Свобода не даром

      — Разумеется, — Гилберт встретил его взгляд без тени замешательства.       — Точно! «…блог». — Голос Ив донесся будто издалека. — Вылетело из головы.       — Доволен приобретением? — Кевин взялся за вилку, бесцеремонно скрипнув ею по фарфору. Манеры за столом? Этикет? Да плевать он хотел сейчас на всю эту чушь! Ужин и так слишком напоминал дурной сон.       — Затраты того стоили, — низко произнес Гилберт.       — Со временем решение себя оправдает, — добавила Ив. — Пока что газета убыточна, но перспективы есть.       Кевин сопроводил ее реплику туманным «м-м-м». В висках отбивало барабаном: да твою же мать.       — В любом случае, прошло достаточно времени, чтобы изучить ситуацию изнутри и быть готовым к неожиданностям, — ровно сказал Гилберт.       — Каким неожиданностям? — Ив усмехнулась, в голосе звякнула самоуверенность. — «Нью-Йорк Таймс» я бы поняла, но Бруклинская газетенка? Все подводные камни как на ладони, — свое заключение она приправила улыбкой. — Насколько я помню.       Помнит она… какая умница. Кевин подал знак прислуге — наполнить бокал.       Он молча отсалютовал Гилберту. Прохладное стекло коснулось губ.       — За выгодные вложения, — Кевин запрокинул голову, отправляя содержимое бокала в горло — залпом.       То ли убедившись, что прямо за столом Кевин ничего не выкинет, то ли не желая вызывать этой игрой в гляделки вопросов у племянницы, Гилберт отвел взгляд. Или стоит теперь называть его «босс»?       — Пьешь, как текилу, — хмыкнула Ив.       — С Кевином иногда так бывает, — Гилберт ответил за него. — Порой ошибочно принимает одно за другое. К счастью, все реже.       Ив пожала плечами: да ей пофиг, мол, с кем не случается. Но пригубила из бокала столь нарочито изящно, будто показывала Кевину, как это надо делать.       Беседа Гилбертов возобновилась, потекла — кажется, о путешествиях, Кевин не вслушивался. Внутри клокотало. Скорее бы она ушла, он выскажет Гилберту все, что о нем думает.       И это наконец свершилось, ужин подошел к концу.       — Я могу прийти завтра, — сообщила Ив. — Вечером.       — Со своим другом, я полагаю? — спросил Гилберт.       — Боже… только не снова, — Ив промокнула губы салфеткой. — Как ты его выносишь? — вопрос она адресовала Кевину.       Как? Кевин отвел глаза в сторону. Уверена, что хочешь знать детали?       Из-за стола все встали одновременно. От Кевина не укрылось, как торопливо Ив взглянула на часы на руке. Щеки ее едва заметно порозовели — засиделась, а теперь опаздывала — все это читалось на ее юном лице. Бдительному дядюшке на прощание перепал лишь легкий поцелуй — чмок в щеку и никаких заверений. Кевину такие вольности даже не снились: от него требовали объяснений все и всегда — что в родительском доме, что здесь.       Прощаясь с Кевином, Ив не подошла ближе, — просто сказала:       — До завтра.       Он махнул ей в ответ «бывай».       В гостиной никто из Гилбертов не задержался, Брендон проводил племянницу до дверей. Кевин тоже торопливо пересек комнату — к окну, дожидаясь, пока голоса из прихожей стихнут и прислуга закроет дверь. Давай, парень, соберись. В октябре, в кабинете Криса Кларка, ты бы отдал за этот шанс весь мир.       Это и вправду напоминало осень, когда, запертый в Саут-Йоркшире, Кевин точь-в-точь так же ловил ухом чужие шаги. Он опустился в кресло — и почти сразу поднялся: нет, он не предстанет перед Гилбертом мальчишкой на скамье наказаний. У деда в комнате стояла такая. Не совсем скамья — скорее кушетка, мягкая, удобная, хоть часами сиди. Только сути это не меняло.       Он думал, что накинется на Гилберта, едва тот переступит порог — от негодования было не продохнуть, так в нем все кипело. Но, вопреки ожиданию, Кевин оказался собран и сосредоточен, без лишних эмоций напоказ. Позволил Гилберту дойти до кресел — попытка выжечь взглядом дыру ведь не считается? — и лишь тогда спросил:       — Значит, на улицу вышвырнул меня ты?       — И с этой же улицы подобрал, — Гилберт даже не попытался оправдаться. Впрочем, Кевин и не ждал.       — Это была моя работа.       — Правда? — Гилберт будто услышал об этом впервые. — Не думаю. Никто из вас толком не работал. Горстка бездельников занималась ерундой. Новый формат требует новой команды. Ты не вписался.       — Это я не вписался? Я? — Кевин едва не захлебнулся: это он-то бездельник? — Да я был лучшим! Пахал за весь чертов отдел! — выдохнул он, спотыкаясь о слова. — Или, может, тебе об этом не сообщили?       — Да, ты был усерднее других, — Гилберт не стал спорить. — Никто не умаляет твоего внутреннего трудоголика. Но, увы, одного оголтелого энтузиазма мало. Чтобы работать на меня, нужны навыки.       — Да ты ведь даже не читал! Ни одной моей статьи! — сорвался Кевин. — А как насчет остальных? Их тоже уволили?       — Не вдавался в подробности, — Гилберт пожал плечами. — Возможно, кому-то дали шанс. Возможно, нет. Я ведь не провожу собеседования лично. Как ты понимаешь, для этого у меня есть люди.       — Меня уволили не за лень и не за глупость. За гомофобные высказывания, — выпалил Кевин. — Нарушение этики, черт ее возьми! Чушь! Ничего такого я не говорил!       — И это тебя удивляет? — Гилберт слегка усмехнулся. — В моих компаниях действуют определенные правила — от низших позиций до самых высоких. Исключений нет. Осенью ты был полон решительного осуждения гомосексуалов, — он хмыкнул, явно намекая на текущее, изменившееся положение вещей. — Так что мои менеджеры, похоже, заслужили поощрение. Раз не проглядели столь изворотливого сотрудника.       — Не держи меня за идиота! — Кевин сорвался на крик. — У твоих менеджеров дар мысли читать? Нет, ублюдок! Тебе просто надо было вышвырнуть меня из редакции, избавиться любыми средствами! Если бы хоть один человек кинулся меня искать… полиция, розыск, и хрен бы ты перевез меня через океан!       У него сбилось дыхание. Если бы хоть один человек… Всего один… Но такого не нашлось во всей чертовой Америке. Коллеги его не любили, считая выскочкой, и наверняка только радовались его увольнению. С Риком, соседом по квартире, они не были настолько близки, чтобы тот связывался с полицией, даже если бы что-то заподозрил. Про мать и вспоминать не стоило. А вот Том… Том достал бы его из-под земли, если бы Кевин не оттолкнул его раньше.       В детстве Кевин грыз ногти. Однажды дома это заметили, и потом, собирая рюкзак в школу, он еще долго не мог без горечи смотреть на линейку в пенале. С тех пор, когда его накрывало бессилием, он запускал пальцы в волосы и скручивал пряди на затылке в тонкие жгуты.       Кевин нащупал прядку.       — Ты совершенно напрасно меня оскорбляешь, — Гилберт снял пиджак и бросил его на спинку кресла: разговор затягивался. — Дай себе несколько дней остыть — и тебе будет глубоко безразлично все, что ты сегодня узнал. Я в этом убежден.       Кевин молчал. Пальцы сделали привычное движение: захватить, прокрутить, перехватить, растереть. Гилберт проследил за ним внимательным взглядом.       — Ты не голодал ни дня. Твоя нынешняя жизнь уже дает тебе больше. И убери руки от головы. Я хочу их видеть.       Вот еще! Он еще не докрутил вторую прядь.       — Мне стоит поблагодарить тебя за ужин? — прошипел Кевин. — Отсос равно тарелка? По какому курсу конвертация?       Гилберт посмотрел на него с брезгливостью и — одновременно — с жалостью. Впрочем, заслуженно. Ничего пошлее Кевин за свою жизнь не говорил. Но разве Гилберту его судить?       А Гилберт, приблизившись, отстранил его кисть от затылка. Кевин тут же скрестил руки на груди — хотя бы так отгородиться от этой непрошеной близости.       — Если бы я не ускорил наше знакомство, что изменилось бы? — Гилберт и не ждал ответа. — Ничего. Разве что Церматт ты увидел бы в следующем году. Нет, Кевин, — он говорил почти мягко, — прости, если ты убежден в обратном, но ты стоишь большего, чем прозябание на гнилой работке. Так уж вышло, что я располагаю некоторыми возможностями. Я лишь взял на себя смелость сэкономить нам обоим время. Но ты как будто ждешь раскаяния.       — Мой страх, — Кевин спросил едва слышно. Голос так не вовремя задрожал. — За него ты хотя бы… чувствуешь сожаление?       — Кто-то другой на моем месте мог бы быть куда жестче, — спокойно ответил Гилберт. — И гораздо менее терпеливым. В конце концов, ты принял все условия. Да, твое сопротивление вынудило меня действовать решительнее, чем хотелось. Но о чем я должен сожалеть? Что дал тебе шанс на лучшую жизнь? Следовало воспользоваться им сразу.       — И как я сразу не понял, что это был шанс! — Кевин попятился, пока не наткнулся на кресло. Как от машины, что обдала лужей у светофора: брызги уже долетели, а отшатнуться все равно пытаешься — поздно, а иначе не можешь. — Жаль, новое назначение не с кем было отметить! А то каков повод — обслуживать самого босса с извращенными прихотями, — Кевин присвистнул напоследок: тем самым свистом, что сопровождает разговоры о больших деньгах или сочных девках.       Гилберт выслушал тираду до конца, не перебивая. Похабные уличные замашки, которые Кевин решил продемонстрировать, на этот раз не произвели на него ни малейшего впечатления.       — От моих извращенных прихотей ты кончаешь, — сухо заметил Гилберт. Затем оглядел комнату, будто оценивая, подходит ли она для продолжения разговора. — Сядь, Кевин, — выдохнул он. — Давай поговорим как взрослые люди.       Кевин не шевельнулся. Почему он должен подчиняться каждой прихоти? Сядет в кресло, на диван, да хоть на пол — но только тогда, когда сам решит. Да, сам. А пока что ему неплохо оставаться и на ногах. Гилберт постоянно твердит, что у него есть выбор: искусное лицемерие — не совсем правда и не совсем ложь. Как и многое, что он от Гилберта слышал. С ним действительно обращались не так, чтобы билось сердце от боли: не били, не морили голодом, не лишали сна. Но черт возьми, разве он сам запирал себя на ключ? Сам отрезал себе связь с внешним миром? Может, Гилберт и прав: напуганным он уже давно не выглядел, и в самую пору нацепить на себя ярлык на распродажу? Минус восемьдесят процентов! Раз так уж вышло, что альпийские каникулы все это перекрыли и как будто искупили.       «Дешёвка», — слово звучало будто издалека, как будто кто-то шепнул ему на ухо. Кэш или кредитка, сэр? — Гилберту оставалось лишь выбрать способ оплаты.       — Мне тоже есть что сказать, — выплюнул Кевин с досадой. — Знаешь, безотказность стоит дороже каникул в горах. — Он торопливо сунул кисти в карманы брюк: пальцы подрагивали.       Оно прорвалось всего на миг — поднятые в удивлении брови, — но в кресло Гилберт уселся уже привычным собой: непроницаемая собранность, легкая улыбка, все как обычно. Он выглядел так, словно разгадал одну лишь ему известную загадку, только вот в понимающей улыбке не было радости.       — Я учту, — откинулся он в кресле. — И раз уж мы пришли к консенсусу насчет твоей безотказности, поднимись, пожалуйста, в комнату и приготовься к моему приходу. Все необходимое знаешь, где найти. И еще, — он помедлил, словно отдавая распоряжение прислуге, — пока ты будешь растягивать свою бесценную задницу, всовывая в нее палец за пальцем, подумай об одной простой вещи. Ты имеешь ценность ровно до тех пор, пока за тебя платят. И стоишь ровно столько, сколько за тебя согласны платить. Обдумай это тщательно, Кевин.       Кевин выдержал нацеленный на него взгляд — взгляд свысока, хотя это он возвышался над Гилбертом. По спине пробежали мурашки. Но голову не опустил и не ссутулился — в гостиной он справился. А в спальне, прокручивая в голове услышанное, едва не расплакался.       Было бы хоть чуть справедливее, если бы его выгнали за то, что он оказался плохой шлюхой: Кевин никогда и не набивался на эту роль. Но услышать, что на журналистском поприще он был посредственностью, — вот что резало особенно больно. До сегодняшнего дня он, наверное, и не представлял, насколько унизительна несправедливость, когда обесценивают твои лучшие качества просто потому, что кому-то так взбрело в голову. Может, стоило посмеяться над собой. Или заплакать. Или взбеситься. Горевать о том, что не получил признания от собственного похитителя — и теперь владельца? Серьезно? Да ты, парень, совсем спятил, если это на самом деле так.       Естественно, он себя не растягивал, даже не собирался. И, естественно, за это и поплатился. Гилберт взял его, как только поднялся в спальню: развернул лицом к стене и даже не стал раздевать — ни его, ни себя. Больно и быстро — именно так все и прошло. Но Кевина все равно настиг оргазм: Гилберт вбивался в него точно под тем углом, какой требовался. Доказав, что упрямство не принесет Кевину ничего, кроме проблем, Гилберт вынул из него член.       — Не смей говорить мне «нет», — прошептал он Кевину в затылок. — Ты не справишься. — Секундой позже туда вжались губы.       Кевин поспешно натянул спущенные штаны. На первом же шаге из него потекло — теплое и густое. Униженность? Кевин не был уверен, что это она. Когда ты унижен, ты ведь уже не сопротивляешься, не огрызаешься? А у него на языке крутилось только одно: «Пошел ты». Но даже на слова не осталось сил. Прямо сейчас хотелось лечь и уснуть, но Кевин заставил себя сначала пойти в душ.              

***

             Его слова о цене безотказности Гилберт принял легко и быстро — ровно так, как они и прозвучали: секс за деньги. Ни одного возражения, ни попытки сказать: «Кевин, ты не такой» или хотя бы: «Разве между нами только деньги?» — ничего.       Кевин уже жалел, что вообще это сказал. Он допустил колоссальную ошибку. Сам того не желая, он очертил грань, дал невысказанную характеристику их отношениям. Сам назначил себе цену. И самое обидное было не в том, что он продешевил. Дело было в том, что и не хотел видеть их связь в таком свете. Гилберт ведь на самом деле был умным, начитанным, к тому же еще и красивым мужчиной. Кевину нравилось проводить с ним время — с ним было интересно, он узнавал столько нового. Свести все к материальному интересу было неправильно, даже нечестно. И теперь Кевин столкнулся с последствиями этой необдуманной лжи. Смешно было полагать, что Гилберт мог в нем разочароваться, но после того вечера между ними что-то незримо изменилось — что-то ушло.       Второй ужин Гилберта с племянницей прошел без Кевина — и не в стенах дома. Кевин вообще не видел его с утра, а вернулся тот лишь поздним вечером. Возможно, они ели у Ив; другой версии у Кевина просто не нашлось. Разве что Гилберты решили потанцевать где-нибудь в клубе.       В ту ночь Брендон взял его, не сказав ни слова. Просто поимел — как вещь. Со спины, на боку, заломив Кевину руки так, что он сам невольно подавался навстречу. Он тоже не произнес ни звука, лишь в самом конце не смог сдержать стон удовольствия — и теперь презирал ту ночь всей душой. Гилберту всегда нравился жесткий секс, ничего нового. Но после тот отвернулся, откатился на самый край кровати, будто одно лишь случайное касание к Кевину за пределами сношения вызывало у него отвращение. Даже в ночь в Пфине Гилберт не брезговал предложить объятия, когда Кевин замерз.       Все это оскорбило Кевина до глубины души. Он не был, черт возьми, резиновой куклой, чтобы обращаться с ним таким образом! Да, он сказал лишнее, и сказанного не воротишь, но неужели один проступок способен перечеркнуть все хорошее, что было между ними прежде? Тем более что он и сам уже осознал: проступок действительно был его.       Он долго не мог уснуть. Рука снова и снова тянулась к затылку, но Кевин себя останавливал. Хватит с него чуть было не испорченной стрижки, он и так все утро потратил на то, чтобы распутать вчерашние узелки. Можно было бы взять ножницы и просто их выстричь, но Кевину было искренне жаль портить созданный Робером образ.       В конце недели он все-таки сходил в кино — как будто для развлечений сейчас было лучшее время. А может, и правда было. Из-за дурости Гилберта обходиться дома без телевизора он чертовски соскучился по фильмам.       Билет, зал в черно-синих тонах, огромное ведро солёного попкорна. Кевин предложил телохранителю присоединиться — наверное, так было не положено, но какая разница: сидеть рядом в кресле или торчать у выхода? С соседнего кресла, по крайней мере, следить удобнее.       Понравился ли тому фильм, Кевин не спросил. Себе он бы ответил — нет. В горах Вайоминга, спустя несколько лет после Гражданской войны, охотник за головами вез преступницу на казнь. Кевин не знал сюжет наперед, просто нравился режиссер. Но, видимо, он ожидал другого — к финалу остался лишь неприятный осадок. Ощущение мерзости не отпускало даже после выхода из зала. Хотя, может, это просто нытье.       Все равно он был безмерно рад, что пошел. Такая простая вещь — кино. И как же ее не хватало. Кевин решил: будет ходить всегда, не пропускать ни одной премьеры. Ну а что еще делать человеку, чья занятость ограничивается теперь исключительно ночными сменами?       — Кевин?       В холле стоял гул, люди еще выходили из зала, обсуждая фильм, но он не ослышался. Голос был знаком. Да и разглядеть в толпе лавандовую голову оказалось нетрудно.       Пожалуй, в мире не существовало ничего, что Кевин сделал бы сейчас с большим удовольствием, чем развернуться и зашагать прочь. Но Ив уже протянула ему руку.       Пожатие было машинальным и коротким.       — Как тебе фильм? — спросила она.       — Отличный. А тебе?       — Рада, что тебе стало легче, — отозвалась она, не делясь впечатлениями. — Дядя сказал, что у тебя была мигрень. Это ад. Я знаю по себе. Стоит чуть перенапрячься — и все, никакие лекарства не помогают. Врачи считают, это последствия стресса после смерти бабушки. Говорят, я сильно переживала. Хотя, если честно, я уже почти не помню.       — Смерть всегда тяжело пережить. Сочувствую, — растерянно ответил Кевин, не ожидая таких откровений.       — Особенно, когда уходят самые близкие. Ладно, Кевин, — она улыбнулась. — Пойдем пить кофе. Раз уж ты пропустил наш последний ужин, надо это исправить. Недалеко отсюда есть хорошее место.       Кевин не стал отказываться. История родителей Ив… какая она? Он ведь слышал только про Джорджа — и то мельком. Было любопытно. Да и развеяться не мешало.       Дорога до кофейни на Вайнберг-штрассе заняла всего три минуты — достаточно, чтобы узнать: родители Ив погибли в автокатастрофе, когда она была совсем крохой.       — Брендон стал для меня и мамой, и папой, — сказала она с легкой, словно снисходительной усмешкой. — Но при этом всегда оставался… — она задумалась на секунду, подбирая слово, — добрым дядюшкой. И близким другом. Сложно объяснить, Кевин.       С расспросами Кевин не приставал, пусть расскажет то, что сочтет нужным. Ив, однако, на этом остановилась.       — Так значит, вы познакомились в редакции? — спросила она, усаживаясь за столик. Оба их телохранителя остались снаружи. — Признаться, я сначала подумала, что какой-то эскорт… Нет-нет, не пойми неправильно, я ничего не имею против таких людей, — поспешно добавила она, энергично качнув головой.       — Неужели, — протянул Кевин, просматривая меню. — То есть ты и себя вполне можешь представить проституткой?       — Себя — нет, — хмыкнула Ив. Вопрос нисколько ее не смутил: девчонка прекрасно владела собой. — Но ведь предложение существует, пока есть спрос, — спокойно продолжила она. — Если обе стороны довольны, что здесь ненормального?       — Нравственность. Мораль. Не слышала?       Ив Гилберт лишь снисходительно рассмеялась. Да, самоуверенности ей было не занимать, вся в дядю.       — Ты либо святой, либо дурак, — сказала она, подзывая официанта.       Оба сделали заказ. Кевин выбрал черный кофе и круассан.       — Как я понял, ты здесь учишься. В Цюрихе, — он сменил тему. Хватит с него разговоров о морали.       — Верно. Инвестиции и анализ.       — Ого, ну ничего себе, — протянул Кевин. — Я думал, модельер, дизайнер… ну ладно, архитектор.       — Ладно, архитектор? — переспросила Ив. — Тебе не кажется, что твои слова звучат… странно?       — Ты хотела сказать грубо? Ничуть, — Кевин пожал плечами. — Финансы — мир, построенный мужчинами для мужчин. Или ты с этим поспоришь?       — Не забыл уточнить, что мужчинам полагается быть белыми? Или поскромничал? — съязвила Ив. — А все, что нужно женщинам, это «Kinder, Küche, Kirche»?       — Чего? — Кевин не понял ни слова.       — Дети, кухня, церковь, — Ив закатила глаза, мол, ну что за реднек.       — И кто из нас мизогин? — отмахнулся Кевин, без особого энтузиазма.       На этом стоило остановиться и больше не пытаться задеть ее, пусть даже и в ответ. По большому счету ему было плевать, что девчонка о нем думала. Редакция — так редакция, эскорт — так эскорт. Можно было просто согласиться и удивленно спросить: «Вау! И как ты это угадала?» Ей было бы лестно — какая прозорливость.       Возможно, она делала это даже не нарочно, просто кусалась на автомате. Но к концу встречи Кевин так и не избавился от ощущения, что ей это действительно доставляет удовольствие. Садизм, похоже, был у Гилбертов семейной чертой.       — Я заплачу, — сообщила она, попросив официанта принести счет. — Мы же не будем устраивать театр и делать вид, что платишь ты со своих?       Кевин не стал огрызаться, даже вполсилы: Ив была для Гилберта семьей. Он не хотел навлекать на себя новые неприятности. Уже существующих хватало.       Начиная со среды, Гилберт ложился в кровать далеко за полночь. В течение дня они почти не виделись, а сегодня уже было воскресенье. Ночи тоже изменились: Гилберт не прикасался к нему даже пальцем. Ладно, без секса, но Кевина не сковывали даже объятия, и он чувствовал себя под одеялом еще более голым. Он уже привык к тому, что крепкие руки на ребрах заменяют пижаму.       Вчера Гилберт и вовсе не поднялся в спальню, и, несмотря на выходной, Кевин проснулся один. Безусловно, Гилберт мог запланировать воскресенье рабочим и подняться с рассветом, но Кевин не чувствовал его запаха в простынях. Унижаться дальше Кевин не стал: он не спрашивал прислугу, ночевал ли хозяин дома.       Сегодняшней ночью Кевин даже не притворялся спящим — действительно уснул. В спальню Гилберт завалился под утро и сразу же его разбудил, видимо, решив напомнить, зачем Кевин здесь нужен. В следующие мгновения одна рука уже мяла Кевину член, другая сжимала горло — Кевин едва мог дышать. Гилберт не взял его, лишь всунул ему в зад пальцы, пока отсасывал. А Кевин остервенело трахал его рот. Гилберт его не останавливал, поэтому все вышло настолько остервенело, насколько Кевин сумел — единственное, чем он мог ответить на тот запах, что исходил от одежды Гилберта. Запах был дорогим, — Кевин уже научился отличать, — но принадлежал он не Гилберту. Гилберт такими не пользовался.       Чего еще ждал от него этот сукин сын? Извинений? Раскаяния? Кажется, Кевин начинал его ненавидеть — он ведь и так уже со всем смирился. Когда Гилберт вернулся домой — для понедельника вечером слишком рано — выяснилось, что хотел он, по крайней мере, еще одну вещь.       — Собери чемоданы, — Гилберт застал его в гостиной за книгой.       Кевин отложил ее в сторону.       Они будто вернулись в то место, с какого вся неделя пошла вкривь. Как и в тот неправильный вечер, Гилберт точь-в-точь повесил пиджак на спинку второго, свободного кресла. Тон был приказным, но хотя бы они встретились вне спальни. И хотя бы это был разговор. Уже что-то.       — Лондон? — осторожно спросил Кевин.       Гилберт молчал. А когда заговорил, Кевин не поверил ушам:       — Нет. Ты слишком давно не виделся с семьей.       Радость. Страх. Надежда. Снова страх — только в разы крепче. Кевин и не знал, что способен ощутить все это в одну жалкую долю секунды. Хорошо, что книгу он успел положить на столик, иначе та точно выпала бы из его вспотевших ладоней.       — Мы летим… в Штаты? — собственный голос Кевин не узнал. — Зачем?