Свобода не даром

      Невидимка подошел, глядя прямо в глаза. Одна рука легла Кевину на бедро, вторая — на лопатку. В спальню они поднялись сразу после ужина, и невидимка даже не отправил его в душ, хотя протрезветь Кевину не помешало бы.       Когда прислуга убрала опустевшую бутылку, до Кевина дошло: невидимка выпил всего бокал, все остальное досталось ему. Что ж, утром он наверняка пожалеет о своей ненасытности, но пока похмелье не начало раскалывать голову, Кевин наслаждался каждой минутой охватившей его эйфории.       Не отводя взгляда, невидимка прижал его ближе, почти вплотную, и наклонил голову. Еще немного — и их губы соприкоснутся…       Кевин отпрянул, он помнил предостережение: нельзя.       А вот невидимка, кажется, забыл: он тут же притянул его обратно.       — Пройдет совсем немного времени, и тебя от него не оттянешь, — произнес он, нарочно демонстрируя свой красноречиво выпирающий стояк. Он как раз уперся им Кевину в бедро. — И запомни, Кевин: нет ничего зазорного в том, чтобы любить удовольствие. Будь то паштет на завтрак, книги из школьной библиотеки. Или секс. Любой секс.       Любой? Кевин протестующе фыркнул: только этих прогнозов ему не хватало! Этот самый член ему втискивали в зад, заставляли глотать — но теперь и этого мало? Собрался трахать — делай это хотя бы молча, нечего лезть в голову. Или этот тип всерьез полагает, что промыть мозги Кевину Тайлеру — плевое дело? Так он напомнит: у Кевина Тайлера тоже имелся список табу — от плотской связи с мужчинами до сна нагишом. Так что нет, это не игра в одни ворота, Кевин даже, кажется, знал, как поквитаться.       Последствия? Какие последствия? Да и как запомнить границы невидимки, если он не видим? От собственного каламбура Кевину стало так смешно, что он вдруг звонко рассмеялся. Но недолго — он не тратил время впустую и решительно схватил невидимку за широкие плечи. Не любишь лизаться? Что ж, дай мне пару минут, приятель, — и это тебя будет не оттянуть.       Его ладонь скользнула к затылку невидимки, сам он подался вперед — снова телом к телу. Провел языком по парализованным губам, легко, кончиком и только по контуру. Что, опять не нравится? Это хорошо. Нет — это отлично.       Кевин сделал это нарочито грубо, с вызовом — влип губами в замерший рот. Девочек он целовал мягко, ласково и даже с осторожностью. Но с насильниками не церемонятся.       Это напомнило тот самый недопоцелуй. Невидимка позволил ему напор, сам никак не реагируя. А вот Кевина охватил слепой азарт: нет, чувак, ты не устоишь. Он посасывал неподвижные губы по очереди — то нижнюю, то сразу обе. И пока невидимка не успел оттолкнуть, углубил поцелуй, с языком: тут все по-взрослому, детка.       Было ли ему противно целовать мужика? Само собой! Но если представить, что рот не мужской, и забыть о щетине… в конце концов, она лишь легонько царапала Кевину подбородок — ну и черт с ней! С этим человеком он уже занимался вещами и погрязнее…       Додумать мысль Кевин не успел: невидимка наконец вышел из летаргического сна. Аллилуйя! А он уже было подумал, что тот безнадежен. Их языки столкнулись. Стукнулись и зубами — как же сильно этот поцелуй отличался от тех, к каким Кевин привык! С девчонками было проще: они позволяли вести. Сейчас же так не получалось, невидимка то и дело пытался перехватить инициативу. Кевин сжал пальцы в его волосах. Кого тот пытается засосать? Чемпиона школы по поцелуям? Да куда там, обойдется. Свободной рукой он скомкал рубашку невидимки — на спине, чуть выше поясницы: вот теперь все только начинается, сейчас папочка покажет мастер-класс.       Кевин целовался будто в последний раз. Как если бы кто-то шепнул ему, что через пять минут в Землю накроет астероид. Дыхание невидимки сбилось. Да-а, Кевину тоже нравилось, когда языком касались верхнего неба — невозможно было сдержаться. И он повторил. То-то же.       И зашипел. Внизу живота внезапно стало плотно и туго. Штаны соскользнули на бедра. Исчезло и мягкое белье, единственная преграда. Невидимка принялся тискать его за мошонку, но слишком сильно не сжимал, будто точно зная порог, за которым наступает боль. И это было даже приятно. Немного.       Его рука нырнула Кевину под свитер, выглаживая кожу у пупка и на ребрах. Свитер бесцеремонно пополз вверх. От выпитого Кевину было жарко, он вспотел под теплой одеждой. Он поднял руки — сам, без команды. Хочешь трогать — трогай, в конце концов, он не собачка, чтобы ждать «повернись сюда, сделай то». Прохладный воздух комнаты окутал кожу невидимой вуалью.       Стянув с него свитер, невидимка продолжил водить по Кевину руками, неспешно спереди, неспешно сзади, и изуверски наслаждаясь тем, что делает. Кевин охнул. Похоже, его предающее, слабое тело даже не потребует рта — хватало и рук. Ну как так можно? Алые пятна проступили на шее Кевина и быстро по ней растеклись. Невидимка дотронулся до них сначала пальцами, затем прикоснулся губами, отчего горячая кожа стала еще горячее. Все это Кевин видел в отражении ночного окна — и блуждающие ладони и свой пятнистый стыд. Он поспешно опустил глаза — к руке, что непрерывно орудовала в его паху. Вскоре он услышал свой новый сдавленный стон.       Кевин вдруг потерял равновесие, его голову крепко повело. Прогнувшись, он схватился за невидимку — за спину и локоть, словно это могло остановить его, заставило бы прекратить шарить ладонями по его телу. Но Кевин вовсе не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел другого: чтобы это никогда не начиналось — должен был так хотеть.       Кевин зажмурился: греховные инстинкты побеждали теперь и его пьяную душу, и она постыдно, отчаянно желала одного — ещё.       Они снова засосались — будто стремились вылизать друг другу горло. Ноги Кевина оторвались от пола: что-то сильное и мощное подхватило его под ягодицы. Кевин снова зажмурился, схватился крепче, прижался. Он не успел даже осознать, как переместился в пространстве, — спиной уже почувствовал матрас.       Горячие ладони вернулись на его тело, такие же обжигающие, как его собственная кожа. Кевин тихо простонал: оказывается, у него были чувствительные соски, и им нравилось, когда их щипали. В голове мелькнула абсолютно сумасшедшая мысль — когда-нибудь он попросит девушек делать то же самое. Девушек ведь можно о таком просить? Не сочтут же они его извращенцем?       Штаны, вместе с бельем, сползли до колен. Не открывая глаз, Кевин шумно задышал: невидимка гладил там, где росли волосы, но будто нарочно не трогал его возбужденный член. Дюйм за дюймом Кевин становился все более голым и, казалось, что на его коже не осталось ни такого места, куда бы губы невидимки не поставили свою жалящую печать. Тот покусывал его шею, живот, снова грудь, вдавливая плечи в матрас, когда Кевин начинал слишком часто дергаться. И каждое такое касание заставляло Кевина желать большего. Чтобы и к его стволу прикоснулись. Хоть на миг, хоть случайно. Иначе зачем на его теле столько бесполезных рук?       С него исчезла последняя одежда — правый носок. Или левый? К черту носки. Кевин вскинул бедра навстречу руке, но получить ее ласку не успел, его перевернуло лицом вниз. Плотью он уперся в простыни и так даже меньше ныло в паху. Но невидимка тотчас поставил его на локти и колени, не позволяя ему испытать ни секунды облегчения. Или же он так спешил… Кевин уронил голову: он знал, что последует дальше, но почему-то ему было все равно. В конце концов, они уже это делали.       Он схватился за член — тот набух так давно и так туго, что от первого же движения Кевин громко засопел.       — Нет, — его руку тут же вернули на место. — Позже.       Ну почему? Почему, черт возьми? Может, он и правда хотел, чтобы все закончилось скорее? Быстрее кончить — и ни о чем не думать. Кончить и отключиться — как в прошлый раз, пока вина не пустит яд по венам.       Что-то мягкое и влажное коснулось ануса. Чужое дыхание осело в ложбинке влагой. Кевин упал грудью на простыни — щеки вспыхнули, будто их обдало жаром. Он стиснул зубы: еще немного — и член треснет или вовсе отпадет. Правая кисть бессильно сомкнулась в кулак. Не на члене — впустую. Господи, как же он устал от своего бесконечного стыда!       Он раздвинул колени шире — будто это могло позволить языку проникнуть глубже. О таком он точно не осмелится попросить девчонку. И даже не позволит себе подумать, когда выберется отсюда. Но сейчас…       Отросшая челка скользнула по простыне. Кевин всхлипнул, отдаваясь тому, для чего слов не требовалось вовсе — лишь одно. Бомбически.       — Ложись, — позади, сбоку, вдруг прогнулся матрас. Кевин повернул голову. Невидимка, все еще одетый, указал на свои бедра. — Просто разреши мне это сделать, — добавил он, глядя Кевину прямо в распахнутые глаза.       Сердце Кевина пропустило удар.       — За что? — спросил он едва слышно.       За что, впрочем, он знал. Невидимка ведь дал ясно понять, что за поцелуи — влетит. Сомкнутыми губами Кевин втянул воздух.       — Ремнем? — прошептал он еще тише.       Невидимка покачал головой. Кевин так и не понял, что это значило — то ли не ремнем, то ли отвечать тот просто не собирался.       Кевин поднялся на руках, но, видимо, слишком медленно: невидимка резко дернул его за локоть и затащил на свои колени. Сковавший тело страх притупил ощущения — Кевин и не заметил, в какой момент его яйца снова оказались в чужом кулаке. Понял лишь тогда, когда дернулся всем телом — по спине прошлась ладонь и спустилась на ягодицы. Пока что это было ласково. Так гладила мама — после того, как дед излишне поусердствовал.       Раздался шлепок.       То, что происходило сейчас, так напоминало то, что случалось с ним и Томом в родительском доме. Дед точно так же усаживал их к себе на колени — каждого в порядке очереди, в зависимости от провинности. Пока наказывали одного, второй должен был смотреть — такими были правила. Более виноватого били последним. Правда, дед не бил рукой: для них с Томом всегда был приготовлен ремень.       Кевин скомкал простыню пальцами. А может, и сейчас ремень где-то рядом? Ведь дед тоже начинал мягко, а потом… Второй шлепок пришелся на другую сторону. Кевин крупно вздрогнул: невидимка огладил ударенную кожу. Под его ладонью она зудела и пощипывала.       — Знаешь, ты забавный, когда выпьешь, — раздалось перед новым шлепком. — И даже милый.       Кевин напряженно выдохнул. Забавный — значит, забавный. Милый — так милый. Ему было слишком страшно, чтобы вслушиваться и обращать внимание на чепуху.       Удары чередовались с мягкими прикосновениями. После каждого шлепка ладонь становилась заботливее, но и новые удары ощущались острее. Так же острее он чувствовал и то, что делала вторая рука между его ног. Все это время, почти не останавливаясь, невидимка гладил его мошонку, а когда сжимал головку, Кевин едва не вскрикивал от непонятных, противоречивых действий. И таких же противоречивых ощущений. Его возбуждение не исчезало — наоборот, росло, как рос и жар в тех местах, куда приходились шлепки.       — Сколько было ударов?       — Десять? — число Кевин назвал наугад. От страха, напряжения и чертового возбуждения его всего трясло — ему было не до точных подсчетов.       Невидимка хмыкнул:       — В следующий раз будешь считать. Иначе накажу. Ремнем.       Прозвучал щелчок, мокрое мазнуло между ягодиц. Кевин поежился: гель будто только вынули из морозилки. Скользкое, но на этот раз твердое, вошло в него и стало медленно двигаться — то вглубь, то в сторону. Следующее погружение заполнило анус плотнее. Кевин замер. Наверное, это были пальцы, но он не был уверен. Он ведь совсем не знал, чего ждать от этого изващенца — что тому придет на ум.       Его яйца снова перекатились в ладони, а следом та уверенно взялась за его член. Невидимка что-то сказал — Кевин не разобрал слов, он слышал лишь голос. Внутри на мгновение стало пусто. Но когда он снова почувствовал давление на входе, следом пришла боль.       Кевина прошило насквозь, словно в него ударила молния. Он выгнулся, увиливая, отводя зад и пытаясь уйти от втискивающейся боли, но смог лишь беспомощно закусить губу — невидимка держал его так, что он не сдвинулся ни на дюйм. Пальцы внутри прокрутились. Кевин жалобно всхлипнул.       — Дыши, мальчик, — приказал невидимка. — Ты сможешь их принять.       Нет, он не мог. Не мог! Липкий пот уже покрыл кожу. Ягодица вспыхнула болью. Кевин вскрикнул: «Не надо!» — но удар все равно повторился. Боль из глубины разошлась по мышцам. Паника обрушилась на него, как шторм; он даже перестал чувствовать растяжение. Он ведь знал, знал, что все закончится именно так — поркой.       — Тише, — произнес невидимка. — Больше не буду бить. И это всего лишь три пальца. Я не собираюсь засовывать всю руку.       В отличие от действий, его голос звучал мягко и успокаивающе, а потом эти пальцы сделали внутри что-то такое, отчего Кевина тряхнуло. Простонал он не от сплошного страдания, — узел завязался в паху, затянулся и запульсировал.        — Когда-то у нас не получилось убедить твое тело их принять, а сейчас ты постанываешь от удовольствия, — невидимка надавил ему на шею.       Кевин коротко вскрикнул, звук вырвался сам собой. Лежа с оттопыренной задницей, он чувствовал, как в ней орудуют пальцы, как в теле что-то странно шевелится, будто кто-то касался его не кожи, а самих нервов. Изнутри натянулись невидимые нити, и он не мог понять, где кончается его тело и начинается чужое присутствие.       От каждого такого движения внутри поднималась волна непонятного томления — тревожного, тянущего. Его нутро требовало еще — надавить, потрогать, погладить. Там, от малейших шевелений, становилось теперь почему-то так сладко…       — Надеюсь, теперь ты меня выслушаешь, — голос невидимки потек на кожу. Кевин заелозил, дрожь пробежала по спине, его потряхивало — то мелко, то конвульсиями. — Я не причиню тебе того, что ты не сможешь выдержать.       Следом он приказал лечь на живот. Кевин сполз с его коленей. Ремень упал на простыню прямо перед его лицом. Исчезнувшие пальцы принесли и пустоту, и облегчение. Зашуршала одежда. Кевин выполнил еще одно наставление: раздвинуть ягодицы, не двигаться. И ждать, пока в него не войдут.       Он спрятал пылающее лицо в подушку. Его отверстие было растянуто, оно сужалось, если приложить усилия, но даже специально он не мог сомкнуть его до обычного состояния. Что если он таким и останется? С дырой вместо щели? Конечно, это случится не сегодня, но что если такое будет происходить из раза в раз?       Невидимка лег рядом и перевернул его на бок, к себе спиной. Теплые губы поцеловали Кевина в плечо, невидимка что-то шепнул и подсунул руку ему под ребра. Головка надавила на вход и толкнулась, натягивая стенки.       Когда все это началось, Кевину было все равно, он так храбрился и хорохорился, но сейчас… Да хватит уже себе врать! Да, он боялся проникновения. Он боялся этого всякий раз. Кевин обернулся, зажмурился, встревоженно сведя брови. И испуганно поджал к себе ноги. Невидимка подхватил его за одну, и Кевин судорожно схватился за свое колено. Внутри все замерло от страха.       Невидимка входил медленно, без толчков и рывков, но Кевин все равно морщился — вот-вот и боль придет. Пока не перестал ощущать в себе движение — погрузившись до конца, распирающая плоть замерла.       Боль, которой он так боялся, не пришла. Скорее, это было тянущее натяжение и только на самом входе. Кевин распахнул глаза — похоже, все это время невидимка наблюдал за его лицом.       — Ты безумно сексуален, — невидимка двинул бедрами.       Кевин бессильно запрокинул голову.       Непрерывная амплитуда таранящих бедер выжала из легких воздух. Выдох, хоть длинный, хоть короткий, переходил в стоны. На стопе поджались пальцы — будто кто-то согнул их за Кевина. Сам он не чувствовал своего тела, его уносило в размеренный, четкий ритм чужих движений, он принадлежал навязанному темпу. Даже когда темп замедлялся, и невидимке требовался передых, жар внутри продолжал пульсировать и тек на член — от ладони сверху. А Кевин, насаженный на ствол, кусал губы, то и дело поскуливал, прикрывая глаза. И всякий раз наталкивался на взгляд невидимки, когда ему было особенно туго, особенно сладко — словно тот точно знал, когда смотреть. Его глаза горели восторгом, азартом, когда Кевин стонал, когда не мог удержать в себе порочные звуки.       Невидимка снял пальцы Кевина с покрасневшего от хватки колена и накрыл Кевину член — его же ладонью. Лицо обдало огнем: Кевин никогда не мастурбировал при посторонних. Он всегда делал это тайком, испытывая затем густой осадок вины и собственной неправильности, и тот волочился за ним многими днями. Сейчас ему было плевать. Да, плевать, черт возьми! Кевин задвигал рукой сразу торопливо, его тело требовало разрядки.       — Да-а, — вжавшись губами в его висок, невидимка ускорился, как будто наслаждение Кевина передавалось и ему. — Да…       — Я сейчас! — вскрикнул Кевин.       — Давай!       Он был уже на грани. Вот-вот, еще чуть-чуть… почти… Кевин выгнулся. Свой крик, долгий и протяжный, он слышал будто со стороны. В обрушившемся шторме его трясло и болтало. Крик невидимки оборвался сдавленным рыком. После он замер, вминая пальцы Кевину в плечо.       

      ***

             Декабрь 2015       Кевин подошел к окну. Источник шума обнаружился на подоконнике. От стекла натопленной комнаты шло тепло, и птицы то и дело прилетали погреться. Кевин уже подумывал поставить им кормушку — хоть какое-никакое развлечение.       Новый гость выглядел забавно и немного несуразно. Такое бывает, что некоторые птицы ведут себя поразительно нелепо.       Кевин улыбнулся: когда-то он тоже сделал нелепого голубя — из бумаги. У Тома получилось хорошо, а у него — без одного крыла. Кевин уже и не помнил, сколько им тогда было лет — точно не больше десяти, — да и кто мог научить их складывать бумажные фигурки. Но помнил, что Том очень полюбил это занятие.       Своего голубя он подарил Кевину — с двумя крыльями, как положено, и на каждом написал карандашом их имена. В ответ Кевин отдал ему своего. Вообще-то он собирался его выбросить, но брат сказал, что тоже хочет подарок. Куда впоследствии Том его дел, Кевин не знал: тот часто терял вещи.       Свой же подарок Кевин бережно спрятал в коробку, куда складывал всякие-разные, чрезвычайно важные мелочи: вырванную журнальную страницу с Бритни, сухую ветку, похожую на букву «К», календарь футбольного сезона, деревянный брелок с вырезанным пацификом. Перед отъездом в Нью-Йорк он выбросил всю коробку: нечего хранить хлам.       Кевин всмотрелся в сумеречное небо. Что еще у него осталось с братом общего — кроме детских воспоминаний и одного лица? Что вообще осталось у них друг от друга после того, как тот уехал? Мать избавилась от всех вещей, даже не оставила ни одной фотографии. И еще совсем недавно Кевин думал, что это к лучшему. Потому что недавно он был полным кретином. Как же старательно все они вычеркнули Томаса из своих жизней — и он так охотно принял участие в этом театре абсурда.       Спать Кевин лег с тяжелым сердцем. В следующие дни он изо всех сил старался о брате не думать: тоска слишком настойчиво заволакивала душу, а отвлечься было нечем. Но чем больше он пытался, тем хуже выходило.       Начиная с декабря, Кевин снова оказался предоставлен самому себе и своему одиночеству. Никто не ограничивал его перемещения в пределах дома и аллей, никто не запирал его на ключ, но от скуки можно было сдохнуть. Верзила по-прежнему с ним не разговаривал; прислуга отвечала, но столь односложно и скупо, что Кевин уже и не пытался заводить беседу. Женщин в доме оказалось две, и ни одна из них не была пригодна хотя бы просто поболтать. С ним держались вежливо и учтиво, но старательно избегали любых контактов, кроме тех, что напрямую касались его комфорта.       От нечего делать Кевин постоянно читал — еще три книги пополнили стопку завершенных. В перерывах он выходил на пробежки, занимался йогой, делал силовые упражнения и, кажется, отоспался на полжизни вперед. Но ему катастрофически не хватало связи с внешним миром. За последние месяцы невидимка был единственным человеком, кто желал с ним общаться.       Разбуженный стуком в дверь, Кевин открыл глаза. Странно — уборку никогда не начинали, пока он не проснется. Верзила тоже к нему не заходил: за едой Кевин теперь спускался в столовую и сам распоряжался, во сколько ему подать обед и ужин. Завтрак словно дожидался его пробуждения — стоило Кевину появиться в столовой, как для него тут же подавали свежее и горячее.       — Войдите, — Кевин зевнул. Он снова спал в пижаме — так было привычнее, поэтому просто откинул одеяло и сел на кровать.       Нарушителем сна оказался верзила.       — С тобой хотят поговорить, — сообщил он, протягивая Кевину телефон.       Спросонья Кевин чуть было не спросил «кто» — глупее вопроса не придумать. Он подавил новый зевок.       — Привет, — раздалось в ухо. — Как ты?       — Нормально.       — Чем занимаешься?       — Пока ничем. Ты меня разбудил.       — А вообще?       — Приступил ко второй стопке, — поделился Кевин, имея в виду тот набор книг, который невидимка оставил ему перед отъездом. Он не стал расставлять их по полке — ему нравилось наблюдать, как первая стопка, уже прочитанного, становилась все выше, а вторая постепенно уменьшалась.       — Что на этот раз? — поинтересовался невидимка. — Снова первая попавшаяся?       — Практически. Та, что лежала верхней.       — Не помню, что там.       — Голландская живопись.       — Интересно?       — Пойдет, — зевок Кевин все же не сдержал.       — Ты бегаешь?       — Бегаю.       — Хорошо, Кевин. Я рад, что время ты проводишь более или менее сносно. Я не хотел будить, но самому пора ложиться: завтра много дел. Я тебе перезвоню на днях.       — Стой, — на Кевина словно вылили ушат ледяной воды. Он вдруг сообразил, что дело в разнице во времени. — Ты… ты в Америке?       — Пока да, но скоро обратно в Европу.       — Подожди, не отключайся! Ты в каком городе? — выпалил он скороговоркой.       — Эл-Эй.       — Надолго? — сердце едва не выпрыгнуло из груди.       — Нет, еще пару дней — и в Берлин.       У Кевина засосало под ложечкой: черт, только бы они не пересеклись с Томом — в каком-нибудь гей-клубе, например, или еще где брат мог отвисать. Кевин ведь и не представлял, какой жизнью тот сейчас живет, равно как и не мог понять, где и как невидимка повстречал его самого. Что будет, если он увидит Тома? Пройдет мимо? Да куда там. Кевин очень сомневался, что повсеместные фантазии на тему секса с близнецами распространяются исключительно в адрес девушек. Что, если невидимка решит украсть и брата? Чтобы и его держать при себе и мучить сразу двоих?       Они разговаривали не больше пяти минут, затем невидимка попрощался, еще раз пообещав позвонить из Берлина. Снова оставшись в одиночестве, Кевин откинулся на подушки, отчаянно силясь унять тревогу за брата. Сделав глубокий вдох, Кевин принялся рационализировать — ну насколько это возможно в состоянии накрывающей паники. Эл-Эй огромен, — повторял он, — и у Тома было множество шансов не столкнуться с маньяком лицом к лицу. Нет, Том счастливчик и не найдет так глупо на свою задницу приключений. Убедив себя в везучести брата и уповая на милосердие Господа, Кевин постарался перенаправить мысли.       И все они закрутились вокруг невидимки. Кем же был этот человек? Между ними двумя простиралась пропасть, и Кевин был не в силах толком осмыслить ее масштаб. Дело было не только в деньгах — каждый из них обитал в своей, параллельной реальности. Побывать на двух континентах за одну неделю — он с трудом представлял себе такую жизнь. Да и как бы он мог? Мальчишкой он безвылазно торчал в Баме.       На этом месте Кевин снова возвращался к вопросу, ответа на который так и не нашел: зачем человеку подобного сорта понадобился простой парень с юга? После ночи в праздник Благодарения его вообще не отпускали эти бесконечные «зачем». Зачем понадобилось напичкать его наркотой? Та была отличного качества — Кевин ведь даже не понял, что был под кайфом, и догадался лишь утром: похмелье совсем не походило на алкогольное. Его то бросало в безысходную тоску, то охватывало ничем не мотивированное, бурное желание что-то делать. К обеду все это прошло, но Кевин пришел к неприятному и тревожному выводу: практически то же самое он ощущал после Молли. К тому же едва ли в своем обычном состоянии он мог трахаться с той одержимостью, с какой делал это в тот вечер — даже с девушками он за собой подобного не замечал. А уж с этим педиком и тем более.       — Что было в вине? — спросил он днем позже, за столом, перелистывая в памяти ночные подробности. Он помнил все, будто кто-то снял произошедшее на пленку и крутил ее перед глазами Кевина снова и снова, по новому кругу.       — Неважно, — невидимка отмахнулся. — Но кое-что, Кевин, следует обсудить снова. Вчера ты был под веществами. Мы оба. Поэтому я не стану тебя наказывать. Но повторение подобного недопустимо: никаких поцелуев. Никаких компромиссов на этот счет не будет.       И почему-то эти слова Кевина уязвили — словно ужалили. Нет, ну какой лицемер! Сам же сосался вчера так, что чуть не вылизал ему гланды!       — В таком случае не надо давать мне наркотики, — огрызнулся Кевин.       — Я больше и не собирался, — спокойно ответил невидимка.       После обеда они пошли гулять. Невидимка привел его в зал — тот самый, бальный, что пустовал в особняке у центрального входа. Как только Кевин переступил порог, его охватило чувство, что его путешествие к великану, о котором он так мечтал в детстве, наконец свершилось. Он будто попал в другой мир: высокие потолки с изысканной лепниной взмывали ввысь, огромные хрустальные люстры, словно застывшие в воздухе, отражали свет витражных окон. Помещение чем-то напоминало католическую церковь: стены украшали фрески и панно с богатыми, почти театральными сюжетами, а в углу стояла статуя Девы Марии и какие-то вазы. Похоже, что фарфоровые.       Зал превосходил размеры всего родительского дома во много раз, и дело было не в пустоте, хотя здесь действительно не было мебели. Каждая деталь, каждый рельеф, даже узор на мраморном полу, казались рассчитанными на то, чтобы демонстрировать элитарную роскошь владельца. Кевин даже не знал, как называются все эти элементы декора — лепнина, фрески?.. Или фрески ведь только о соборах? И все это принадлежало невидимке? Буквально — этот человек был здесь хозяином?       Был. И не только стен да камней. За ужином он дал понять, что настроен на продолжение вечера — как будто Кевин мог сказать великану «нет». В спальне он раздел его, сразу догола, но вместо кровати подвел к высокому зеркалу.       — Что плохого в том, что тебя хотят? — спросил он Кевина на ухо. — Желают твое тело? Хотят доставить ему удовольствие?       Кевин промолчал. В целом, плохого, конечно, ничего не было. Если бы не одно «но», подчеркивающее всю эту нехитрую логику: этого желал его похититель, извращенец, распоряжающийся его телом будто собственным.       — Кевин, — вкрадчиво-спокойный шепот коснулся щеки. — Вчера ты разрешил себе это. Так разреши себе снова.       После этого невидимка поставил его на колени, расстегнул ширинку и начал мастурбировать прямо перед его лицом. Даже не заставил отсасывать — просто водил влажной головкой по его щекам.       Мать сказала, чтобы он не сравнивал себя с Томом. Почему? Разве сам он был чище? Не был. Но в одном она оказалась совершенно права: ему действительно не стоило равнять себя с братом — в тот вечер Кевин понял, что он гораздо, гораздо хуже. Том сорвался в Эл-Эй с каким-то чуваком. И хоть Кевин не мог этого понять и уж тем более принять, похоже, что у них были друг к другу какие-никакие чувства. В любом случае, это не была хитрость. Не выгода и не стремление выторговать телом безопасность. Том никогда бы не согласился стать шлюхой, а вот о себе Кевин теперь не мог так сказать: именно этим он и занимался — выторговывал. И, кажется, даже начал как-то привыкать к такому положению вещей. Ему было плевать на то, как чужая сперма стекала по щекам; он почти что с равнодушием облизал ее с пальцев, и даже теплый, терпковатый вкус мужского семени не вызвал в нем того отвращения, которое должен был.       Второй телефонный разговор с невидимкой состоялся спустя три дня после первого, после обеда. Значит, тот уже вернулся в Европу. Кевин первым делом спросил, как прошла поездка в Эл-Эй.       — Да как обычно, — сказал невидимка, и судя по голосу, ничего необычного там действительно не случилось. У Кевина отлегло от сердца: значит, Том не попался.       — Наверное, красивый город, — выдохнул Кевин с облегчением, почти радостью.       — Наверное? — переспросил невидимка.       — Я там не был.       — Ты же американец.       — Нечасто путешествующий.       — Не нравится менять места?       — Может и нравится, кто знает. Просто не представилось возможности. Знаешь, так бывает, — хмыкнул Кевин, — живешь в стране, а ничего не видишь. Вот взять хотя бы Великобританию.       — Не все сразу, — ответил невидимка. — Но все возможно, если ты, конечно, сам этого захочешь.       Эта беседа длилась дольше. Вместе они обсудили прочитанные Кевином книги, и на какое-то время разговор увлек его настолько, что он даже забыл о присутствии верзилы за спиной. Когда настало время вернуть телефон, Кевин натолкнулся на его любопытные глаза.       — Что ты на меня так уставился? — бросил Кевин нарочито насмешливо, с легким вызовом. — Ревнуешь?       — Не упусти шанс.       — Это какой же?       — Сменить обстановку, — верзила тоже усмехнулся.       Что ж, совет был хорошим — не поспоришь.       Спустя неделю в столовой появилась елка — с красными шарами и золотыми тканевыми бантиками. Значит, Рождество совсем скоро. Невидимка больше не звонил и, видимо, приезжать сюда до праздника не намеревался. Кевин думал, что его заставят позвонить маме, но и этого не случилось. Было ли это к лучшему, он не знал. Снова лгать о работе не вышло бы, и в ее глазах он снова предстал бы обыкновенным предателем, но хотя бы услышал ее голос.       Вакуум, в котором он оказался, переносился с каждым днем все труднее. Кевин чувствовал себя так, словно его выбросило из жизни, а миру было совершенно плевать на его исчезновение. Даже в доме никому не было дела, чем он занимался днями напролет. Впрочем, и самому Кевину не было до себя уже никакого дела. Если поначалу он старался придерживаться хоть какого-то графика, то с каждым днем в этом намерении все отчетливее проступала глубокая бессмысленность, и Кевин попросту забил. К тому же у него начались проблемы со сном — ночами он ворочался, не мог найти себе места, и глаза смыкались все позже, ближе к рассвету.       О том, что Рождество наступило, он понял по ярко упакованной коробке под елкой. Конверт «Кевину», под нарядно-желтой лентой, он распечатал прямо в столовой.              

Я лишил тебя привычных вещей. Но что-то могу и вернуть.

P.S. Приеду послезавтра.

             На обороте карточки было написано еще два слова. Кевин перечитал их трижды. Он не знал, что почувствовал в этот момент. Удивление? Любопытство? Сотни вопросов «зачем»? Нет, ничего из этого. Просто невидимка обрел имя.              

Брендон Гилберт.

             Содержимое коробки Кевин посмотрел уже после завтрака, у себя в спальне. В подарок на Рождество он получил крестик и Библию. Красивые вещи, дорогие. Каждый из предметов был упакован отдельно, и кто-то явно постарался над оформлением. Кевин взглянул на ладонь. Распятие из светлого металла сверкнуло благородным серым отливом. Помедлив, он убрал все это в ящик. Он больше не был достоин этих вещей.       Но в часовню все же сходил. И да, он не ослышался — в поместье действительна была собственная часовня. Кевин уже видел это небольшое строение во время пробежек, но до этого дня принимал его за складское. Верзила сказал, что все там привели в порядок специально для него: долгие годы там собирались только пауки и пыль.       Внутри часовни было тихо и на удивление тепло — Кевин даже расстегнул пальто и снял шарф. Он медленно обошел помещение по периметру, с благоговением замирая почти на каждом шаге. Свет, преломляясь в витражах, мягко ложился на алтарь с древней деревянной резьбой, а старинные подсвечники подчеркивали ощущение вековой истории. Осмотревшись, Кевин взял свечу и сел на полированную скамью. Свечу зажигать он не стал — в его церкви не было так принято. Но впервые за долгое время, сминая смягченный теплом пальцев воск, он почувствовал, что кто-то оставил ему маленький уголок, где он мог просто побыть.