Свобода не даром

      Горячая вода все еще мягко обволакивала кожу. Затылок тяжело опустился на прохладный бортик, держать голову прямо больше не было сил. Кевин прикрыл глаза. Новый глубокий вдох заполнил легкие влажным воздухом, а нос — запахом лаванды, теплого, умиротворяющего спокойствия. Или так пахла апатия. Его голову будто опилками набили, мыслить связно не удавалось. «Только не думай. Главное — не начинать думать. Ни о чем», — мысленно повторил Кевин, рассеянно водя ладонью по расплывшейся редкой пене.       Если бы не ванна и не горячая вода под самым подбородком, его бы всего трясло. А так подрагивали лишь ноги. Пока он шел к ней, он почти не ощущал собственных шагов, мышцы будто превратились в вату. Он вообще не чувствовал ничего — только опустошение. А как иначе после совершенного предательства? Сколько всего он только что предал! Он предал все.       Содеянное кощунство ощущалось катастрофически ясно, без примеси. Все в нем, даже колени, торчавшие из мыльной воды ярко-розовыми пятнами, выдавали позор. Кевин зажмурился и растер лицо ладонями — стыд жег щеки. Только что его драл мужик, и он даже не мог себе сказать, что его тело этому противилось. Вранье. Но почему же оно так с ним обходилось, его тело? Разве не понимало оно, что с ним делали? Что все это было грязным, греховным? Оно должно было все понимать. Кевин ведь по-прежнему не желал этого мерзкого, содомитского блуда: ни эрекции, и уж тем более — оргазма. Тогда почему тело предавало его так подло, так жестоко?       Кевин до боли сжал пальцы на коленке, — на той, которая была ярче. Теперь он даже не сможет бросить насильнику в лицо: «Отвали, урод». Теперь, если он еще рассчитывает выбраться, ему придется быть послушным и сговорчивым — что бы с ним ни делали. За миг до того, как щипание в глазах перешло в слезы, Кевин погрузился в воду с головой. Он должен взять себя в руки. Должен.              

***

             Робкий луч, прокравшись сквозь затянутое небо, упал на щеку. За ночь она утратила гладкость — Брендон лежал достаточно близко, чтобы увидеть проступившую на коже щетину. Том непременно бы уже проснулся от его взгляда, но крепкий сон Кевина позволил Брендону разглядывать его сколь угодно долго. Тот даже и не почувствовал прикосновения, когда Брендон погладил его по скуле. В свете утреннего солнца она выделялась белым пятном, слишком соблазнительным, чтобы удержаться.       Брендон продолжил осмотр. Если немного подождать, пока отрастут волосы, мальчишке можно будет сделать приличную прическу. Брендон уже знал, какую. Но на этот раз он попросит мастера не добавлять светлых прядей: Кевину такое не пойдет, будет смотреться вульгарно и дешево.       Взгляд Брендона упал на приоткрытые губы. Вчера они были совсем другими: искаженными, злыми, протестующими. Или изогнутыми в приторно-вежливых улыбках — одной из таких Тайлер удостоил его сразу после их близости и с такой же вернулся из ванной. Наверное, еще и поэтому Брендон недолюбливал поцелуи: много лжи слетает с человеческих губ, глаза куда более честны.       Впрочем, неискренность Кевина не была серьезным поводом для огорчений: притворство вполне Брендона устраивало. Пусть и преступно медленно, но сексуальная сторона его жизни все же возвращалась к равновесию, это тело снова в его распоряжении — вот что имело значение. В том, что со временем Кевин станет любовником столь же покладистым и столь же горячим, как и его брат, Брендон не сомневался.       Парень был на редкость отзывчив, вопреки всем своим табу и моральным несвободам. Брендон поймал себя на мысли, что, пожалуй, эти нелепые самозапреты ему даже отчасти нравились. Они забавляли. Но еще Брендон нашел в них источник особого, утонченного удовольствия, побуждая Тайлера их преодолевать. Побуждал или принуждал — неважно: словами, как и мальчишкой, можно было играть сколь угодно.       Вчера, когда Кевин вернулся из ванной, Брендон велел ему лечь на живот — обработать лекарством слегка пострадавший анус: когда Брендон из него выходил, колечко было раздражено.       От прикосновения его пальцев Тайлер встрепенулся.       — Тише, — Брендон надавил ему на поясницу, пресекая любые попытки трепыхаться. — Я не собираюсь входить в тебя прямо сейчас. Мазь уберет дискомфорт.       Позвоночник под его ладонью упрямо напрягся.       — Я сам.       Разумеется, Тайлер мог позаботиться о себе и без его участия, но Брендон ответил:       — Нет. Не двигайся.       Тайлер больше не спорил. Но когда тюбик вернулся на место в тумбочку, Брендон заметил на его щеках пылающий стыд. Глядя на яркий румянец, Брендон даже пожалел о том, что сам заверил мальчика: на сегодня все. Черт возьми, он хотел его снова. Но вынужден был напомнить себе о собственном обещании — не терзать это тело собственным нетерпением.       — Это естественно — заботиться о своем партнере, Кевин. Тебе не стоит меня стесняться.       И пока Тайлер не успел сменить позу, Брендон мягко вмял пальцы ему в спину. Впервые с осени Брендон чувствовал хотя бы тень удовлетворения.       За полученное удовольствие он умел благодарить. Однако будь то приличное вознаграждение или только пара минут массажа — всегда решал Брендон. Он не был жадным, но никогда не позволял шлюхам пользоваться его щедростью: дозу отмерял он сам.       Томас жил в роскошных апартаментах и в его отсутствие рассекал по ночам улицы Лондона на не менее роскошных машинах. Для Брендона не существовало дорогих вещей — в этом мире не было ничего, чего он не мог бы себе позволить. Томасу он был готов оплатить все, что требовалось: путешествия, учебу — только выбери. Но тот на многое не претендовал. Брендон поначалу думал: стратегия, — но он ошибся. Томас действительно не проявлял интереса ни к чему конкретному, даже машины были арендными — собственную заводить он не хотел, шутя, что к верности склонен только в постели.       И чего этому идиоту не хватало? Этого Брендон до сих пор не мог понять. Том мог получить от него весь мир — и все же променял свою устроенную жизнь на звонок в Алабаму.       Кевин пошевелился, перевернулся на бок — к Брендону лицом — и продолжил сопеть. Что ж, досадную ошибку Брендон больше не повторит. Этот Тайлер будет общаться исключительно с теми, кто получит его личное одобрение. Он не может снова потерять это тело по глупому недосмотру. А все остальное — придет.       Вчера вот сломалось еще одно бесполезное табу — Брендон запретил ему одеться перед сном.       — Только не говори, что всегда спал в пижаме, — хмыкнул он, когда Кевин, поднявшись с кровати, направился к креслу за бельем.       — Так и есть, — Кевин пожал плечами. — Мне некомфортно спать… ни в чем.       — Напрасно, — протянул Брендон. — Эти простыни достаточно мягкие, чтобы дать им шанс.       И Кевину довелось в этом убедиться.       Брендону не хотелось упустить момент, когда тот проснется — потискать его ленивое, разморенное отдыхом тело. Но Тайлер оказался той еще соней, и Брендону просто надоело лежать без дела.       Когда он вернулся из душа, мальчишка встретил его коротким пожеланием доброго утра. Брендон бросил взгляд на кресло, белье все еще лежало там.       — Как самочувствие? — спросил он, подходя к кровати.       — Вроде нормально.       — Выспался?       — Кажется, да.       — Я тоже прекрасно спал, — Брендон слегка улыбнулся. — Твое присутствие приносит радость.       Тайлер повторил его улыбку, но настороженные глаза, растеряв следы сонливости, выдавали его напряжение. Видимо, причиной была нагота Брендона.       — Перевернись на живот, — Брендон опустился на простыни. — Я хочу тебя осмотреть.       — Со мной все в порядке.       — Позволь и мне в этом убедиться, — настоял Брендон.       Мазь была хорошей, да и за ночь непривыкшая к проникновению плоть должна была успокоиться. Но Брендон все же решил удостовериться лично, не причинил ли он этому телу вреда, пусть даже по неосторожности.       Он не стал переворачивать застывшего мальчишку на живот — просто откинул одеяло и подхватил его под колени, приподнимая бедра. Убедившись, что все в порядке, Брендон удовлетворенно кивнул. Лицо же Кевина снова покрылось неровными красноватыми пятнами.       — Со временем ты перестанешь испытывать стыд, — сказал Брендон, проведя ладонью по задней поверхности его бедра, затем отпустил его ноги. — Скромности не место в постели. А теперь вставай и приведи себя в порядок.       Улучив момент, когда тот поднялся на ноги, Брендон шлепнул его по заднице.       — Я могу идти? — спросил Тайлер, помедлив.       — И чем скорее, тем лучше, — хмыкнул Брендон. — Твой зад слишком соблазнителен, чтобы не желать его снова.       Не отреагировав на услышанное, Тайлер направился к ванной. Уже на пороге Брендон его окликнул.       — Ты мне нравишься, мальчик, — произнес он, когда тот обернулся.       За дверью зашумела вода. Он откинул голову на подушку. Черт возьми, а он ведь не лгал — несмотря на то, что Кевин Тайлер был самым необычным любовником за всю его жизнь. Собственное решение привезти его сюда отдавало чем-то варварским, как в древних племенах, какие тут симпатии? Впрочем, аналогии волновали Брендона мало — если не сказать, что не волновали вовсе. Он так скучал по этому телу, а теперь он вновь обрел желаемое — в этом и заключалась своя перчинка.       В столовую они спустились в тишине. Кевин занял свое место и сразу приступил к еде: апельсиновый сок, яйца, свежие овощи. Особого внимания удостоился мясной паштет — Тайлер накинулся на него так, будто не ел целые сутки. Даже перестал следить за прислугой, прежде ловя каждый взгляд и движение.       — Почему журналистика, Кевин? — спросил Брендон, потягивая кофе.       — Люблю ворошить чужое белье, — хмыкнул тот.       — Сомневаюсь, что в мотивационном письме для учебного заведения ты написал именно это.       — Писал о важности свободы слова и независимой журналистики.       — Ты в это веришь?       — Некоторое время назад — да.       — Что изменилось?       — Понимание, что гораздо важнее — иметь ключ от нужной тебе двери.       — А если допустить, что за этой дверью хуже, чем перед ней? — спросил Брендон. — Для чего тогда ключ?       Кевин поднял на него глаза, дожевывая кусочек багета.       — А если нет? Как узнать, пока не откроешь?       — Например, поверить тем, кто уже побывал за ней и честно рассказал.       — Журналист верит либо фактам, либо своим глазам, — спокойно ответил Тайлер. — Не стоит слепо верить тому, что говорят люди.       — Допустим. Давай разберем вчерашнее, — Брендон чуть улыбнулся. — Тебе было хорошо. У тебя случился оргазм, твое тело получило удовольствие. Это факт. И даже больше: ты не просто наблюдал событие своими глазами, ты был его участником. Но некоторые люди скажут, что это неправильно. Так кому поверит журналист?       Кевин кривовато усмехнулся. Он уже понял, в какую ловушку угодил. Брендон тем временем продолжил:       — Я могу себе позволить превратить твою жизнь в сказку, о которой большинство людей и мечтать не решаются, — сказал он. — Подумай над этим хорошенько.       — Похоже, вы тоже подбираете ключ от нужной двери, — заметил Кевин. — Или я что-то неправильно понимаю?       — Я рад прогрессу, которого мы достигли. Но мне бы не хотелось, чтобы ты считал себя пленником. Текущую ситуацию правильнее воспринимать как взаимовыгодную сделку. Тем более что нет никаких объективных причин ее не заключать.       Кевин промолчал. Но не опустил, по обыкновению, глаза в тарелку. На этот раз он смотрел на Брендона внимательно и неотрывно, но даже без прежней настороженности. Скорее, в его взгляде читался интерес — что же он услышит дальше.       — Я не собираюсь тебя покупать, Кевин, — спокойно произнес Брендон. — Ты и так находишься в моем распоряжении и полностью зависишь от меня. Я говорю это не для того, чтобы унизить тебя или продемонстрировать власть. Ни то, ни другое мне не нужно, поверь. Просто хочу, чтобы ты понял: в твоих обстоятельствах есть и выгодные стороны. Ты их пока не видишь в силу некоторых причин, но они есть. Я лишь хочу до тебя их донести. Если мы сумеем прийти к полноценному соглашению, — выделил Брендон,— границы этого дома, пусть и большого, существенно расширятся.       — Суть я понял. Но условия, кажется, упустил, — Кевин слегка свел брови.       — Готовность к обучению.       — К обучению?       — Без сомнений, вчерашний секс был и для меня ярким, — сказал Брендон. При этих словах щеки Кевина снова покраснели. — Но мои предпочтения не сводятся к одному лишь проникновению. Этого недостаточно.       — Что вы имеете в виду?       — Ничего опасного. Ролевые игры. Ничего, что причиняет увечья.       — Мне нарядиться девочкой? Изобразить собачку? Или притвориться тинейджером? — съерничал Кевин. Судя по тону, все перечисленное казалось ему смешным и нелепым — чем-то, что практикуют лишь люди исключительно с психическими отклонениями.       — Как ты понимаешь, я могу позволить себе любую девочку, любую собачку и любого тинейджера, — ровно ответил Брендон. — И тебя — в любой из этих ролей. Но меня интересует другое.       Взгляд Кевина заполнился недоумением. Его невысказанный вопрос Брендон не оставил без ответа.       — Полный контроль над телом. Абсолютное подчинение. Со временем ты узнаешь, что стоит за этими словами. Самое важное для тебя сейчас — учиться доверять мне в постели, — сообщил он. — Как я уже сказал, я не причиню тебе вреда. Возможно, с этим разговором я немного забежал вперед, но не хочу, чтобы ты потом делал удивленное лицо — будто я не предупредил.              

***

             Время до обеда заняла прогулка. Погода шла на похолодание, но прогретый солнцем воздух не давал замерзнуть. Да и новый комплект одежды, появившийся на вешалках его гардероба, был таким же теплым и удобным, как и вчерашний.       Свежий воздух проветрил мозги и принес в душу Кевина немного спокойствия. Сердце уже не стучало столь тревожно, как это было за завтраком. Абсолютный контроль — что чертов псих имел в виду? Кевин не понимал. Но и не сомневался, что в скором времени узнает это на собственной шкуре. Кевин бросил на невидимку осторожный взгляд — незаметно наблюдая за ним исподтишка.       Вместе они двигались по знакомому маршруту, удаляясь от особняка в сторону леса. Странно, но сейчас, шагая рядом, Кевин не чувствовал исходящей от этого человека опасности. Должен был, то этого не происходило. По правде говоря, за пределами постели психом невидимка даже и не выглядел.       Где-то на полпути обратно к дому невидимка спросил:       — Как ты относишься к утренним пробежкам?       — Нормально, — Кевин пожал плечами.       — Отлично, думаю, завтра будет удобно.       Кевин коротко кивнул: завтра — так завтра.       После обеда Кевин мог свободно передвигаться по дому — невидимка извинился и сообщил, что ему требуется время заняться рабочими делами. Но идти Кевину было словно некуда: не шататься же бесцельно по коридорам. Засев в своей новой комнате, он погрузился в чтение. Занятие оказалось спасительным. Он не знал, была ли установлена и здесь камера; вполне возможно, что он просто не видел ее. Но если она есть, его поведение не должно было вызывать подозрений.       Он согласен на сделку: вот что невидимка должен в нем видеть. И даже больше: он не просто согласен, он хочет всего этого. Надо — он будет изображать собачку. Надо — раздвинет ноги. А после — ляжет спать голым, если тому так хочется.       Кевину был даже вынужден признать: спать без одежды оказалось действительно удобно. Тепло одеяла обволакивало сразу тело, без мешающих тряпок, и кожа чувствовала всю мягкость и гладкость простыни. Ему понравилось.       И это стало даже не единственным, за что в иных обстоятельствах невидимку стоило бы поблагодарить. Вчера, когда тот намазал его зад лекарством, Кевин был готов сгореть со стыда, это ведь было даже хуже, чем секс с ним — куда постыднее. Но мазь стала спасительным облегчением. Дискомфорт исчез уже ночью, а утро и вовсе оказалось безболезненным: нужду Кевин справил без проблем. Он не знал, будет ли больно, когда вечером его снова захотят трахнуть, но если и будет — в конце концов, он это заслужил: путь искупления всегда приносит страдания. На то он, в конце концов, и путь искупления.       В новой комнате появились не только книги и нижнее белье — добавилась еще одна деталь. Кевин заметил ее только после ужина. Часы.       В первые дни похищения он о них мечтал — хотя бы знать, сколько времени его держат взаперти. Теперь же едва ли они радовали. Минутная стрелка гипнотизировала: Кевин то и дело всматривался в ее изменившееся положение. Невидимка ждет его через два часа. Через час. Совсем недавно оставалось еще минут сорок. Теперь — лишь четверть часа. Начиная с этого момента, текучие минуты и вовсе превратились в медленную, изощренную пытку. Кевин не мог не думать ни о чем, кроме одного: что ждет его дальше? Он был полностью готов принять волю Господа, со всем смирением, но не думать о новом унижении не получалось.       Кевин закрыл книгу, мысленно отметив страницу, на которой остановился: сто пятнадцатая. Он читал быстро, да и сама книга оказалась интересной. Он обязательно вернется к ней завтра. Помедлив, Кевин поднялся с кровати.       В высоком зеркале у шкафа он видел себя в полный рост. Но все, что он видел — свой взволнованный взгляд, на грани паники. Он спрятал лицо в ладонях: нельзя выходить отсюда таким. Успокоиться надо немедленно, прямо сейчас, тем более что часы уже показывали без десяти.       Надо ли ему было сходить в душ, Кевин не знал. Не знал, в какой одежде появиться, да и нужна ли вообще хоть какая. Рассудив, что раздеваться придется в любом случае, Кевин стянул с себя футболку. Хотя бы сделает это сам, наедине с собой, а не под чужим пристальным взором, от которого по спине то и дело бегали мурашки. За футболкой последовали штаны, затем — белье. За то время, пока он пробыл здесь, Кевин уже и отвык носить трусы — и тем более такие, почти девчачьи. Обычно он носил боксеры или даже хлопковые шорты.       Дождавшись, пока до восьми останется минута, Кевин выключил свет и вошел в смежную комнату. Дверь в спальню невидимки была открыта: тот уже сидел на кровати, к нему спиной. Медлить Кевин не стал и сразу направился к постели. Невидимка обернулся — Кевину не хватило несколько шагов, чтобы приблизиться к нему не под пристальным, душным взглядом.       На мгновение на лице невидимки отразилось удивление — на его наготу, затем уголки губ приподнялись. Кевин остановился прямо напротив него, но переступил с ноги на ногу не совсем уверенно. Он вдруг почувствовал себя даже не голым — вообще без кожи.       — Начало вечера прекрасно, — услышал он. Невидимка глядел на него не мигая, словно щупая глазами.       Кевин выдавил едва заметный кивок.       — Мне вас раздеть? — спросил он, пытаясь угадать, что от него требуется. Невидимка ведь был одет — в тот же свитер и брюки, что и за обедом.       — Пока не надо. Сядь рядом, Кевин.       От кровати его отделяло всего ничего — пара шагов, — но они тянулись, словно та самая минутная стрелка: медленно, неотвратимо. Кевин зачем-то их отсчитал. Два. Один. Когда остался ноль, невидимка взял его руку в свою. Его горячие губы прижались к запястью Кевина и короткими поцелуями прошли до кончиков пальцев — а вот это была уже настоящая пытка.       — То, что произойдет, не для того, чтобы обидеть или унизить тебя, — невидимко проговорил низким, бархатистым голосом, почти ласково. — Это всего лишь способ доставить друг другу наслаждение.       — Что вы хотите? — нервно выдал Кевин. — То есть… что требуется от меня?       Ответа он не получил. Рука на его запястье потянула вниз, и как только Кевин сел на простынь, ладонь скользнула по шее и остановилась, легонько сжав горло. Удерживая его затылок, невидимка прижался губами к его скуле. Кевин прикрыл глаза: как жаль, что на этот раз его глаза не были завязаны, повязка бы стала спасением — он не хотел ничего видеть.       Облизав его лицо, невидимка повалил его на матрас. Сам лег рядом, вплотную. Кевина вновь обволок древесный запах; кажется, этот запах он будет вспоминать с содроганием даже на смертном одре.       Кевин зажмурился — позволил себе это, ведь за ним теперь никто не мог следить. Невидимка был занят его телом, неспешно целовал его грудь. Кевин охнул: сосок пронзило резкое, острое ощущение, затем стало влажно — язык зализывал укус, вызывая под кожей легкое щекотание. И это щекотание медленно утекало вниз, собираясь почему-то у пупка. Началось. Кевин сомкнул губы плотнее — лишь бы не издать ни звука.       Ладонь опустилась к паху, орудуя там настойчиво и вместе с тем неторопливо, размеренно, зная наверняка, что делает. Она была странно, необъяснимо горячей, будто пламя исходило не от чужого тела, а изнутри него самого. Кевин с замиранием сердца подумал: а если этот жар — его собственный?       Он до боли закусил губу — с каждой секундой он ощущал эти касания все острее, а себя — все более беспомощным: его член уже начал крепнуть. Кевин еле-еле подавил приступ отвращения. Господи, за что? Почему это так быстро? Его тело отвечало, уступало, плоть снова предавала дух — и Кевин ее презирал. Ненавидел даже.       Он почувствовал, как вина тяжело легла на грудь, будто могильная плита. В тот миг ему показалось, что даже Господь от него отвернулся. Да как он вообще мог надеяться на Его милость, если был настолько грешен? Проклятое тело само толкнулось бедрами, подалось навстречу ладони.       — Твое тело создано для ласк, — шепнул невидимка. — Меня возбуждает твоя чувственность.       После этих слов невидимка скользнул языком в его ухо. Смешно, но от этого Кевина всегда бросало в дрожь. Однажды дурачась, Том, — рассказывая, как на него накинулась девчонка, — сделал точно так же, решив продемонстрировать события в школьном туалете с максимальной точностью. Брат заявил, что ничего противнее с ним не случалось. А вот Кевина тогда словно охватила лихорадка. Ничего противного он не чувствовал — все было наоборот. И насколько он помнил, тогда у него даже немного привстал.       — Я не стану тебя связывать, — сказал невидимка, отстраняясь. — Сегодня ты будешь контролировать свое тело сам. Раздвинь ноги.       Невидимка раздевался сам, — на этот раз помощи ему не потребовалось, — а когда снова устроился рядом на простынях, его возбужденный ствол уперся Кевину в бедро. Твердый, тяжелый, готовясь доказать свое. Но сам невидимка словно бы себя сдерживал — облапил его тело, покружил кистью у пупка и задержал руку в паху, в волосах, словно перебирать их пальцами было для него удовольствием. Последовавший шлепок по ляжке стал сигналом согнуть колени, и Кевин едва ли не с благодарностью подумал, что ни на потолке, ни по бокам от кровати не было зеркал — какой же позор.       Но невидимка считал иначе. Даже эта поза оказалась для его извращенной, больной души недостаточно развратной. Запястье Кевина сдвинулось в сторону, а нога прижалась к груди. Кажется, будь воля невидимки, он бы Кевина наизнанку вывернул. Сердце забилось протестующе, враждебно — благо, он не видел себя со стороны! Мог только представить, насколько отвратительно выглядит происходящее. И насколько отвратителен он сам.       Ну чего этому человеку не хватало? Он не был ни стариком, ни уродом. Неужели не нашлось никакого молодого пидора, кто повелся хотя бы на деньги? Ну что, что ему надо от него, Кевина?       Пальцы невидимки тем временем требовательно надавили на губы. Еще миг — и они лежали у Кевина уже на языке. Кевин поперхнулся и мотнул головой, — удивительно, как его еще не стошнило, — но оставлять его рот в покое невидимка явно не собирался. Не вынимая пальцы, он начал наглаживать Кевину то член, то живот. То прищипывал соски, то скользил между ягодиц, то и дело задерживая руку на входе. При каждой такой остановке Кевин тревожно зажимался, ожидая вторжения, но вторжения не происходило — ни одной попытки проникнуть пальцами в его зад.       Так длилось довольно долго, пока невидимка не уложил его поперек кровати, так что голова свисала назад. Сам он вылез из постели и обошел Кевина сзади, положив руки на его беззащитное горло.       — Открой рот.       Раздался стон — короткий и глухой, затем по губам Кевина скользнуло гладкое и тяжелое. Оно заполнило его рот и достало до горла. Член. Это был чертов мужской член. Его разложенные в стороны руки вдавило в простыни. Вжимая локти в матрас, невидимка продвинулся дальше, погружаясь в его судорожно сопротивляющееся горло — все глубже и глубже.       — Дыши, — приказал он. — Дыши носом.       Кевину казалось, это никогда не закончится. Член во рту казался бесконечно длинным — как он только умещался в его заднице? Еще немного — и он задохнется. Кевина едва не вывернуло наизнанку. Из глаз хлынули слезы, он зашелся в кашле, но из горла вырывались лишь рваные хрипы. Кевин принялся мычать и судорожно вырываться, его охватила паника — еще немного и он задохнется или захлебнется, его ведь вот-вот стошнит.       — Он большой, знаю. Но глубже я не войду, — услышал он сквозь спазмы. Выплюнуть, выкашлять из горла эту мерзость никак не получалось. — Ты сможешь это сделать, Кевин. И ты сделаешь. Ты меня слышишь?       Пощечина вынудила Кевина открыть глаза и моргнуть: да слышит он! Не надо бить!       — Хорошо, — невидимка кивнул. — Да, вот так, — подбодрил он. — Я не стану двигаться, пока ты не расслабишься.       Кевин не знал, сколько времени прошло, прежде чем рвотные спазмы стали реже. Казалось, целая вечность. И в этой вечности легче было бы потерять сознание, или и вовсе задохнуться, чем признать то, чему его тело отчаянно училось — дышать, с членом в глотке, когда воздух будто застревает еще на полпути в бронхах. Осознание своего положения было невыносимо, а он даже не мог стереть с лица жгучие слезы унижения. К чему приноравливалось его тело на этот раз? Зачем снова принимало то, чего в нем никогда не было и не должно было быть?       Во рту появилось движение — ровное, мерное: плоть заскользила по языку. Чужое тело пыталось его убедить в неизбежности — что именно так быть и должно. Кевин вдруг ощутил неправильное, обманчивое облегчение: если не сопротивляться, если уступить, то и тошнота отступала.       И будто это почувствовав, невидимка начал двигаться короче, быстрее. По мере того, как он наращивал темп, Кевина захлестывало уничтожающим осознанием: мужик имеет его в рот. На шее усилился захват — наверняка невидимка даже чувствовал, как под пальцами двигается его член… Нет, Кевин не мог такое терпеть. Так ведь нельзя… Нельзя! В желудке скрутился тугой ком — протестовала душа. Справиться с собой он не успел, горло уже перехватило новым спазмом. Он хотел вырваться, сделать хоть что-то — но пальцы лишь беспомощно вцепились в таранящие бедра, пытаясь остановить то, что уже давно вышло за пределы мыслимого.       И он наконец всхлипнул — грудью, горло, ртом — снова свободно! Кевин жадно схватил воздух, но всего глоток — в глазах все вдруг сотряслось. Секундой позже заныла щека. Нет, обе челюсти. Зажмурившись, Кевин застонал, готовясь к новой пощечине.       Но ее не последовало. Кевина лишь подхватило под колени.       — Никогда! Никогда не смей меня останавливать! — невидимка рыкнул на ухо, прежде чем отдать новый, непонятный приказ: слов Кевин не разобрал.       А невидимка повторять не стал — согнул его тело пополам. Раздалось два жгучих шлепка, по одному на каждую ягодицу. Кожу запекло, но боль перебило другое: что-то мягкое и влажное коснулось его ануса и проскользнуло внутрь — что-то небольшое, юркое, изворотливое.       Язык.       В мозгу прогремел взрыв — раскатистым каскадом: как? зачем? грязь! Кевин в ужасе распахнул глаза. Сколь отвратительным было происходящее, сколь нечистым! В этом адском пекле он задыхался! В нем горело все, до единой клетки и вместе с телом — и душа. Стиснув зубы, Кевин беспомощно взвыл.       — Хватит! — закричал он, не выдержав. — Хватит! Неужели ты не понимаешь? Я… Я не могу так!       Невидимка его услышал и медленно поднял голову. Кевин, захлебываясь слезами, торопливо отполз назад, по простыне — та скомкалась под его позвоночником. Он не знал, чем именно был движим в следующие секунды — не думал, не соображал. Но что-то нормальное должно было произойти, хоть что-то человеческое, чтобы разбавить этот адский порок. Он резко подался вперед — навстречу губам — и прильнул к ним, жадно обхватив своими.       Он любил целоваться. Всегда любил. Девчонкам, как он догадывался, его поцелуи нравились. В старших классах он даже получил валентинку: «Мальчику, от чьих губ в животе бабочки».       В нахлынувшем отчаянии он схватил невидимку за затылок. В голову пришла нелепая мысль: волосы у того должны быть жесткими — но почему-то оказались удивительно мягкими. Кевин укусил его за нижнюю губу. С девчонками он себе такого не позволял, но когда так делали ему, это заводило.       Кевина вдруг отбросило на простыни. Невидимка смотрел на него так, что Кевин зажмурился. Пожалуйста, не надо больше оплеух! Не нужно! Он больше так не будет. Кевин торопливо закрыл лицо руками.       Целую вечность не происходило ничего, пока Кевин опасливо отвел руку от лица — он не мог прятаться бесконечно.       Невидимка глазел на него, не мигая. Кевин так и думал: его липкий взгляд он чувствовал кожей.       Но удара не случилось — случилось нечто похуже. Невидимка снова устремился лицом к его паху. Ну нет! Нет же! Он же просил! Кевин отчаянно затрепыхался.       Там, внизу, его плоть уже погрузили во что-то влажное, теплое, так глубоко, до корня. Кевин попытался свести колени, но невидимка развел их в стороны — еще шире, чем даже было до его нелепой попытки.       И Кевин сдался. Он больше не мог сопротивляться — ни крепким, безжалостным рукам, ни жаркому рту, который не давал ни секунды передышки. Кевин мог только едва дышать — тихо постанывать, пока капля за каплей, невидимка сцеживал его грех.       Обрушившийся оргазм оглушил. Кевина выгнуло в немой, долгий крик — на голос не осталось сил. Открыть глаза — тоже. Кое-как он расслышал глухой стон. Вместе с этим звуком на его лицо брызнуло теплым. Пальцы размазали это по щекам. Скользкие и солоноватые они снова оказались у Кевина на языке. Кевин их облизал, не ощущая вкуса. Правильно? Это он должен был сделать?       Где-то на задворках сознания он понимал: он лижет с рук семя мужчины, — но происходящее вдруг перестало его волновать. В эту минуту он был согласным на что угодно, лишь бы только от него отстали и не мешали плыть куда-то далеко, где было так неописуемо, немыслимо тихо. Что же это такое, если не то самое, божественное, блаженство? Спустя минуту Кевин уже провалился в сон. Резко и сразу глубоко, как если бы кто-то ввел его в гипноз.