Свобода не даром

      Похоть плавила кровь.       — Подними руки, — приказал Брендон.       Чертов Робер со своим торопливым вылетом, чертов ресторан — не стоило тянуть до дома. Стоило отодрать Кевина в туалете или даже в машине. Несмотря на присутствие водителя, он не посмел бы отказать.       Водолазка устремилась прочь — Брендон наконец до него добрался. Спасенная гордость мальчишки — кому она была нужна? От собственного великодушия чуть яйца не лопались, а тот, похоже, и не догадывался, какой участи избежал и пытался теперь от Брендона ускользнуть.       — Надо отлить, — Кевин сделал к двери шаг. Дальше не вышло: Брендон толкнул его обратно к стене. Терпение не та вещь, что не имеет границ.       Кожа. Бархатистая. Горячая. Волнующая. Ткань полезла по плечам. Можно было бы остановиться, бросив ее где-то на шее, но Брендон натянул ее Кевину на лицо.       Он не имитировал укус, как это делают, едва зажав сосок зубами, — сделал это по-настоящему.       Тише.       Ладонь накрыла пискнувший рот: всего лишь ничтожная плата за воздержание.       Брендон втянул носом воздух. Подмышки Кевина были сухими, но запах все равно чувствовался. Брендон прикрыл глаза. Он дразнил его весь вечер, но теперь можно было не ловить жалкие отголоски. Он окутывал — коконом, как вторая кожа. Волнующая. Бархатистая. Горячая.       Наконец-то.       Ладонь Брендона остановилась на вздутом животе, чуть ниже пупка: терпи, Кевин, теперь твоя очередь.       — И только посмей сделать это мне в рот, — предупредил он, споро занявшись его штанами.       Если бы Кевин посмотрел вниз, то сквозь тонкую вязку точно разглядел бы силуэт. Так что произойдет быстрее: увидит Кевин или почувствует? Сам Брендон всегда любил смотреть — не упускал ни мгновения, когда рот Кевина ласкал его плоть. Брендон опустился на колени, приблизив лицо к паху.       Прошелся языком — пока еще по белью. Сухая тряпка во рту — то еще удовольствие, но Брендон не прекратил: естественное желание остановиться вытеснялось другим — и не менее естественным. Он повторил движение, еще и еще, пока под языком не стало тверже. Что ж, они были в равном положении: никто из них не видел, как покрасневшая, чуть высунувшаяся головка требовала свободы — пока резинка на белье не сползла вниз. Сверху сорвался стон, когда Брендон взял плоть сначала губами, затем впустил в горло. Отстранился и снова двинулся, превращая длинное движение в непрерывную череду глотаний.       Зависшие в воздухе кисти сцепились в замок — опустить их Кевин так и не решился. Брендону показалось, что они встретились глазами: Кевин как будто наблюдал за ним. Секундой позже Брендон подавился, во рту растеклось терпкое.       Со спущенными штанами Кевин ввалился в примыкающую дверь, перед этим сунув в руки Брендона свитер. Щелкнул замок. Свитер Брендон отбросил на спинку кресла, ослабил ворот рубашки и сразу избавился от галстука. Его часто возбуждали запахи любовников, нравилось носить их на себе, но никогда раньше он не ощущал кого-то так остро и ярко. Брендон поднес руки к лицу. Даже Том пах слабее — сравнение генетической идентичности казалось вполне логичным. И одновременно бессмысленным: его всегда удивляло, как быстро выветривался Том. Частички же Кевина жгли, как волоски крапивы: только дотронься.       И не только запах — даже вязкая сперма Кевина долго не растворялась на языке, не глушилась слюной, лишь зубной пастой — в этом Брендон убедился еще до Церматта. В Церматте он понял другое: все это ему очень нравилось.       Он отпустил Кевина только справить нужду — никакого душа, но в ванной все равно зашумела вода. Брендон покосился на дверь: крапива жгла огнем. Да, он по-прежнему мог отключаться и уходить с головой в работу, мог не дотрагиваться до Кевина неделю и даже не вспоминать о сексе с ним, но когда момент наступал… объяснить дальше было сложно.       Разящие до безобразия ванилью, их совокупления напоминали те самые пирожные из кондитерской на улице Напфгассе: быстрая сытость, а потом лютый голод. Завтра. Завтра. Ладно, завтра уж точно. Он сделает, наконец, все по-настоящему.       А потом он видел ее — случайную улыбку на чаще настороженном лице: что может быть более настоящим? Смелая, наглая, будто секущая розга. Слишком редкая, чтобы нарочно ее спугнуть. Гилберт расстегнул манжеты. Выпороть Кевина розгой — давняя мысль обдавала душным жаром, но и сегодня розгу держала вовсе не его рука. Может быть, завтра.       И все-таки на волшебников не держат зла: даже с мокрыми, взлохмаченными волосами Кевин выглядел так, будто вот-вот начнутся съемки для модного глянца. Прежняя смесь смешного и порой нелепого в его внешности исчезла без следа: Робер был мастером. Не портила вид даже легкая сутулость.       — Смотришь так, будто записал меня в утопленники, — Кевин переступил с ноги на ногу, позволяя себе новое бесстыдство: укрыть наготу. Полотенце торопливо закрутилось на его бедрах.       — Впредь я запрещаю тебе закрываться в ванной, — все еще одетый, Брендон сел на разобранную кровать.       — Да, вышло долго, — Кевин не стал перечить. И вот уже улыбнулся той самой улыбкой: осторожной поначалу и потом примирительной. Брендон затаил дыхание: какое нахальство надеяться на то, что она сработает.       — Убери немедленно, — он указал взглядом на полотенце.       Послушное, оно упало на пол. Любовник все больше походил на любовника. Покорный, смиренный, каким ему и следовало быть. И никакие алеющие щеки не убедили бы Брендона в обратном. Снова стыд? Брендон не верил. Отзывчивый, жадный до ласк — разве Кевин не стал таким? Именно таким и стал: в их постель еще ни разу не приходили холода. Этот вечер тоже не станет исключением: Кевин напрасно намывался, вспотеет еще не раз.       — Комод. Верхний ящик, — скомандовал Брендон и туго сглотнул. Под языком скопилась слюна.       Что там? Кевин не спрашивал, просто шагнул и потянул за ручку. Немного опасливо, но больше — с любопытством. У Брендона перехватило дыхание. Жаль, он не видел лица — многое упустил, если даже спина, словно по новой команде, оказалась столь красноречиво выпрямленной.       На плоской, обтянутой бархатом подушечке Кевина ждало то, что могло напоминать ему бусы: две полоски с шариками разных размеров. На второй бусины не столь отличались друг от друга, зато имели алмазную форму — с узким основанием и расширением кверху.       — Что ты знаешь об игрушках?       Кевин мотнул головой: ничего, — и продолжил тщательно рассматривать обе. Предназначение увиденного было ясно: это должно оказаться в нем.       — Какую взять? — спросил он, погодя.       — Выбор за тобой.       — Это больно?       Когда-то Брендон уже слышал эти интонации — один в один: бесцветная легкость в голосе, почти равнодушие. Наверное, Андерсон все это время и видел Кевина — оттиском покойного брата. Но Брендон не был Дугласом, чтобы позволить себя сбить с толку. Когда Томас напускал на себя подобное безразличие? Ни разу — показным был как раз его интерес. Но шила в мешке не утаить, не так ли, Кевин?       — Ничего из того, что ты не захотел бы повторить, — хмыкнул Брендон.       Том ему всегда верил. Но Кевин был другим, всё в нем, словно нарочно, было наоборот. Слова? К черту слова — надо самому проверить и удостовериться: что-то же должно выдать лжеца? Кевин развернулся к нему, внимательно изучая глазами.       — Будешь и дальше так пялиться, — проговорил Брендон, поедая увиденное взглядом, — мне не останется ничего, как взять эту подушку… да-да, вот ту, ближнюю, ты абсолютно прав, — взгляд Кевина метнулся на изголовье кровати. — Снять с нее наволочку и надеть на твою недоверчивую голову.       Что это — вздох облегчения? Попытка себя приободрить или просто звук, чтобы не уплотнять тишину? Нет, просто Кевин не сдержал улыбку: подобная угроза могла только насмешить. Бусы он выбрал наугад — просто вытащил из ящика, не глядя.       — Иди ко мне, — выдохнул Брендон уже без тени шутливости.       Тюбик смазки лежал под рукой, но Брендон не торопился. Он уже укладывал Кевина себе на колени, когда шлепал, — это было не в новинку. Брендон огладил округлые ягодицы с притихшим, затаенным восторгом: как давно он этого не делал — память вырисовывала забытое. Разумеется, Том не был последним, с кем Брендон использовал игрушки, но с появлением Кевина все остановилось.       Горячий душ распарил кожу — настоящий шелковистый бархат под ладонью. Как такое можно было не отхлестать? Но Брендон всего лишь раздвинул две половинки: может быть, завтра.       Смазка залила вход. Кевин сомкнулся туже, пришлось втиснуть палец, проталкивая внутрь прохладные капли. Те наконец просочились. Том тоже не переносил холод — от льда пришлось отказаться совсем. Брендону оставалось лишь надеяться, что с этим Тайлером ему повезет больше.       Первые две бусины погрузились внутрь — совсем крохотные, легко и быстро. Третья была чуть шире, но все еще меньше фаланги пальца. Четвертая — вот это другое дело: Кевин точно ее почувствует. Брендон вводил ее иначе, короткими круговыми движениями, растирая остатки геля по нежным краям ануса, уже ставшим ярче и розовее. Добавлять смазку он не стал — от череды натяжений ободок начнет жечь, но когда под ласками придет облегчение, Кевин расценит эту вынужденную жестокость иначе. Тем более, что действовал Брендон аккуратно, словно имел дело не с живой плотью, а с хрупким оригами: одна неосторожность — и все сломается.       Кевин лежал неподвижно, замерший, покорный, не шевелясь. Лишь глухо постанывая, когда тело принимало еще. Каждый новый шарик подталкивал уже вошедшие глубже и надавливал на простату — сильнее. Член Кевина, такой блестящий, словно его окунули в масло, лежал у Брендона на ноге, и даже от мимолетных по нему касаний Кевина начинало трясти. Когда дрожь перерастала в неконтролируемые, непрерывные конвульсии, Брендон останавливался и успокаивающе гладил его по влажному затылку.       Принять последние бусины, самые крупные, Кевина все же пришлось заставлять — они вошли туже всех. Когда снаружи осталось только кольцо, Кевин всхлипнул жалостливо: спина блестела мелкой россыпью пота. Боже! Сколь бессмысленно, преступно много времени потрачено на душ, вежливость, терпение — на всю эту чушь! От нарастающего напряжения в паху Брендон стиснул зубы. Возможно, им не стоило подходить к этой черте и сегодня, и прямо сейчас у Кевина надо было спросить, как он, но Брендон молчал. Да, он перегибал: речь не о боли, наслаждение тоже бывает мучительным.       Перед тем как начать, у Кевина должно было появиться стоп-слово, Брендон это прекрасно знал. Но рассудил иначе: он не хотел слышать никаких стоп-слов. Они и так нарушили уже десятки правил, одним больше — мир не рухнет; тем более, что с Кевином ничего опасного или травмирующего не случится. А слова… Слова — это власть, и право на них, как и на доверие, Кевину еще придется заработать. А после — долго учиться, как пользоваться всем этим правильно: пока что Кевин умел лишь спекулировать страхом или, что хуже, чертовой дюжиной своих комплексов.       Ладонь Брендона легла ему на поясницу: первая из бусин ждала где-то здесь. Впустил бы ее Кевин так глубоко, имея право на решение? Нет — Брендон не напрасно оставил эту власть себе. Его губы прилипли к влажной лопатке.       Полоска внутри не была жесткой, чтобы в движении причинить дискомфорт. Скорее, она назойливо дразнила, но непривыкшего к подобному это пугало: Кевин перелег на кровать медленно и осторожно. Далеко отползти Брендон не дал: нащупав на простыне тюбик, вернул голову Кевина себе на бедро. Щелкнула крышка. Технически этого не требовалось — Кевин и так отсасывал по слюне, но Брендону до одури захотелось измазать гелем эти искусанные, припухшие губы — пусть мерцают пороком.       — Окажи мне услугу, — прошептал он, освобождая налитую плоть от белья.       Тяжелый член упал Кевину на язык. Гилберт надавил ему на шею. Зачем тебе власть, Кевин? Одна неосторожность — и все сломается.       Губы заскользили по стволу — еще не слишком умелые, но именно они все чаще будили в Брендоне желание пробовать их на вкус. Горячие. Живые. Сладкие. Брендон зажмурился. Не то чтобы это было дежавю, но однажды точно такие забрала у него смерть — себе на потеху. Иссохшие и посиневшие — от одних воспоминаний желание схлынет. Но, кажется, Брендон и сам оказался весь наоборот. Его возбуждение и не думало утихать. Острое и жгучее, оно созрело мгновенно и теперь яростно требовало выхода: в этой схватке — он победил.       Сверкающий гель, давно растаявший на губах, вылез за контур и растекся у Кевина по лицу, но Брендон не всматривался. Он просто потянул за резиновую петлю, вынимая шарик за шариком, уже и не вслушиваясь в то, что Кевин проделывал ртом. Он жаждал иного: уложить его лицом вниз и драть его зад, пока хватит сил. Чтобы Кевин раз и навсегда уяснил, кто здесь имеет право на решения.       Растянутая, подготовленная задница приняла его без сопротивления. Промедления не требовалось — Брендон начал сразу в темп. Так, чтобы Кевин стонал в голос, а лучше — кричал: длинно, громко, протяжно, сокращаясь на его стволе и бросив любые попытки быть хоть немного тише.       Несколько раз Брендон останавливался, чтобы перевести дыхание, давая недолгую передышку и Кевину. Тот принимал ее задыхаясь, с благодарностью, роняя голову и смыкая дрожащие ладони в замок. Во время одной такой не начатой молитвы Брендон в него излился.       Он приходил в себя, упираясь лбом Кевину в спину, затем встал с постели. Рубашка липла к телу, ее хотелось поскорее снять. С порога в ванную в Кевина полетело полотенце.       — Вытрись, — бросил Брендон перед тем, как закрыть дверь. — Я скоро.              

***

             Понимание искусства — как чувство юмора: нет его — и груда пояснений не заставит тебя смеяться. Кевин вычитал этот вздор в одной из подсунутых ему книжек и тогда лишь фыркнул: что, если человеку просто неинтересно? Но сегодня, кажется, смысл дошел. Тот же музей, те же картины, и ведь был здесь совсем недавно — а будто впервые. Как он вообще тогда смотрел? С повязкой на глазах?       Вон там — два ягуара. Как он мог их не заметить? Теперь не мог оторваться. Невероятные, совсем как живые. Поражала даже не реалистичность шкур — в них было что-то человеческое. Взрослый хищник будто спал — во всяком случае, больным не выглядел. Младший, еще детеныш, метался вокруг, ощерившись, готовый вцепиться в любого, кто осмелится нарушить их семейный покой.       — У тебя есть такие? — спросил Кевин. Хотел, чтобы прозвучало шутливо, но сам же и запнулся: а вдруг и вправду есть? Живут себе где-нибудь в загородном доме… Он живо представил их — ловких, беззвучных, как тени. Почему нет? В том же Саут-Йоркшире держат ведь монстрообразных собак, хотя он ни разу так их и не видел.       Гилберт покачал головой.       — Нет.       — Разве богачи, вроде тебя, таких не заводят?       — Я не держу ягуаров, Кевин, — Гилберт хмыкнул.       — Львы?       — Тоже нет.       — Хотя бы обезьяны? — предположил Кевин. — Не может быть, чтобы не было никого… хоть немного экзотического.       Гилберт встал у него за спиной — оба еще некоторое время смотрели на ягуаров.       — Нет, Кевин, — выдохнул он Кевину в шею. — Зверей я не держу.       Кевин хмыкнул.       — Ну да. Ты сразу завел себе человека.       Брендон сделал вид, что не услышал.       — Уделим внимание другим работам?       Кевин кивнул: другим — так другим. Действительно, сколько можно глазеть на этих кошек?       В следующем зале Гилберт спросил:       — Ты нервничаешь?       — Ты о чем? — Кевин сунул руки в карманы штанов: мерзли ладони.       — Причина во вчерашнем? Я хотел вчера обсудить то, что мы делали, но ты уснул. Не стал тебя будить.       Отмахнувшись, — ну что за ерунда, — Кевин продолжил шагать, но далеко вперед не ушел.       — Это «Сон в летнюю ночь»? — он остановился перед очередной картиной. Ее в прошлый раз он тоже не заметил.       Гилберт кивнул:       — Только не спрашивай, не держу ли я ослов.       Кевин сдержал смешок: он и не собирался.       Но Гилберт был прав: в чинном спокойствии залов, блуждая от одной рамы к другой в почтенном молчании, спокойствия он не чувствовал. И дело было вовсе не во вчерашних девяти шариках в заднице — о них он бы сейчас и не вспомнил, если бы Гилберт сам не сказал.       Разве не мог Гилберт отужинать с племянницей сам? Это ведь семейная встреча — какое отношение к Гилбертам имел он? Кевин предчувствовал, что никакой радости от общения с Ив он испытывать не будет — лишь сплошную неловкость.       — Мне обязательно присутствовать на ужине? — спросил он Гилберта на обратном пути. До ужина оставалось пара часов.       Гилберт едва заметно нахмурился.       — Вчера ты был не против. Что изменилось?       — Голова болит, — солгал Кевин.       Гилберт, сидевший рядом на заднем сиденье, посмотрел на него испытующе — будто мог провести диагностику одним взглядом. Похоже, отговорке он не поверил.       Вернувшись в дом, Кевин попытался снова — мол, не в настроении для новых людей. Но Гилберт пресек это сразу, и на этот раз окончательно: просто указал на ремень, ясно дав понять, что спорить ему надоело. Если Кевину и есть что сказать — пусть скажет что-то внятное и осмысленное. А отговорки стоит придержать при себе и сберечь время обоим: вопрос с ужином закрыт.       — То есть ты отлупишь меня за то, что я не голоден? — протянул Кевин растерянно.       — Даже не сомневайся.       Нет, ну серьезно? Охренеть.       Правда, он не особенно поверил в нависшее над его задницей наказание — но что это меняло? Ускоряя шаги по лестнице — на всякий случай, — Кевин чувствовал, как в голове жужжит взбесившийся рой. Его жизнь перевернулась с ног на голову, а он остался без навигатора.       Вот вчера его трахали, даже не озаботившись снять дорогую одежду — не слишком-то похоже на страсть. Тогда какова его роль, если не шлюхи? Хотя много бы он знал о гомосексуальной страсти. Но Гилберт-то — знал?! Куда делись все эти другие, кого он трахал прежде — хоть в одежде, хоть без?       Как много у него самого времени? Да и что ты, Кевин, вообще от него хочешь?       Он хотел много чего, стоило только осмелиться на признание. Есть дорогую еду. Носить дорогую одежду. Жить в домах, похожих на музеи. Кататься в Церматт. В Лондон. Да много куда еще. А еще хотел крутую тачку. Да, он входил во вкус — ну и что? Кому не понравится такая жизнь? Та помойка, в которой он жил прежде и которую лишь по наивности считал сносным существованием, была достойна только презрения.       Да и черт возьми — он всегда хотел свое шоу, а у Гилберта были все возможности. Свой канал! Свой!       Но как все это уживалось с желанием вернуть себе свободу? Смог бы он по собственной воле продолжать это — с мужчиной? Секс? Совместные дни и вечера? Путешествия? Смог бы? Впрочем, его никто и не спрашивал, чтобы об этом рассуждать — похоже, с каждым днем он становился только глупее. Не находились ответы даже на элементарное: какую одежду следует надеть к ужину. Проклятье. Где обещанные ему уроки этикета?       — Что надеть? — Кевин перегнулся через перила. Он уже почти поднялся по ступенькам на второй этаж.       — Рубашка и брюки подойдут.       — Галстук? — крикнул он громче, чем это требовалось. Всего лишь ужин, а вырядиться нужно как на выпускной бал!       Гилберт поднял на него голову — он не глухой.       — Только если тебе хочется, — ровно сказал он. — Обстановка неформальная.       Кевин кивнул. Не хотелось.       Ив Гилберт пришла к шести, и через четверть часа они уже разместились в столовой. Поданная еда мало чем отличалась от той, что подавали им двоим: действительно ничего торжественного, разве что вино оказалось легче, да и добавилось два салата, видимо, на вкус гостьи. «Гостьи?» — Кевин поспешил себя поправить. Гостем здесь был он, а никак не эта девушка с лавандовыми волосами. В висках стало тяжелее: никакого притворства на этот раз, голова действительно разболелась.       Как выяснилось, отдыхали они практически в одном месте — Альпы, только Ив каталась во французской части. Все еще взбудораженная поездкой, она болтала без умолку, но охотнее делилась впечатлениями о самом путешествии, чем о том, с кем и как проводила время, и ни разу не упомянула своего сокурсника-бойфренда. Она вообще избегала любых вопросов, касающихся личной жизни присутствующих. Темы поднимались исключительно нейтральные и приятные: красивые места, интересные города.       Кевину было что рассказать, — про Нью-Йорк и даже Атланту, хотя Нью-Йорк он знал лучше, — но он отмалчивался. Он так и не понял Ив Гилберт — каким человеком она была. Ясно было лишь, что манеры и воспитание у нее отменные: никаких неудобных вопросов или излишне любопытствующих взглядов в его сторону. То и дело она поглядывала на Кевина, ладно — довольно часто, но выглядело это так, будто знала его долгие годы, и они просто давно не виделись. Хотя время от времени в ее глазах все же читалось недоумение, а порой и раздражение, особенно когда Кевин брал в руки приборы, но она тут же скрывала это улыбкой.       В конце концов Кевин отложил чертову вилку в сторону.       Он тоже поглядывал на Ив Гилберт — иначе. Веселая, раскованная и невероятно красивая девушка — в первый раз он ее толком рассмотрел. Но Кевин не мог избавиться от ощущения, что на него смотрит тот самый детеныш ягуара с сегодняшней картины. Были ли острые острые зубы юной Гилберт игрой воображения? Он не желал обманываться: каким бы грешником ни был Гилберт, порицание людское заслужит именно Кевин.       Гилберт снова был прав, говоря о косых взглядах: все они будут обращены к парню из ниоткуда. Брендона Гилберта в этом городе знали, его семья десятилетиями пользовалась почетом и уважением, а он, Кевин, просто был тем, кто предпочитал общество богатых и влиятельных мужчин. Так ведь Гилберт и сказал? Это видела в нем сейчас Ив? Такого парня? Без сомнений. Что еще она могла узреть за вылощенным фасадом семейного ужина? Безупречным, без трещинки — никакого намека на реальное положение дел.       Да и осудила бы она дядю, даже узнав о похищении? Кевину хотелось думать, что да, но разве поймешь этих толстосумов? Может, они вообще друг друга не порицают — в отличие от нищебродов из чертовой Алабамы? Кривые побеги следует срезать. Кто это сказал первым — мать? Дядя? Дед? Все. Но кто-то ведь придумал фразу первым? Кто из них назвал Тома таким, даже не допустив мысль, что ровным был именно он, а кривым — все чертово дерево? Том, подсовывавший сладости под подушку и девчонок на свидания, с дурацкими историями, смешными до слез — Кевин даже забывал о непрерывных побоях в доме. Том был единственным, кто стоил того, чтобы зваться его семьей.       — Кевин? — позвали откуда-то издалека. — Ты еще с нами? — голос был девичьим.       — Конечно, — Кевин с готовностью закивал: лучше компании не найти.       — Так и все же… где ты учился? — видимо, девчонка это уже спрашивала и вынуждена была теперь повторять.       — Школа журналистики. Государственный университет Джорджии в Атланте.       — Должно быть, это безумно интересно.       Ее дежурную фразу Кевин дополнил своей, такой же дежурной:       — Мне нравился курс. Это был интенсивный, но интересный опыт.       — Брендон тоже связан с медиа. Немного.       Гилберт улыбнулся:       — Давайте не будем за ужином о делах.       В глазах Ив застыл настойчивый вопрос: почему? Кевин тоже решил ее поддержать:       — Канал, — озвучил он. Да, он был в курсе.       — И несколько газет. Брендон решил их коллекционировать. Недавно прикупил совсем крохотную американскую газетку. Бруклин… «Бруклин Ньюс», кажется? — Ив рассмеялась и перевела взгляд на Гилберта. — Она еще наша?       Кевина будто обдало ледяной водой. Время остановилось.       Гилберт молчал. Что, тоже забыл название?       Кевин ответил за него. Он-то уж помнил правильно:       — «Бруклин Блог», — в горло упало что-то шершавое, но Кевин не позволил себе закашляться. — Кстати да, тоже забывал спросить… еще твоя?