Свобода не даром

      Цюрих. Январь 2016       Кевин получил свободу. Относительную, разумеется. В сопровождении охраны он мог перемещаться по городу без Гилберта, пусть даже маршрут следовало оговаривать с ним заранее, — будто Кевин действительно был способен забрести куда-то не туда или встретиться по дороге не с теми людьми. Гилберт вносил корректировки, попутно выясняя, зачем ему понадобилось в ту или иную сторону.       — Тебе на самом деле важно, по какой улице я пройду? — фыркнул Кевин. — Или все это нужно, чтобы я ни в коем случае не наведался на исповедь к пастору Дитеру?       Очередной расспрос в кабинете вызвал только раздражение: не собирался он заводить никакие сомнительные дружбы.       — Не повторяй плачевную историю из Дилуэрта, — сказал Гилберт. — Не ищи великанов там, где их нет.       Новая нотация? Ладно, он проглотит ее молча: не столько Дилуэрт, сколько Пфин оставался напоминанием, когда лучше прикусить язык.       — Мне всего лишь хочется знать, чем ты займешься, пока я буду занят, — убрав документы со стола в ящик, Гилберт поднял на него глаза. — Не хмурься.       — А ты… всегда так работаешь? Без выходных? — спросил Кевин, помедлив. И разве он хмурился?       — По большей части да.       Гилберт предупреждал об этом еще в Саут-Йоркшире: наведываться будет нечасто. Тогда Кевин Тайлер, запертый в пустующем особняке, мог только радоваться такому положению вещей. Но нынешний Кевин был куда веселее: он больше не отличался тягой к аскетизму и одиночеству. Каждый вечер он терпеливо ждал, когда Гилберт закончит дела, — и чаще всего не дожидался. Тот освобождался за полночь, поднимался в спальню и просто ложился спать, не тревожа его сон.       В доме появился частый гость — Милтон, худощавый парень лет тридцати, который не обращал на Кевина ни малейшего внимания. Лондонский секретарь Гилберта появлялся на пороге не каждый день, а только когда босс оставался дома. Если они сталкивались в коридоре или оказывались за одним столом на обеде или ужине, Милтон здоровался с сухой вежливостью и так же бесстрастно прощался.       О делах Гилберта Кевин по-прежнему имел лишь смутное представление. Почему секретарь приезжает сюда, а Гилберт все еще не укатил в Лондон, если там накопились дела, оставалось загадкой.       Сам Кевин маялся от безделья. Упавшее с неба благословение — не думать о том, на что жить, — оборачивалось вязкой апатией. Кевина будто вышвырнули за борт. Надо было срочно найти себе занятие. Чтение, конечно, хорошо, но разве можно целыми днями сидеть над книгами?       Гилберт составил для него примерный маршрут прогулок: парки, старинные кварталы, музеи. Но и это мало помогало. Кевин чувствовал себя тупицей, дикарем, которому выдали карту чужого мира. Что именно должно было его восхитить, поразить, оставить хоть какое-то впечатление? Разве что ботанический сад пришелся по душе. Кунстхаус, вопреки ожиданиям Гилберта, не произвел ни малейшего впечатления. Кевин не понимал ни самих экспонатов, ни того смысла, что в них следует искать. Он честно пытался смотреть, как учил Гилберт, но разве можно вставить себе чужие глаза? В вопросах искусства он был безнадежен, и свербящее недовольство собой только росло: Гилберт завел себе домашнего питомца, но даже не утруждался заняться его воспитанием.       — Тебя еще не достали мои манеры за столом? — спросил Кевин, напоминая, что у него должен появиться преподаватель по этикету. Или вопрос его образования уже утратил актуальность?       Гилберт чуть покачал головой:       — Побудь еще немного собой. Мало кто может себе это позволить.       И снова до Кевина не доходило. Собой — это кем? Он уже напрочь отвык от самого себя. Отказался от прежней жизни, от всего, что в ней было — ему, черт возьми, даже телефон больше не был нужен. Впрочем, планета тоже не перестала вращаться без его присутствия в соцсетях — замедляло ее другое: его, готового колотить кулаками в приоткрытую дверь, оставили на пороге. Он будто застрял между двумя мирами: старый покинул, а приглашения в новый так и не получил.       Швейцария оказалась лишь перевалочным пунктом, и Кевин очень ждал того дня, когда они наконец уедут из Цюриха. Он инстинктивно чувствовал: если перемены и грядут, то в Англии. В груди жгло нетерпение — их хотелось приблизить.       Но проблема была не только в медленном течении времени. Он до сих пор не получил ясного ответа: Лондон или какое другое место станет его новым пристанищем? Оставалось лишь надеяться, что не Саут-Йоркшир. Что он там будет делать один?       — Я могу взять тебя в любую точку планеты, — шепнул Гилберт на ухо, когда Кевин завел разговор. — Но что ты дашь мне взамен?       Кевин не воспринял вопрос всерьез: Гилберт с ним явно играл. Кажется, он начинал разбираться не только в гомосексуальном сексе, но и в самом Гилберте. Пфин был не просто наказанием, призванным указать ему его место. Нет, Гилберт тогда просто не смог отпустить его. А значит — он был Гилберту нужен.       Что ж, значит, теперь ход за ним. Кевин прижался к Гилберту вплотную и поцеловал — впервые после Церматта. Тот вечер в горах, когда он отхлестал себя ремнем, стал последним — с сексом. Теперь, в Цюрихе, Кевина поедала не только скука, но и жажда телесной близости. Грех, совершенный однажды и с отвращением, мы повторим затем много раз — и уже с удовольствием, — Кевину вспомнилось эссе, написанное на цитату Уайльда по окончании первого семестра. Его сочинение было блестящим: оценка «А».       Он сам выбрал тему — художественный образ был готов заранее. Разумеется, речь шла о Томе. Сейчас Кевин с трудом понимал, чем этот однобокий, плоский опус на четыре страницы заслужил высокий балл. Токсичные, едкие строки, тезис за тезисом обнажали порок и людские грехопадения, — как Кевину тогда думалось, заслуженно без поблажек, — на деле лишь демонстрировали его глупость. Его и ничью другую. К счастью, Том никогда не узнает — Кевин ни за что ему не расскажет об идиотском эссе. И без этой ерунды было о чем сожалеть. И за что извиниться. Вероятно, не единожды.       Кевин осторожно перекатился на бок. Он уже давно не спал: ночь прошла в ворочаниях и коротких пробуждениях. Гилберт, напротив, завалился в кровать ближе к часу и спал как убитый, похоже, совсем не собираясь просыпаться, хоть рассвет давно остался позади. Может быть, хотя бы сегодняшний вечер он не потратит на работу? Кевин, признаться, сильно на это надеялся — как-никак сегодня была пятница.       А что до наступившего утра — раз уж оба все еще в постели, — не было ничего проще, чем дотянуться до Гилберта. Коснуться его кожи, приласкать плоть — пока он еще не очнулся, и, разбудив, отдаться. Или, скорее, навязаться. Пусть даже это будет быстрый, почти механический секс — подойдет и такой. Точнее, подойдет хоть какой. Неважно. Слишком долго не было никакого.       О греховности своих намерений Кевин больше не думал. Пастор Дитер, в конце концов, тоже не слишком себя ограничивает: осуждая плотскую связь своего мецената, преспокойно продолжает вести с ним дела и изо дня в день берет его деньги. Так почему должен останавливаться он — Кевин? В отличие от пастора, он не клялся служить Господу каждым деянием своим.       Рука скользнула по нагретому одеялом боку. От близости тела у Кевина встал почти сразу. Может, и сам грех не такой уж греховный? И не все ли равно Всевышнему, в какие дырки долбится Кевин Тайлер? У Него ведь и дел поважнее хоть отбавляй — голод, войны, эпидемии… Да хоть тот же футбол: все интереснее, чем заглядывать в чужую постель. Хотя… Кевин придвинулся ближе… постель будет поинтереснее.       Ладонь переместилась Гилберту на грудь, Кевин провел по коротким густым волоскам и спустился ниже — на животе их почти не было. Гилберт разлепил губы, облизнул их, но так и не проснулся. А Кевин продолжил свое занятие, почти исследовательское. Он трахался с этим мужиком с осени, но прежде и не рассматривал его тело как следует. Чаще всего Кевин отворачивался или и вовсе закрывал глаза. Даже в Церматте, видимо, раз не заметил, что вокруг пупка у Гилберта все же росла поросль. Да, росла — и чем ближе к паху, тем гуще. Сейчас Кевину даже понравилось ощущение под пальцами этих шелковистых нитей: если касаться их едва, только подушечками, становилось щекотно и приятно.       Гилберт наконец отреагировал: вытянул из-под одеяла локти и потянулся. Кевину пришлось увернуться — один из локтей едва не задел висок.       — Аккуратнее, — мурлыкнул он, впрочем, не особо-то беспокоясь о том, чтобы отодвинуться. У него были иные заботы: Кевин откинул одеяло и вжался стояком в горячее бедро.       У Гилберта тоже уже стоял. Ладно, почти, — но отступать Кевин не собирался. Не в этот раз. Семь суток! Да Гилберт просто издевается над ним! Целую неделю его развращенное в Церматте тело сидело на диете, смысла которой Кевин не мог понять при всем желании. Дела делами, но как насчет того, чтобы выкроить четверть часа и сбросить напряжение? Теперь ему не оставалось ничего, кроме как взять под контроль хотя бы это утро.       Гилберт изогнул губы в подобии улыбки — слабой, ленивой. Он откинул ногой одеяло, обнажая себя окончательно, но глаза снова сонно зажмурились. Кевин взялся рукой за откликнувшуюся ему плоть — членом Гилберт соображал явно быстрее.       — Доброе утро, — шепнул Кевин.       Гилберт ничего не ответил, а Кевин просто сполз вниз по простыне — или, скорее, по телу Гилберта. Давай же, просыпайся. Давай трахаться — ты ведь так любишь это делать.       Кевин взял в рот, но едва ли на треть — посасывал одну лишь головку. Он не собирался будить Гилберта полноценным минетом. Гилберт приподнял голову и тут же снова уронил ее на подушку. Ладонь упала Кевину на плечо, скользнула в волосы, потянула вниз и чуть вбок: возьми глубже. Но Кевин не послушался. Потом. Может быть.       Не отводя взгляда от Гилберта, он снова мазнул его членом по своим губам, высунул язык и постучал по нему стволом — Гилберту понравится. Понравится же? Еще как. Тот схватился за яйца, согнул колени и развел их, пережимая себе у корня. Пробудившееся желание уже меняло его расслабленное лицо.       Головка блеснула смазкой — двумя крупными, тягучими каплями. Кевин поддел одну пальцем: прозрачная нитка потянулась за ногтем. Казалось, ее можно было бы намотать на палец — такая она была липкая и вязкая. Он очертил пальцем петлю в воздухе — нитка натянулась и разорвалась.       — Ты так возбужден… — шепнул Кевин.       — Да, — лениво отозвался Гилберт. — Тобой.       А Кевин снова взял на язык. Ни испуга, ни смятения — ничего такого он не почувствовал, когда Гилберт коснулся его входа; только предвкушение: скорее бы… скорее.       Гилберт потянул его за мошонку — Кевин прополз вверх по простыне. Он не освободил рот, наоборот, брал все глубже и глубже, раз за разом утыкаясь носом в темные волоски. Отпрянул лишь тогда, когда пальцы, прохладные от слюны, наконец вошли в него. Кевин закусил губу. Жар, копившийся внизу живота, рванул по всему телу. Он даже не решился снова сосать — только облизнул две выпуклые венки: горло перестало слушаться. Ему хотелось дышать — длинно, глубоко, — а еще стонать, громко и с каждым выдохом, и вовремя сглатывать набегающую под язык слюну, иначе она потекла бы по подбородку.       Гилберт вел себя так, словно ему самому требовалась передышка. Он прекращал ласки резко, внезапно — замирал. А когда начинал снова, очень скоро опять останавливался. Кевин, уложив голову ему на грудь, то оттопыривал задницу навстречу пальцам, то, наоборот, увиливал, чтобы потереться набухшим членом о Гилберта, о простыню, все равно обо что — обо что придется.       Щетина. Из-за нее чесались губы, но Кевин поймал себя на том, что и это ему нравится, аж яйца поджимались. К черту все! Кевин перехватил Гилберта за запястье и вынул из себя его пальцы. Да, пусть катится все к дьяволу — он хотел большего. И не медлил. Сначала сел на пятки, потом перекинул через Гилберта колено и опустился бедрами на его пах.       Он взял ладонями сразу оба ствола, ожидая, пока Гилберт, перекатившись под ним на бок, достанет из тумбочки смазку. Кевин тут же забрал тюбик, выдавил немного на член и размазал у себя между ягодиц. Он уже замечал, как у Гилберта краснеет мошонка — не всегда, а только когда возбуждение становилось особенно сильным. Сейчас было именно так: глаза закатились, яйца алели. Наверное, такими же пятнами пылала и его собственная шея.       Он направил в себя тугую головку. Принять член без помощи не получалось — чертова неделя перерыва! Кевин уперся коленями в матрас, насаживаясь короткими, выверенными движениями. Гилберт не помогал, но и не мешал — просто наблюдал из-под полуприкрытых черных ресниц. Наконец, его нутро поддалось: головка преодолела упрямый ободок. Кевин поморщился.       — Больно? — темные брови приподнялись, проявив на лбу две бороздки. Одна — глубже, вторая едва заметна, за ночь успела разгладиться.       Кевин мотнул головой.       — Тогда почему ты смотришь на меня так? — Гилберт взял его за плечи и на этот раз толкнулся сам.       Бедра Кевина устремились вниз. Как на тебя еще смотреть? Он снова приподнялся — так, что в нем почти ничего не осталось, — и опустился резче, смелее, настраиваясь на свой ритм.Разве это не ты? Разве кто-то другой приучил его желать подобное? Не ты ли выдернул простого парня из того понятного, элементарного мира, где грех — это грех, а добродетель не вызывает сомнений?       Кевин отвел глаза.       Уже через минуту, держась на вытянутых руках, он постанывал без остановки — вопросы закончились. Кевин плавился. В каждом колебании бедер, даже самом слабом их покачивании, в каждом сокращении мышц — все в нем отзывалось огнём. Мышцы зажимали распирающую плоть жадно и туго. Колени разъехались — наверное, он сам ставил их все шире, позволяя заполнять себя до предела: простыня-то не была скользкой.       Нижнюю губу запекло — Кевин вонзил в нее зубы. Удовольствие прошило тело новой вспышкой, режущей и острой. Гилберт приласкал его член — прерывистый выдох вырвался из груди. Кевин запрокинул голову.       Просто чувствуй. Без вины. Без стыда. Он выучил этот урок.       Кевин выпрямил спину. Он хотел таких вспышек больше — целый каскад! Его бедра, наконец, взяли то, чего ждали неделю.       Его не хватило надолго — устали ноги. Кевин опустил глаза на свой крепко зажатый ствол, потом лег на Гилберта ребрами — перевести дыхание: оно тоже сбилось. Чужое сердце стучало быстро и громко. Или, может, это лихорадка собственного?       На лбу Гилберта, покрытом испариной, собралась капля. Кевин подцепил ее пальцем. Какая она на вкус? Он думал, что будет соленая. Нет — лишь немного терпкое послевкусие, но новый поцелуй убрал и его.       Когда он совсем выдохся, Гилберт перевернул его на спину. Кевин вцепился в него чем только мог — сжимал бока, плечи, шею. Гилберт двигался в нем частыми, ритмичными толчками. Кевин не слышал его стонов — свои заглушали все, пока не прорезался глухой, хриплый, как от боли, какую невозможно сдержать.       Наверное, именно он и замкнул Кевина: оргазм скрутил его в ничтожную секунду. Он замер, вскрикнул: «Боже!» — и следом выдохнул какое-то ругательство. Больше он ничего не помнил. Разве что — как долго еще сжимал Гилберту спину, не позволяя ему отстраниться.       Но их совместное утро закончилось, как только Гилберт из него вышел — Кевин даже завтракал один. К обеду в доме появился Милтон — значит, скоро вернется и сам Гилберт. Неужели все же решил оставить выходные свободными? Кевин скрестил пальцы, рассчитывая на то, что его затеплившаяся, осторожная надежда сбудется. Одного утра ему было мало — разве можно насытиться одним?       Его невысказанную молитву услышали: Гилберт освободился к восьми, отпустил секретаря до понедельника и предложил Кевину проветриться. Несмотря на накрапывающий дождик, тот согласился — и не пожалел. Прогулка доставляла настоящее удовольствие, хотя за минувшие дни он уже успел обойти Альтштадт вдоль и поперек, да и маршрут был известен — точь-в-точь как в его первый вечер в Цюрихе.       Впрочем, все это было и неважно: присутствие Гилберта наполняло исхоженные городские тропы чем-то новым. Чем именно? Да ничем особенным — просто разговорами, счищавшими с Кевина налет собственной никчемности. Он мог нести всякую ерунду, глуповато шутить или отвечать невпопад, даже его куцые впечатления о музее Кунстхаус не вызвали ни единой насмешки или неодобрения. Гилберт лишь предложил сходить туда еще. В воскресенье. И на этот раз вдвоем.       Кевин смахнул мелкую дождевую россыпь с рукава пальто. Да, рядом с Гилбертом он мог быть самим собой, как тот того и хотел — без притворства. Хотя кое-что Кевин все же решил утаить. Нет, он ничего не скрывал — просто не стал озвучивать свой визит в церковь два дня назад. Ту самую, где пастор Дитер вел службы. Впрочем, Гилберт ведь и так все знает — как он может не знать? Кевин был уверен, что о его перемещениях докладывают самым подробным образом.       Да и правил он не нарушил: выбрал время, отведенное туристам, чтобы не столкнуться ни с самим Юлиусом Дитером, ни с кем-либо из служителей. Просто хотелось помолиться и обратиться к Господу в доме его — не станет же Гилберт ему это запрещать?       Однако успокоения Кевин так и не нашел. Не то чтобы он почувствовал себя в священных стенах лишним — тем, кому не найдется там места, — скорее, само место показалось пустым и ненастоящим. Словно кукольный домик: человеческий с виду, но на деле не более чем игрушка.       — Утром можем посетить мессу, — Гилберт продолжил планировать выходные.       — Не вижу смысла.       — Неужели надоело?       — Ничуть, — солгал Кевин. — Но лучше оставим больше времени на Кунстхаус. Наверняка там найдется картина, о которой мне будет интересно послушать.       — И не одна, — Гилберт не сомневался.       В свете гирлянд и кое-где еще не убранных рождественских елок улица Напфгассе очаровала Кевина так, как волшебная сказка очаровывает детей — только смотри с открытым ртом. В его случае — смотри во все глаза, чем он и занимался, завороженно озираясь по сторонам.       Первый этаж четырехэтажного дома, ничем не выделяющегося среди соседних, занимала кондитерская, основанная, судя по вывеске, еще в девятнадцатом веке. Наверное, Кевин не обратил бы внимания ни на яркие широкие окна, ни на пестроту прилавков, если бы не невероятный, головокружительный запах ванили от самый дверей — у него засосало под ложечкой. Он не был голоден, но чашка горячего шоколада для озябшего пешехода становилась почти непреодолимым искушением. Особенно, если знать наверняка, как его здесь, в Цюрихе, варят — не сравнить со Штатами.       Кевин остановился перед окном. Чего там только не было: всевозможные десерты и сладости — крендели, фруктовые корзинки со сливками и без, кексы, покрытые глазурью и сахарной пудрой, пряники и даже целые торты, высокие и нарядные, как на праздник.       — Это вкусно? — спросил он.       — В детстве я мечтал здесь жить, — ответил Гилберт.       Кевин весело улыбнулся. Если бы его привели сюда ребенком, пришлось бы вытягивать обратно за уши: он бы тоже захотел остаться.       — Угости меня, — Кевин обернулся.       Гилберт открыл перед ним дверь. Кофе, какао и выпечка — голова закружилась от запахов! Кевин занял столик, а Гилберт направился к прилавку выбрать для него свой любимый десерт — именно так Кевин и попросил.       Кевин снял шапку и шарф — в зале было тепло и уютно. Его еще слегка потряхивало, хотя промозглая погода была почти ни при чем. Это было скорее приятное нервное возбуждение. Стоя у витрины, он поймал себя на том, что хочет попробовать не только любимый десерт Гилберта. Он готов есть больше! Да, больше! И речь шла не только о сексуальных практиках, в которые Гилберт его втянул, — он их уже распробовал. Секс с Гилбертом был крутым, но сейчас, глядя через его спину на пестрый, сладкий прилавок, Кевин думал о другом. Какие же прекрасные выходные его поджидали! Дорогие вещи, красивые места, изысканная еда — и что тут может не понравиться?