Свобода не даром

      Ванная, наконец, освободилась, но Гилберт молча преградил путь.       — Пустишь? — Кевин неловко шагнул в сторону.       Ладонь опустилась ему на плечо.       — Нам стоит ожидать гостей? — Гилберт слегка прищурился.       — Гостей?       — Если ты вызвал полицию, лучше сказать об этом сейчас.       Гилберт посмотрел тяжело, предостерегающе.       — Кевин…       — Считаешь, есть повод? — шепнул Кевин, глядя на него в упор.       Он не отвел взгляд, даже когда Гилберт нахмурился. Ударить его Гилберт не посмеет, даже легкий след на щеке станет весомым аргументом для полиции. И все же сердце билось быстрее. Что, думал, Кевин — простачок из Алабамы? Что, думал поймать его за поеданием сладкого? Ну уж нет. К сладкому он даже не притронулся.       Кевин скрестил руки на груди.       — Я не пользовался твоим телефоном, — сказал он.       Гилберт скупо кивнул. Ни намека на облегчение — всего лишь услышал то, что хотел.       — Я могу, наконец, помыться? — выдохнул Кевин.       Гилберт ослабил хватку.       — Иди.       Но прежде чем сдвинуться с места, Кевин проговорил:       — Последствия. Я помню, — он не глупая рыбка для примитивной наживки.       Лишь закрыв дверь на защелку, он растер плечо. Оно ныло.       Горячий душ снял напряжение — Кевин напарился от души, отчего зеркало над раковиной запотело так густо, что его пришлось вытереть полотенцем, чтобы хоть что-то в нем разглядеть. В комнату Кевин вернулся разрумяненным, согревшимся и уже почти не злясь на Гилберта. Подумаешь, разговор… он вообще легко отделался. Учитывая любовь Гилберта к тому же ремню, его подозрения могли обойтись куда дороже наживки с допросом — могло быть по-настоящему больно.       Гилберт стоял у окна, в гостиничном халате, успевшем утратить белизну от частых стирок. На Кевине был такой же. После тех, что им приносили в шале, — каждый вечер свежие, — этот казался грязным, и если бы не очевидная перспектива замерзнуть, Кевин бы и вовсе его не надевал. Кевин опустился на кровать — сел сбоку, в изножье.       На его возвращение Гилберт никак не отреагировал.       Кевин принялся разглядывать свои руки: откуда-то взялись заусеницы. Наверное, из-за снега, который он постоянно трогал голыми ладонями. Его до сих пор, как ребенка, забавляло, что пушистая вата, оказавшись на коже, превращалась в простую воду, только чуть более сладковатую на вкус.       — Смотри, здесь есть телевизор, — произнес Кевин, молчать надоело.       Но шутка так и увязла в тишине. Кевин повернул голову к Гилберту: что происходит?       — Ты уйдешь только тогда, когда я этого захочу, — сказал Гилберт, даже не оборачиваясь, будто мог видеть его затылком. — Ни днем раньше.       Кевин сунул руки в карманы халата. Зачем Гилберт это делает? Разве не ясно, кто здесь главный? Или кто-то из них настолько глуп, что понадобилось вслух озвучить очевидное?       — Ты уже говорил это, — выдохнул Кевин, разглаживая изнанку халата, будто хотел пригладить собственную досаду.       Гилберт не просто обернулся — развернулся всем телом. Тусклый свет ночника в изголовье не позволял разглядеть его лицо. Свет ложился пятнами, пряча черты в полутени.       Гилберт подошел к кровати, но его приближение мало помогло: он остановился у Кевина за спиной. Матрас прогнулся под его коленом. Кевин поднял голову — пришлось задрать ее высоко.       Гилберт смотрел на него неотрывно. Взгляд блуждал по лицу, задерживался на губах, возвращался к глазам. Затем уголки его рта дрогнули в почти невидимой улыбке. Кевин ответил такой же — осторожной, непроизвольной.       — Когда ты мне дашь позвонить им? — тихо выдохнул он. — Ты ведь обещал.       Гилберт молчал, продолжая изучать его взглядом. Кевин тоже не отводил глаз. Он уже давно заметил, что их глаза похожи, но сейчас — даже оттенок совпадал: тот же холодный отблеск мокрой земли.       Он не успел додумать, как ощутил легкое движение — и замер. Палец коснулся его губ. Первым порывом было ответить, перехватить его зубами, но Кевин не решился. Он просто прикрыл глаза и позволил голове откинуться назад, упершись затылком в тепло, которое исходило от Гилберта.       Кевина вдруг дернули за волосы. Он даже не сразу ощутил боль — просто потерял равновесие и рухнул на бок. Через мгновение Гилберт уже прижал его к постели. Дешевый матрас прогнулся под их весом.       Кевин замер, вдавленный лицом в простыню.       — Что ты… делаешь? — хрипло выдавил он. Шею прижало к матрасу чем-то тяжелым — кажется, коленом.       Гилберт избавлялся от халата, пока что своего. Он действовал молча, холодно, выверенно, как человек, который все уже решил. Он никогда прежде не причинял Кевину настоящей боли — и именно поэтому Кевин боялся его сейчас сильнее, чем когда-либо. В одно мгновение ожило то самое, унизительное чувство беспомощности из Саут-Йоркшира. Кевину показалось, что он даже чувствует запах тех стен. А ведь уже он наивно полагал, что это унижение стерлось, выцвело, исчезло — и не повторится. А теперь он снова не знал, чего ждать от этого человека. Да и знал ли когда-нибудь? Кевин испуганно свел ноги — если тот захочет его ударить, то пусть хотя бы не по яйцам…       Страх сковывал. Он не трепыхался, не боролся и даже не требовал отпустить — просто лежал неподвижно и, стиснув зубы, молчал, молчал, молчал… Чужие пальцы уже были в нем. Не глубоко — но всякий раз, когда они давили на вход, Кевин мог надеяться только на одно: пусть все случится хотя бы не насухо.       Может, Гилберт ждал извинений? Хотел услышать мольбы остановиться? Возможно, это бы его смягчило… или, наоборот, — завело бы еще сильнее. Кевин этого не знал.       Да и не собирался он ни извиняться, ни молить — даже будь он хоть тысячу раз уверен, что это поможет. За что ему просить прощения? Он ничего не сделал, ничего…       Воцарившаяся тишина, их обоюдное молчание — каждый просто делал свое дело… И так было лучше. Тишина ломала все: иллюзии, самообман и даже вину. Да, именно ее — вину. Он больше никогда не будет ее чувствовать, — он себе клянется! — потому что все, что было в Церматте… Кевин глотнул ртом воздух. Потому все это было лишь миражом. Ничего не было по настоящему. За что ему теперь чувствовать вину? Он никогда не выбирал все это! Как и сейчас, этот человек стоял у него на горле с самой первой встречи. Хотя нет — еще раньше.       Навалившись, Гилберт задрал на нем халат и начал входить короткими, резкими толчками.       «Не жмись, — приказал себе Кевин. — Не помогай ему причинять боль».       Ушло и раскаяние: чертов звонок ничего бы не изменил — ничего бы не вышло! Гилберт не отдал бы его копам, сейчас Кевин это отчетливо понимал. А потом, когда те бы ушли, он мог сделать с ним что угодно — было бы еще хуже. А так… это просто секс… От нарастающего жжения в анусе Кевин сжал зубы и зажмурился.       Может, Кевин просто потерял счет времени, но, кажется, Гилберт вбивался в него недолго. Он вышел из него одним резким движением, без единого стона или вздоха и сразу же оставил в покое. Не было ни прикосновений, ни слов. Поднявшись с кровати, Гилберт направился в ванную.       Кевин перекатился на спину. От трения о простыню нежная кожа на члене покраснела и щипала. Губы тоже пекло — он искусал их до привкуса металла. Но Кевину было плевать: он неотрывно смотрел на дверь в ванную, отсчитывая каждую чертову секунду. Рано или поздно Гилберт оттуда выйдет.       Его трясло мелкой, непрекращающейся дрожью. Это был не холод, не страх и не боль. Кевина трясло от ненависти — невыразимой, глухой, пожирающей изнутри. И не только к Гилберту. Весь этот мир, гори он в аду… Кевин зажмурился, снова впившись зубами в нижнюю губу — только бы не дать себе завыть.       Гилберт мылся долго. Кевин залез под одеяло и впал в беспокойную дрему.       — Ты мой, Кевин. Помни это. Все в тебе принадлежит мне, — услышал он будто сквозь дымку.       Кевин распахнул глаза. Гилберт сидел рядом, запустив руку ему в волосы.       — Мне жаль, что пришлось напомнить об этом вот так. — Пальцы двигались мягко, успокаивающе, почти ласково.       Кевин снова закрыл глаза. Жаль ему? Неправда.       Ложь.       К середине ночи Кевин замерз. Укрывшись с головой, он свернулся калачиком. Он то проваливался в сон, то снова просыпался: холод напоминал о себе постоянно, просачиваясь под тонкое одеяло. Да и сны были тревожные, давящие. События нескольких часов назад осели в нем тяжелым осадком. Вроде бы ничего особенного не произошло — подумаешь, Гилберт всего лишь его трахнул, просто секс, — но Кевин чувствовал себя отвратительно. Паршивее некуда.       Гилберт, напротив, спал крепко и спокойно. Кевин, прислушиваясь к его глубокому дыханию, различал в темноте только силуэт: тот лежал на боку, отвернувшись.       Проснувшись окончательно, Кевин вылез из постели и на ощупь отыскал свитер. Когда вернулся, Гилберт пошевелился и обернулся.       — Замерз? — спросонья голос Гилберта прозвучал низко и глухо.       Кевин не ответил. Обнажать слабость было противно. После наказания — или, как это назвал Гилберт, «напоминания» — они не обменялись ни словом. Он просто выключил ночник. Разговаривать с ним сейчас тем более не хотелось.       Гилберт тоже ничего не сказал — лишь перекатился на спину и попытался притянуть его к себе. Кевин сразу сбросил его руку и отодвинулся к самому краю кровати.       Гилберт не настаивал. Только тяжело, недовольно вздохнул.       Кевин закрыл глаза и больше не просыпался до самого утра. Свитер оказался теплым, мягким и не кололся, даже если в нем спать.              

***

             Заходящее солнце норовило вот-вот скрыться. В свете его последних, прощальных лучей белоснежные вершины искрились сегодня особенно ярко, или же Кевину просто так казалось. Он снял очки, стремясь запомнить это великолепие как есть, без лишних, искажающих теней. К тому же ветер был слабым — вполне по силам потерпеть.       Бури больше не тревожили Церматт: погода стояла отменная. Кевин проводил все время на спусках, иногда даже до глубокого вечера, пока не отваливались ноги. Точнее, пока не уставали настолько, что едва держался на доске. Дойти до шале — это стоило трудов, но Кевина каждый вечер ждал прогретый дом, стакан горячего глинтвейна и массаж. Гилберт разминал натруженные мышцы, пока Кевин, разомлев, не проваливался в дрему.       Мужчина, с которым Гилберт катался на лыжах, будто испарился: после возвращения в Церматт Кевин ни разу его не видел. Имя его так и осталось неизвестным, но зато Кевин узнал, кем тот был — начальником службы безопасности. Он почти угадал это еще в ноябре, когда впервые встретил его у особняка в Саут-Йоркшире. Правда, тогда Кевину пришла в голову и другая мысль — что Гилберт мог предложить этому человеку развлечься с ним. Та догадка тогда ужаснула Кевина, а теперь едва ли казалась реальной. Никого другого не будет — Кевин все крепче этому верил.       Да, всякий раз, ложась с Гилбертом, он совершал грех — Кевин это понимал. И пусть секс с мужчиной уже не казался ему чем-то гадким физически, представить то же самое с другим — нет уж, такое Кевин даже не хотел представлять. Правда, все чаще и чаще Кевин ловил себя на мысли, что и с Гилбертом их секс не особенно-то походила на грех. А если и походил — то на какой? На тот, за который уже и не так отвратительно постыдно. Ведь если задуматься — что греховного в удовольствии? Почему мужчине позволено испытывать его с женщиной, но не дано с другим мужчиной? Кевин все хуже понимал эту догму.       Правда, некоторые вещи до сих пор вводили его в ступор.       — Тебе не противно? — спросил он вчера, когда Гилберт вылизызал его мокрые подмышки.       Бывало, он намеренно не пускал Кевина в душ: обнюхивал его вспотевшее тело, а затем долго вжимался губами в липкую кожу, но облизывать пот… Все-таки это перебор.       Гилберт покачал головой:       — Ты забыл? Даже твой запах принадлежит мне, Кевин. И мне он нравится.       А вот эту догму — вторую ее часть — Кевин, напротив, понимать начал: ему тоже нравился запах Гилберта. Раньше он его пугал, но теперь Кевин даже перестал воспринимать его как чужой. В какой момент это изменилось? Бог его знает — просто изменилось, и все. Да и стоит ли тревожить память?       В душе Кевина было столь мирно и тихо, что он даже побаивался этого состояния. Не может же человеку быть так хорошо? Он гнал эти мысли прочь и просил Всевышнего лишь об одном: если плохому и суждено случиться, пусть только не здесь. Где угодно — но не в Церматте. Конечно, права на такие просьбы он давно себя лишил, однако Господь его услышал: Кевин провел здесь самое лучшее время своей жизни.       Тяжелый осадок вечера в Пфине уже успел раствориться: Церматт действовал на Кевина каким-то особенным, волшебным образом. В конце концов, он и сам был виноват — не стоило дразнить Гилберта. А Гилберт… что ж, просто обозначил границы. Да и подобного он больше себе не позволял: в постели был мягким, внимательным и даже его не шлепал. Порой у Кевина складывалось ощущение, что это своего рода извинение за Пфин — Гилберта явно ведь заводили такие вещи… ладно, стоило назвать все своими именами — Гилберту нравилось причинять во время секса боль. Наверное, поэтому он и спал с мужчинами: с девушками такое не позволишь. Во всяком случае, Кевин бы точно не решился. Но это он — он бы не решился и на похищение, и на то, чтобы удерживать кого-то против воли.       Впрочем, пора было и себе признаться: он уже не чувствовал себя пленником — по крайней мере, в полном смысле. Жизнь рядом с Гилбертом, — Кевин снова и снова допускал эту осторожную мысль, — шла куда приятнее всех тех, какими он жил прежде. Осознавать это, конечно, было совестно, но… так ведь и было?       По большому счету тяготило лишь одно — отсутствие телефона. Последний раз он пользовался им на День Благодарения — тот вынужденный звонок матери. И нельзя сказать, что воспоминания об этом разговоре были теплыми. Это было неправильно, мать следовало понять, и все же Кевина до сих пор царапало: и ее тон, и то демонстративное, намеренное нежелание узнать, как у него дела. А дела тогда были, мягко говоря, неважные. Страх — вот что Кевин чувствовал днями напролет. Жалел ли он о том, что так и не поговорил с ней после, в новогоднюю ночь? Честно говоря, Кевин не знал. Очень хотелось бы ответить «да», и он даже старался это самое «да» из себя выдавить, но получалось изрядно плохо. Вспоминая их последний разговор, Кевин ощущал лишь две вещи — обиду и досаду. Признаться, ему было уже даже не интересно, что именно мать ответила на отправленное с его телефона рождественское сообщение, да и ответила ли… В общем, единственным человеком, кому Кевин и хотел позвонить — хотел по-настоящему — был брат. Любые другие звонки казались бессмысленными.       Интересно, что бы на все это сказал Том? Кевин частенько задумывался. Наверное, сказал бы, что он злопамятный. Ведь, несмотря ни на что, Том не раз пытался наладить отношения с мамой. Но Кевин, похоже, не умел переступать через себя.       А еще Том сказал бы, что он стал продажным. Хотя в этом Кевин не был уверен — они слишком давно не разговаривали, и утверждать что-либо за брата он уже не мог. Том ведь тоже, наверное, изменился? Кевин очень надеялся, что не сильно. Но еще больше он надеялся на то, что жизнь в Эл-Эй. принесла ему счастье. И ту самую свободу, о которой он всегда мечтал.       О своей жизни — дальнейшей — Кевин знал не больше, чем о жизни брата. Завтра утром они с Гилбертом возвращаются в Цюрих, а дальше его представления обрывались. Он мысленно готовился к этому дню, давал себе обещание не грустить, но не грустить не получалось: он не хотел отсюда уезжать. Он почувствовал это еще в то утро, когда они вернулись из Пфина — какое-то нехорошее предчувствие, что нигде и никогда он не будет счастлив настолько. Пфин был лишним тому подтверждением — за пределами Церматта волшебная сказка заканчивалась, там текла реальность.       Кевин застегнул куртку под горло: холодало, но он решил не возвращаться в шале, не попрощавшись с Клайвом. Он многому у него научился, и уйти, не сказав «спасибо», Кевин не мог.       — Рад был познакомиться. Ты молодец, — похвалив его напоследок, Клайв протянул руку. Его взгляд, однако, устремился куда-то дальше, Кевину за спину. К тому, с кем радость близкого знакомства стала бы еще сильнее.       — Нравится? — налетевший ветерок вынудил Кевина прищуриться.       — Прости? — рассеянно переспросил Клайв.       Что ж, он повторит в лоб.       — Он тебе нравится, — сказал Кевин, прикрываясь рукой от внезапного порыва ветра.       Клайв широко улыбнулся, пожал плечами и ничего отрицать не стал:       — Знаешь, сезон в самом разгаре. Может, в следующий раз мне повезет больше и он приедет без тебя, — он коротко рассмеялся.       — Может, — Кевина шутка не рассмешила. — Но одного сноуборда будет маловато, чтобы его развлечь.       — Да ладно, не злись, — Клайв дружелюбно хлопнул его по плечу. — Удачи, чувак. И если что, я просто пошутил.       Ну да, пошутил — мысленно повторил Кевин. Видимо отправить еще одну ослепительную улыбку — и снова за его спину — тоже было частью шутки. Кевин скрипнул зубами. Нет, он не злился. Да и на что? Этот парень ведь и понятия не имел, через что ему пришлось пройти, в каком страхе и отчаянии он жил неделями. В глазах Клайва отражался богач — возможно, даже более заботливый и щедрый, чем те, кто время от времени его потрахивал. В том, что парень выставлял себя на продажу, Кевин уже и не сомневался: Клайва выдавал взгляд. Интересно, теперь у него самого такой же? Продажный? Да даже и так — то что? Разве не имел он права пожить красивой жизнью? И почему он должен дарить это право каким-то там Клайвам? Он его заслужил — выстрадал. Да, выстрадал — и Кевин больше не боялся этого слова.       Проводив глазами его удаляющуюся спину, Кевин поднял взгляд к вершине. При других обстоятельствах он бы даже отправил открытки с этим видом в Мэдисон — каждому из родственников. Для себя — на память — он покупать ничего не стал: никаких открыток, магнитов или дурацких сувениров. В отличие от своей семьи, он может хранить эту красоту прямо у себя в сердце.       — Кажется, вы неплохо поладили, — заметил Гилберт по дороге в шале. — Ты и твой инструктор.       — Он хороший инструктор.       — Судя по твоим успехам, это действительно так, — Гилберт улыбнулся.       — Помнишь про гололед в Дилуэрте? — спросил Кевин, резко меняя тему. Он не собирался посвящать этому Клайву остаток пути. — Так вот… я подумал, история заслуживает быть рассказанной до конца.       — Что-то интересное? — Гилберт закутался в шарф.       — Не особенно.       — Но ты все равно хочешь, чтобы я ее дослушал? — он хмыкнул.       Начать оказалось сложнее, чем он думал. Кевин чувствовал себя так, будто пришел на исповедь. И не удивительно: прежде он не рассказывал этого никому — ни одной живой душе. Даже Том ничего не знал о порке, что уравняла их шансы впредь ложиться в кровать с горящей задницей.       — Мне жаль, что тебе довелось это пережить, — сказал Гилберт, когда рассказ подошел к концу. Просто и спокойно — без повисшей паузы и без излишних комментариев. За эту сдержанность Кевин был даже благодарен. — Почему ты поделился именно сегодня?       Почему? Да потому что Кевин знал: одного сноуборда действительно недостаточно. Но отвечать не стал — позже Гилберт увидит все сам, пусть подождет. И вместо этого спросил:       — Тебя возбудил мой рассказ?       — Рассказчик из тебя неплохой, а сюжет, конечно, так себе, — Гилберт снова усмехнулся.       — Да или нет? — Кевин чуть замедлил шаг и посмотрел на него в упор.       Но свой темп Гилберт не сбавил, и Кевину пришлось ускориться, чтобы услышать ответ.       — Я не твой дед, — выдохнул тот в ударивший в лицо ветер. — То, что время от времени происходит между нами, — не то же, что избивать детей. Надеюсь, ты это понимаешь.       — Наверное, — честно сказал Кевин. — Хотя для меня нет особой разницы, чья рука заносит ремень. Ты, мама или дед — боль есть боль. Хотя с тобой, конечно, порка может закончиться куда приятнее, — добавил он, намеренно чуть погодя. И, кажется, даже не покраснел.       Путь до шале иссяк слишком быстро. Еще один вопрос — главный — Кевин задать не успел: что будет дальше? После Цюриха? На что ему рассчитывать — новое заточение в Саут-Йоркшире?       Добравшись до дома, оба сразу поднялись на второй этаж — переодеться в домашнее. В полной тишине Кевин повесил куртку в шкаф, вылез из штанов и принялся за термобелье под водолазкой.       — Не одевайся, — Брендон избавился от одежды быстрее.       Догадливую улыбку Кевин сдержал. Да ладно вам, мистер Гилберт, можете не притворяться: ложь о плохом рассказе никто не станет разоблачать. Кевин был готов поставить на то, что у Гилберта встал еще по дороге в шале.       — Может, дождемся ночи? — Кевин обернулся.       — Не хочу ждать.       — Тогда сходи хотя бы в душ. Пожалуйста.       Просьбе Гилберт немного удивился, но выполнил. Когда зашумела вода, Кевин прислонился спиной к стене, собираясь с духом: давай, ты сможешь. Отправить Гилберта из комнаты — с этим он справился. А что касалось остального — да, он эксперт в этом деле!       Ремень в шкафу нашелся быстро — Кевин взял первый попавшийся.       «Прошли годы, мальчик вырос, и его привезли туда, где снега много-много», — мысленно повторил он концовку, которую так и не произнес вслух. Она была не для Гилберта — для него самого. Потому что у этой истории, возможно, было и продолжение, и начиналось оно так: «И снега было настолько много, что мальчику больше не хотелось уезжать…»       Не оставив себе шанса передумать, Кевин сел сразу на кровать, с ногами, на пятки. Гилберт не увидит его лица — обнаженный, он встретит его спиной, на коленях. Зрелище должно понравиться — если Кевин хоть что-то научился понимать в том, что Гилберту требуется.       Он положил ремень рядом. С каждой секундой сердце билось чаще и чаще. Кевин сделал длинный, глубокий вдох: у него все получится. Нельзя всю жизнь бояться одних и тех же вещей, особенно — Кевин сглотнул — когда еще не раз предстоит иметь с ними дело.       Дверь тихонько скрипнула. Гилберт вернулся в комнату.       Рука потянулась к ремню. В висках застучало, точно барабанной дробью. Кевин взглянул на свои пальцы. Ремень пополз змеей по простыне.       — Я боюсь его как огня, — слова прерывисто сорвались с губ. — И теперь ты знаешь почему. Только… Стой, где стоишь. Я сам.       Кисть взлетела вверх. Если он не решится сделать это сейчас — не решится никогда. Это как со льдом — на озере он ведь смог? Звук ударенной кожи полоснул по нервам — ремень лег на обнаженную спину, и лишь затем пришла боль. Лопатки Кевина заострились.       Не так уж и сложно, в конце концов. Втянув воздух, Кевин зашипел: ремень снова опустился на кожу. Та, должно быть, уже покрывалась двумя яркими полосами. Кевин зажмурился — на нижних ресницах застыла влага.       — Кевин, это необязательно сейчас, — услышал он.       — Разве тебя не возбуждает?       — Возбуждает. Но к ночи ты взвоешь, — голос Гилберта стал ниже, с хрипотцой.       Что ж, значит, он делает все правильно.       — Думаешь, я не знаю? — Кевин замахнулся для нового удара.       — Ты делаешь это неправильно.       Кевин мотнул головой: как это неправильно? Разве можно причинять боль правильно? Ремень повис на плече — кажется, он понял. Гилберт хочет добавить? Поучаствовать в процессе сам? Показать, как надо?       Медленно разжав ладонь, Кевин развернулся к нему лицом.       Гилберт молчал. Кевин опустил взгляд на его пах: полотенце, повязанное на бедрах, едва скрывало стояк — кто бы сомневался…       — Ты сексуален даже когда плачешь, — приблизившись, Гилберт провел пальцем по его влажным щекам. — Но, Кевин…       Кевин упрямо качнул головой: никаких «но», делай что хочешь. Но Гилберт тоже покачал головой. Легонько, почти ласково он погладил Кевина по щеке, всей ладонью: хватит ремня.       — Это спасибо. За снег, — Кевин сказал на тихом выдохе.       Для выражения благодарности нашелся иной способ: Гилберт наклонил ему голову, полотенце упало на пол. Губы Кевина прилипли к коже, влажной от не вытертых капель — из ванной Гилберт явно спешил. Кевин вытер их лицом, а после — потерся щекой об окрепший член. Утром так не сделаешь, но пока это было возможно: щетина еще не отросла настолько, чтобы оцарапать.       Ожидавший его член Кевин прихватил губами — но лишь головку: его руку Гилберт сразу сбросил. Не надо рук — благодарность, Кевин, не может быть ленивой.       Его голову Гилберт взял в свои ладони, удерживая одновременно за подбородок и затылок. Делать это в таком положении было неудобно, и Кевин дважды поперхнулся, стоило члену лишь дернуться на языке. Взять полностью не получалось, горло не поддавалось. Обычно Гилберт вбивался членом в рот сам, — Кевину лишь оставалось держать его открытым и дышать часто носом, — но сейчас Гилберт лишь неотрывно смотрел на него сверху вниз, не двигаясь. Он уже не ждал покорности — покорность он уже получил. Теперь настала очередь инициативы.       Зажмурившись, Кевин качнул головой, постепенно преодолевая собственные рефлексы и наращивая амплитуду. Это было совсем не просто, но Кевин старался не останавливаться: Гилберт любил быстрый, энергичный отсос.       Нравилось ли Гилберту? Справлялся ли с заданием? Кевин не нашел в его взгляде ответ: Гилберт развернул его к себе спиной.       Ремень никуда не делся — он вложил его Кевину в рот. Кевин крепко стиснул кожаную полоску зубами, иначе бы орал. Спина горела, но чем жарче Кевину становилось от толчков, тем сильнее он чувствовал лишь одно — свое распирающее, проникающее глубоко наслаждение. Адреналин зашкаливал. По спине прошелся язык, распаляя, обжигая, — ощущения сплелись в уносящий вихрь. Кончая, Кевин разжал зубы, но его крик заглох в запечатавшей рот ладони. И все-таки это испытание он, кажется, прошел.