва ли его ответ действительно требовался.       — Думаю, перед моим отъездом нам есть о чем поговорить. Мне не хотелось бы после вчерашнего оставлять тебя надолго одного, но едва ли можно изменить график, — выдержав короткую паузу, невидимка продолжил. — С другой стороны, в сложившихся обстоятельствах есть и плюсы. У тебя будет достаточно времени прийти в себя и успокоиться. Итак, первое, что мне хотелось бы прояснить: у нас был незащищенный контакт. Я слежу за своим здоровьем, тебе не о чем беспокоиться.       Прикрыв глаза, Кевин сделал глубокий, длинный вдох. Господи, его насильник не хочет, чтобы он переживал из-за отсутствия гондона? Да этот вопрос стоял в списке Кевина последним! Ему, черт возьми, есть о чем другом беспокоиться! Его поимел мужик, и это будет происходить теперь каждый раз, когда тому захочется в него всунуть. Он похищен, заперт и вообще находится неизвестно где! Да, здоровье — важная вещь, но когда твоя жизнь в руках психа и извращенца, вопросы инфекций отходят на задний план сами собой.       — Я уезжаю через несколько часов. Вероятно, мое отсутствие растянется на три недели. Как ты помнишь, я говорил, что большую часть времени буду далеко, — сообщил невидимка.       Невидимка… Как называть его теперь, Кевин не знал. Впрочем, какая, черт возьми, разница. Кевин скрипнул зубами: затянувшаяся пауза была более чем красноречивой. Несложно было понять, зачем этот человек здесь. Кевин неуверенно переступил с ноги на ногу, а затем резко взялся за край футболки и одним движением стянул ее через голову.       — Не будем оттягивать момент? — с вызовом бросил он, напоровшись на внимательный взгляд. Тот не выдавал теперь ни единой эмоции. — Я так понимаю, в блокноте записана сцена прощания? Давайте реализуем ее быстрее.       Реакции не последовало. Невидимка не сдвинулся ни на дюйм, даже не шелохнулся, просто продолжал наблюдать за ним.       — Секс между мужчинами всегда острый, но может приносить обоюдное удовольствие, — медленно проговорил он.       — Отлично. Предлагаю поторопиться.       Глядя своему насильнику в глаза, Кевин вылез из штанов, оставаясь в одном белье. Удивительно, но так он почувствовал себя менее голым и гораздо более уверенным, чем еще секунду назад в своей взмокшей от пота одежде.       — Не думаю, что сейчас ты этого хочешь.       Кевин не удержался от глухого, глупого смешка. Он просто слетел с губ — кривой и нервный.       — Не больше, чем вчера. Не сомневайтесь.       — Вчера я поспешил. Но теперь, как ты, должно быть, понял, от этого не умирают. А мне стоит взять в расчет на будущее: Господь сотворил тебя слишком соблазнительным.       Кевин не знал, что именно его толкнуло на следующий шаг. Откуда в нем взялась эта смелость — зашагать вперед, сокращая расстояние между ними. Он не анализировал: если бы начал думать, никогда бы не решился.       Онемевший от ярости кулак устремился вверх — Кевин вложил в замах все силы. Невидимка увернулся, как будто готовился к тому, что ему вот-вот врежут. Удар пришелся по касательной: подонка даже толком не задело, зато самого Кевина занесло вбок и резко дернуло назад. Плечо полыхнуло огнем. Кевин сжал зубы, чтобы не вскрикнуть.       Несколько долгих, чертовски долгих секунд ему становилось только больнее, но затем пришло резкое облегчение. Вместе с ним — свобода. Кевина снова отбросило в сторону, и он едва не врезался в кровать. Он вскинул голову, выпрямился и развернулся к ублюдку лицом.       Наверное, это было первое в его жизни такое сопротивление — то, что осознанно разорвало в нем путы беспомощности и страха. Впервые, прекрасно зная о последствиях, Кевин все равно действовал. Он не будет терпеть молча.       Все это время они смотрели друг на друга, кажется, даже не моргая. Невидимка покачал головой — он принял какое-то решение. Что ж, Кевин тоже принял свое. Он отдавал себе полный отчет: эту выходку ему не простят. Последствия настигнут, и, возможно, прямо сейчас. Пусть. Кевин сглотнул и сжал челюсти, чтобы только не застучали зубы. Он пройдет свой путь искупления, каким бы тот ни был ему уготован. Он попытался мысленно прочитать молитву, но вспомнил лишь обрывок: но избавь нас от зла.