Свобода не даром

      — Благодаря нашему консенсусу твоя семья сейчас в безопасности, — Брендон ослабил галстук.       — Будете теперь всякий раз ими шантажировать? — Тайлер пробуравил его взглядом.       — Зачем? — Брендон сделал шаг ближе. — Не похоже, чтобы тебе требовались напоминания.       Покосившись на кровать, Тайлер резко отшатнулся, будто это было логово зверя.       — Я не могу… Мне нужно время, — судорожно выдохнул он. — Побыть одному.       — Нет.       — Господи, да почему?! Я же принял условия! — сорвался Тайлер. — Поимеешь меня через сраные полчаса!       Его искривленные губы исказили все лицо — неужели он просит о чем-то невозможном?       — Я не намерен бездарно тратить тридцать минут, пока ты будешь рвать на себе волосы, — ровно сказал Брендон.       Он знал цену таким звонкам — и, разумеется, не собирался рисковать. К тому же у него было отличное средство от семейных трагедий.       Но свою трагедию Тайлер, похоже, решил доиграть. Он зажмурился, сведя брови острым углом. Его побледневшее лицо напоминало теперь отлитое из воска — удивительно точно воскресив в памяти лицо Тома, каким Брендон видел его в последний раз.       Брендон разгладил пальцем складку на его переносице.       — В том, что тебе не нравится наш секс — ты себя убеждаешь когда? — спросил он. — Когда кончаешь в мой рот или елозя на мне?       Тайлер распахнул глаза. Электрический свет блеснул в зрачках золотистыми, негодующими бликами.       — Хочешь, чтобы я сгорел в аду? — усмехнулся Брендон. — Можешь лгать сколько угодно. Но ты хочешь, чтобы я тебя трахал.       Лицо Тайлера пошло пятнами — не стыда, не смущения. Это были отметины гнева. Брендон погладил одно из них пальцем — самое яркое, под скулой.       — Те несколько раз, которые ты провел в моей постели, ты возбуждался сам. По своей воле, — продолжил он. — Предположу, твоя ханжеская натура оценила мои «извращения». Так что убери эту гримасу мученика. Твое лицемерие начинает утомлять.       Галстук он снял на ходу, по пути в гардеробную. Нарастающее раздражение застучало в висках. Да, звонок в Алабаму избавил от шума и лишних проблем, но идея дать Кевину телефон с самого начала не вызывала у него одобрения и казалась ошибкой. Его свободные вечера можно было пересчитать по пальцам, и теперь один из них сгорел впустую из-за уступки Андерсону. Проклятье.       Переодевшись в халат, Брендон вернулся в спальню. Тайлер ждал его на том же месте — словно прирос к полу.       — Что теперь? — спросил он нервно, сдерживая дрожь в голосе. — Что мне делать?       Брендон взглянул на него коротко, с презрением, и направился к стеллажу с книгами.       — Раздевайся и ложись в кровать, — сухо бросил он.       Он вытянул первую попавшуюся книгу. Оставив гореть лишь один ночник, Брендон устроился в кресле и начал читать.       Зашуршало одеяло. Брендон перевернул страницу. Через несколько минут из постели донеслось тихое:       — Не тяните.       — Спи, — ответил он скупо, не поднимая глаз от книги.       — Но ты же… Вы сами сказали, что…       Слова оборвались, напряженное дыхание заполнило комнату. Брендон не обращал внимания. Долго еще Тайлер будет изображать из себя жертву?       Покончив с главой, он закрыл книгу. Настенные часы показывали почти девять, а утром предстоял ранний подъем. Брендон разделся. Кровать была приятно нагрета.       Тайлер лежал спиной к нему, натянув одеяло по шею. Спал. Некоторое время Брендон просто наблюдал, затем запустил пальцы в его волосы. Ему нравилось их трогать — мягкие, послушные. Вскоре длина позволит держать их в кулаке. В голове уже мелькнула мысль о том, какой ошейник Тайлеру подойдет: тонкая, гладкая полоска, такая же мягкая, как кожа на шее.       Брендон выдохнул. Тишина комнаты усмирила его. Час назад он был на грани, готовый наказать Тайлера за сорванный вечер — пороть его до визга и слез. Но мягкий свет ночника и ровное дыхание рядом под боком сделали свое дело.       Брендон лениво отвел руку, выключил свет и устроился на подушке, укрывшись по пояс.       — Поговори со мной, — раздалось в темноте.       — Ты ведь спал.       — Нет.       — И о чем с тобой говорить?       — О чем угодно.       — Демократы или республиканцы? — Брендон выхватил из темноты силуэт.       — Что?       — Какая партия? Ты ведь голосуешь? — Брендон перекатился на бок.       Часы на стене отсчитывали секунды.       — Где я? — наконец спросил Тайлер.       Брендон промолчал. Ему не хотелось отвечать в темноте, когда лица не видно. Конечно, он не собирался держать Тайлера в Саут-Йоркшире годами, но если и представлял этот разговор, то совсем иначе.       — Пожалуйста… скажи мне, — настаивал Тайлер.       — В Великобритании, — произнес Брендон, помедлив.       — Как я сюда попал?       — Частным рейсом.       За окном поднялся ветер.       — Почему я?       — Я хочу тебя. Поэтому.       — Мы случайно встретились на улице? Вы в Англии? А я — в Нью-Йорке?       — Не совсем так.       — Тогда как?       Брендон промолчал. Комнату осветило яркое, белое — молния. За раскатом грома забарабанило по стеклам.       — Демократы, — голос Тайлера нарушил тишину.       — Неожиданно.       — Вы тоже получили честный ответ.       Иронию Брендон оценил.       

      ***

             Бежать по мокрой траве было скользко, и он едва не упал, но на вымощенную аллею Кевин не вернулся. Когда представится шанс отсюда удрать, вряд ли его будет ждать дорожка со специальным покрытием и пологим спуском. Он застегнул толстовку под горло и ускорился.       Его не хватило надолго: ледяной ветер сбивал дыхание, приходилось останавливаться, вытирать глаза рукавом. Слезы мешали видеть дорогу — пару раз он забегал прямо в лужу и уже промочил левый кроссовок. Первый круг был позади, можно было бы вернуться, — ночь выдалась промозглой, и погода явно шла на похолодание. Но Кевин решил пойти на второй, срезав на повороте.       Даже если снова пойдет дождь — не страшно, лишь бы не ледяной. На любой другой, хоть на ливень, было плевать. Обратно в комнату не хотелось: пробежка на воздухе прояснила голову. Подавленность, с которой он проснулся, наконец отступала. Он мог хотя бы собраться с мыслями.       Сегодня было двадцать четвертое ноября. Будь он в Нью-Йорке, едва бы за спешкой и суетой заметил, как подкралась зима.       Но здесь все ощущалось иначе: будто между ним теперешним и жизнью в Бруклине пролегли годы. Он все еще не до конца осознавал, что от дома, настоящего дома, теперь его отделяет океан. Если, конечно, верить словам невидимки.       Впрочем, не верить повода не было. Частный рейс объяснял многое: и как он оказался здесь без сознания, и почему его единственный шанс на помощь был не более чем пустой иллюзией.       Он был в руках не просто сбрендившего от капризов толстосума. У невидимки были ресурсы убирать ненужных людей. Много у кого еще есть такие? Нет. А он — идиот. Мало того что угодил в передрягу сам, так еще и подставил всю семью. Придурок.       Порыв ветра ударил в лицо, он сбросил скорость, но не остановился, выравнивая дыхание на бегу. Стоит дать слабину — и накроет: поводов было хоть отбавляй.       «Только не отчаивайся. Они не стоят того», — повторил Кевин одними губами. Эти слова он слышал сегодня — от Тома, во сне. Тот был рядом. Брат говорил много, долго — болтал без умолку, а Кевин все слушал и слушал, боясь перебить. Произнеси он хоть звук — и Том исчезнет, как исчез из его жизни три года назад.       Во сне Кевин страшился именно этого — что Том уйдет. Проснувшись, он уже не помнил, о чем шел разговор, но помнил, как хотел спросить, кто такие «они». Не понимал, кого брат имеет в виду. Все же спросил — но Том, не ответив, просто поцеловал его в плечо.       Кевин распахнул глаза. Первые секунды он не сообразил, где находится, куда делась та комната, где он только что сидел с Томом, — да и было ли вообще все это на самом деле. Он увидел чужую спину. Не заметив, что Кевин проснулся, невидимка встал с кровати. Кевин поспешно прикрыл глаза: ему было не до вежливых «доброе утро». Утро не было добрым, сон оставил на душе тягостный осадок.       Он скучал. Кевину было сложно в этом признаваться, но черт возьми, как же он тосковал по Тому. Он понял это еще вчера — когда назвал Тома никем. Разве был Том никем? Конечно, нет. Том был его братом.       А может, тоска пришла раньше — когда он говорил с матерью. Утром, под душем, он вновь и вновь прокручивал их разговор и все яснее чувствовал, как больно кололи ее слова — те самые, о беременности. Словно Тома и вовсе не существовало. А ведь Том любил ее. Они оба всегда ее любили.       В горле встал ком. Мать не просто вычеркнула сына из жизни — она стерла даже память о нем. А он… сам он просто промолчал. Теперь Кевин чувствовал досаду, злость — и на мать, и на себя, но сильнее всего — страх.       Он никогда, никогда в жизни не расскажет ей, что с ним случилось. Единственный, кто может понять, — Том. И тут Кевина снова охватил страх — настоящий ужас: а вдруг брат не захочет иметь с ним дела? Не простит? Что, если тот звонок в августе уже стал точкой невозврата?       Он мотнул головой: нет, он наладит общение. Во что бы то ни стало. Будет пытаться столько, сколько потребуется. Исправить нельзя только смерть — только она перечеркивает все. Но раз они оба живы, значит, все остальное еще можно поправить. Времени хватит.       Кевин перешел на трусцу. Каким же глупым он был — не только эти три года. Взять хотя бы утро: ведь можно было бежать и не против ветра.       — Прости меня… пожалуйста, прости, — выдохнул он в новый шквальный порыв.       Обежав особняк по второму кругу, Кевин сбавил темп и перешел на шаг. Он обернулся — резко, будто на громкий звук. На краю дорожки стоял мужчина, высокий, лет сорока, и смотрел прямо на него. Всего несколько секунд — и скрылся в доме.       Не от ветра, а от его взгляда Кевина бросило в озноб: в этих глазах не было ни удивления, ни любопытства. Этот человек знал, что увидит. И знал — кого.       За завтраком Кевин не находил себе места. Кто это такой и зачем здесь? Кто-то, кто знал о его нахождении в этом доме — невидимка не боялся звать его в гости. В голову вломились сразу два объяснения. Первое — мужчина работает на невидимку. Второе — невидимка решил… У Кевина пробежали по спине мурашки. Невидимка планирует уложить его в постель еще с этим мужиком. Решил так проучить.       Кевин поспешил себе напомнить, что говорил невидимка: других не будет — никого. Но не поддаваться панике не получалось. Он идиот. Еще вчера утром он ведь клялся себе, что не будет больше «королевой драмы». Что на него нашло к ночи?       Или это пока только предупреждение? Знай свое место и цени, что есть? Иначе… Кевина прошибло в пот. Господи, только не надо никого других, пожалуйста, взмолился Кевин.       Обед он ел один. Видимо, невидимка обедал с гостем. Оставалось надеяться, что решали они не его судьбу.       К ужину Кевин уже весь извелся. Верзила сказал спускаться: его ждут. Кевин вошел в столовую, первое, что сделал — бросил взгляд на стол. Сервировка была на двоих. Значит, гость уехал — от сердца немного отлегло. А вдруг нет? Сердце забилось с удвоенной силой и тревогой. Может, его отправили сначала поужинать вместе с тем мужиком — а после… Кевин сглотнул.       Кто-то вошел в столовую. На звук шагов Кевин немедленно обернулся.       — Прости, день выдался незапланированно насыщенным, — сказал невидимка. Он прошел к столу, как ни в чем не бывало, и занял свое место. — Присаживайся. Блюда подадут через пару минут.       Кевин опустился на стул.       — Гость уехал? — решился он спросить.       — Сразу после обеда, — кивнул невидимка. Он не был удивлен вопросу, о случайной встрече знал.       Когда подали еду, желудок Кевина болезненно скрутило. От волнения он почти ничего не съел днем, и теперь это напомнило о себе протяжным урчанием.       — Я не догадался распорядиться, чтобы ее запекли целиком, — сказал невидимка. — Но все же лучше, чем ничего.       — Это что, индейка? — Кевин озадаченно посмотрел на поданные кусочки, кажется, приготовленные на гриле.       — Ты как будто удивлен.       — Немного, — честно признался он, наблюдая, как прислуга наполняет бокалы вином. На этот раз Кевин не стал отказываться, ему нужно было хоть немного расслабиться. — Я не думал, что здесь этот день тоже празднуют. Это же американский праздник.       — Так уж вышло, что в моем доме живет американец, — невидимка слегка улыбнулся.       — В таком случае… я могу помолиться?       — Если тебе этого хочется.       — Мы можем сделать это вместе, — осторожно предложил Кевин.       — Спасибо. Но я воздержусь.       Сложив руки в молитвенном смирении, Кевин прикрыл глаза. Всевышнего стоило поблагодарить за этот вечер, пусть даже он проводил его не с теми людьми и не в том месте. Поблагодарить стоило за испытания духа. И за уроки, которые ему приходится учить, хотя с последним было сложнее всего. Наверное, если бы Кевин до конца понимал замысел Его, ему было бы легче все это принять.       Минуты тишины текли медленно. Кевин перебирал в памяти все хорошее, что в его жизни когда-либо было. Все то, о чем когда-либо желал. Когда-нибудь его мечты исполнятся — он надеялся. Хотя, конечно, учитывая его злоключения, молитва больше походила на кредитную заявку, когда молящийся — полный банкрот.       — Иисус, должно быть, в восторге, — раздалось негромко из тишины.       Кевин открыл глаза.       — Я благодарил Его за ужин и теплую постель. Что-то не так?       — Рад выступить услужливым посредником.       Кевин прикипел к нему возмущенным взглядом, но затем опустил глаза: глупо было рассчитывать на понимание. Те, в ком не найдется ничего святого, всегда оскорбят то, что свято для других. Всегда.       — Не обижайся, Кевин, — невидимка чуть усмехнулся. — Это всего лишь шутка.       Кевину хотелось ответить, что не над всем можно потешаться. Но он промолчал: разве мог он что-то доказать такому богохульнику и грешнику? Да он и не хотел. Почему он должен спасать чужие души? Он вовсе не обязан. Этот человек не был ему ближним. Они не приходились друг другу ни родней, ни друзьями. Ни даже соседями, о ком можно было побеспокоиться. Это был его похититель. Насильник. И он — последний, о чьей горящей в аду душе Кевин стал бы сожалеть. Наоборот. Он с радостью помолится о том, чтобы для этого извращенца котел натопили горячее.       Кевин взял в руки бокал и сделал глоток вина.       — С праздником, — невидимка отсалютовал ему своим. — Но вообще — за тебя.       Они молча приступили к еде. Мысли Кевина, точнее тот хаос, во что они превращались, напоминали взбесившийся рой пчел. Будто кто-то подсадил их ему в голову, и те теперь там торопливо плодились. Самым связным из всех рассуждений было то, что родители всегда пили на День благодарения красное вино. Бокалы к этому столу наполнили почему-то белым. Впрочем, Кевину было не то чтобы важно, какое именно пить. Сорт его тоже не интересовал, по большому счету, все равно, чем догнаться.       Куда больше его тревожило сейчас другое. Его тело ведь тоже принимало грех. Оно отдалось во власть порока не единожды — и даже горело в нем. Значит он тоже попадет в ад? В соседний котел? И лишь бы не оказаться еще и в одном. Кевин готов был поспорить, что даже там невидимка не отстал бы от него со всей своей мерзостью. Щеки Кевина залило стыдом и жаром. Но кровь ударила не только в лицо: и в паху становилось теплее. Дьявол, видимо, добрался до души даже в этот вечер. Кевин сделал еще глоток — сразу два.       — Похоже, сейчас ты думаешь вовсе не о Боге, — невидимка долил ему вина.       — Здесь душно, — Кевин приложил тыльную сторону ладони к щеке. Та действительно горела. — И алкоголь.       — А может, ты думал о плотском? Не лги мне, Кевин.       Невидимка нахмурился, но как Кевину показалось, излишне театрально, наигранно и даже не всерьез.       А вот он вовсе не был настроен шутить.       — Я думал о том, должен ли просить милости Господа за тех, кто приносит в этот мир зло, — съерничал Кевин.       — Если я не ошибаюсь, Творец был щедр: подкинул тебе мораль, волю — свою, разумеется, догмы… целый праздничный набор, — сказанное сопроводила нахальная усмешка. — Какие тут могут быть сомнения, Кевин?       Кевин только скрипнул зубами. Будь он в ином положении — уже бы врезал мерзавцу за богохульство. Нечестивца стоило бы отправить в воскресенье в церковь — может, узнал бы, что столпы веры вовсе не в подчинении. Свобода выбора и свобода воли — вот что входило в стартовый пакет. А этот еще и гордится невежеством. Чего, впрочем, еще ждать от пидораса?       Вместо отповеди Кевин накинулся на индейку. Что ни говори, ее приготовили потрясающе; мать так не умела. Он в жизни не ел ничего вкуснее — за малым не текли слюни.       — Слушайте, вас вот вообще не беспокоит, что станет с душой? После того, как все закончится? Снизойдет ли милость прощения? — он все-таки спросил. Не удержался, вино развязало язык.       И это было так странно, как быстро оно действовало — видимо, сказался перерыв. Но Кевину нравилось. Тревога уходила, ему будто выдали целый пуд смелости. Он чувствовал себя, как будто накурился — только без сонливости, какая обычно накатывала после косяка. Наоборот: в нем расправлялась яркая, успокаивающая эйфория. Ему давно так не было легко. Может быть, даже никогда.       — Меня больше беспокоит, окажут ли мне милость в ближайшей перспективе, — услышал Кевин.       — Например?       — Примеров множество. Но как один — позволишь ли ты себя отшлепать сегодняшней ночью.       Глаза Кевина широко распахнулись — ну как так можно? Он же спрашивал о возвышенном, о прекрасном, о Божественном, в конце концов. Но вместе с тем эта грязная пошлость чем-то его веселила.       — Не слишком-то… запросы на жизнь… посмертную, — фыркнул он, не договорив.       Что за сочетание слов — посмертная жизнь. Кевин еле сдержался, чтобы не рассмеяться.       — Предлагаешь мне подумать о посмертном шатании среди сомнительных существ? — спросил невидимка.       — Боже, — Кевин еле сдержал новый всплеск смеха. Такой дикости он еще не слышал. — Ты же сейчас… не об ангелах? Не-е-ет, — он отпил из бокала еще. — Ну нет же! Это просто кошмар! — он громко фыркнул.       — Вот видишь, раз даже ты безошибочно понял, о ком речь, значит, я прав. Они сомнительные, разве нет? — невидимка изобразил пальцами ножницы и сам улыбнулся.       Затем прикипел к Кевину каким-то долгим, нечитаемым взглядом. И только спустя несколько секунд до Кевина и самого дошло: впервые за все время похищения он смеялся. Громко. Заливисто. По-настоящему. Оттого, что действительно было весело.       Улыбка застыла у него на губах, но лишь на миг — снова растеклась по лицу. Нет, он не чувствовал вины. Наоборот, Кевину было легко. И совсем немного пьяно.