Глава 22
19 мая 2022 г., 03:04
Spend the holidays with someone you hate
The Hateful Eight
Каким чудом вопиюще старомодная спальня в Цюрихе трансформировалась в крутой минималистский хай-тек, до Кевина дошло не сразу — сон, что ли? А чемоданы? Аэропорт и самолет на Штаты? Нет. Не сон. Кевин сел в кровати, растирая ладонями отекшее лицо. Без зеркал вокруг оно ощущалось именно таким, — вероятно, организм реагировал на высоту. Утверждать наверняка было глупо: свой первый перелет через океан он провел без сознания, впрочем, как и этот тоже. Но объяснение казалось отчасти логичным. Как бы там ни было, каких-то еще неприятных последствий перелета он не заметил: ночь он проспал сладко и крепко, как если бы наглотался снотворного, и в целом чувствовал себя отдохнувшим на годы вперед. Глянцевое темно-синее табло, встроенное в прикроватный столик, показывало белыми цифрами «восемь» — утро по Цюриху. К половине девятого, приняв душ и приведя себя в порядок, Кевин покинул эту воздушную хай-тек спальню. Гилберт тоже был на ногах, собран и одет в деловой костюм — таким Кевин его и увидел: без тени бессонных часов под глазами, хотя кровать, — пусть и гигантского размера, — судя по всему, все же была здесь одна. И этой ночью Гилберт в нее не ложился. В салоне появилась стюардесса, предложила Кевину кофе и попросила устроиться в кресле: самолет готовился к посадке. Шторки иллюминаторов были опущены, но даже по самым грубым прикидкам в Штатах была еще ночь. Точного пункта назначения Кевин до сих пор не знал. Молчаливый ужин накануне ясность не внес. Гилберт сверился с часами: в Мэдисоне они будут через четверть часа. Погодите… Кевин тряхнул головой, будто стремясь избавиться от услышанного. Мэдисон? Да какого черта? Реально, что ли? — Я ведь обещал тебе, что в скором времени ты сможешь поговорить с матерью. Нет смысла и дальше откладывать обещанное. Живое общение все же лучше телефонного, нет? — поинтересовался Гилберт, отпив кофе из небольшой чашечки. А вот Кевин от кофе отказался: перспектива быть вышвырнутым за борт в Богом забытой дыре, еще и посреди ночи, взбодрила не хуже двойного эспрессо. Нагрянуть вот так внезапно, без предупреждения, в родительский дом… Спасибо, такой встречи с семьей он точно не просил. На вопрос, нельзя ли подождать до утра, Гилберт ответил, что не располагает временем, поэтому Кевину следовало покинуть самолет как можно скорее. Нет, Кевин определенно не понимал, что происходит. Кажется, от безделья, оторванный от реального мира, он окончательно отупел. Срок похищения истек? Все это… закончилось? Как такое возможно? Ну разве не абсурд — посреди дня, у всех на виду рискнуть выкрасть человека, держать его взаперти, усугублять уже содеянное шантажом, запугивать, угрожать, подкупать, чтобы в итоге — после первой же дурацкой ссоры — просто сунуть вещи в чемоданы и выкинуть его за порог, как надоевшего питомца? И еще с такой торопливостью? Кевин не мог в это поверить. Ладно, по дороге из Цюриха, но даже перед самой посадкой ему все еще казалось невероятным, что Гилберт мог так просто взять и распрощаться с ним. Разве не логичнее было потаскать его сперва по Штатам? Судя по количеству бумаг, которыми Гилберт обложился, его ждала насыщенная неделя. Так зачем отказывать себе в удовольствии снять напряжение после какой-нибудь миллиардной сделки? Бессмыслица. С посадкой в Хантсвилле сомнения, однако, отпали бы даже у самых упрямых: вечеринка действительно закончилась. Он никогда не стремился с Гилбертом тягаться — никогда прежде до этой минуты. Но сейчас Кевин соответствовал ему полностью — просто «пока», раз уж договор аренды расторгли без сантиментов, без прощаний, без «скоро увидимся». Его договор, похоже, не подразумевал пролонгации. Гилберт не вышел вместе с ним из самолета и даже не довел до трапа — проводил глазами, не вставая с кресла, просто гораздо внимательнее обычного. Наверное, стоило себя перебороть и не оглядываться, но Кевин обернулся. Вышло само собой. Уже не в затылок, а прямо в лицо Гилберт произнес: он позвонит. Прозвучало буднично и ровно. Негромкому беспечному голосу Кевин, разумеется, не поверил: этот трюк он знал. Сам не раз проделывал такое с девчонками — прощание без прощаний. И надо было бы ответить тем же и Гилберту — топорно лгать ума много не требуется: он тоже будет ждать и скучать. Но в последний момент Кевин почему-то растерялся. Придурок. Всего лишь досадливое «угу» — больше сказать Гилберту оказалось нечего. Разве что распрощаться едко: «спасибо, что подкинул после вечеринки», — но размениваться на дешевую колкость Кевин не стал. Его сгрузили в машину, не спрашивая ни слова, — будто всего лишь третий чемодан, «грузчики» точно знали свои дела. Этих двух Кевин прежде не видел: ни в Церматте, ни в Цюрихе. На борту самолета их тоже не было. Кто такие? Это они следили за его родными, день за днем отправляя Гилберту фотографию за фотографией? Сколько вообще таких верзил подписали с Гилбертом свои сраные контракты? Двадцать? Тридцать? Кевин уставился в окно. А не эти ли ублюдки следили за ним на улицах Нью-Йорка? Эти отсылали хозяину снимки, ожидая окончательного решения? А после, получив приказ, запихивали его в машину, затыкая рот тряпками? Рожу водителя едва ли можно было различить в темноте, зато соседний амбал на заднем сиденье был ближе — профиль Кевин успел рассмотреть. К черту, такие все на одно лицо, но что-то подсказывало: он прав. У одного из похитителей был переломан нос — тот самый кривой горб чуть ниже переносицы Кевин запомнил точно. Зачем они понадобились сейчас? Подвезти до дома? Ерунда. Кевин и без них вполне мог добраться до Мэдисона — ехать-то всего ничего. Или Гилберт решил напоследок оставить напоминание, чем оборачивается слишком длинный язык? Кевин вмял липкие ладони в полы пальто. Предупреждение? Оно его ждет? Вполне возможно. Оставалось надеяться, что для острастки его не станут бить. Или что это будет хотя бы недолго. Вот не время ли вспомнить сейчас молитву? Ибо оставшись твердым духом, претерпевший до конца, спасется. Возможно, что и так — но Кевин заглушил зазвучавшие в ушах назойливые пасторские интонации. Бесполезно ведь. Всевышний оказался к его мольбам глуховат — по крайней мере, к последним точно. А может, и всю жизнь так было — Кевин не вел счет очкам. Ничего из того, что рисовало воображение, не случилось: ни на какую обочину машина не съехала. Седжерс Роуд. Безошибочно нужный дом. Обошлось даже без словесных внушений — ничего лишнего. Заполучив свои пожитки, Кевин поплелся по старому асфальту, тщетно стараясь разглядеть под ногами дорогу — тьма хоть глаз выколи. Чемоданы застревали колесиками в трещинах, и он сам дважды едва не растянулся, цепляясь носками ботинок за выбоины. На то, что в доме будет гореть свет, Кевин и не надеялся. По обыкновению, все ложились спать рано — за полгода вряд ли что-то изменилось. Фонари на крыльце по-прежнему не включались в целях экономии. А вот соседи — наоборот: их щедрое расточительство оказалось как нельзя кстати. Благодаря уличным фонарям их кирпичного коттеджа Кевин не расшиб себе лоб. Да и без этого тусклого света он бы не решился на то, что задумал. Оставив чемоданы у крыльца, он обошел дом и остановился на заднем дворе — у подвального окошка. Присев на корточки, чтобы не испачкать о влажную землю брюки, Кевин осторожно надавил на деревянную раму. Если затвор не чинили, окно откроется. Главное — не наделать шума. Затем все просто: втиснуть руку, по самое плечо, и достать ключ от парадной двери. Пришлось, правда, опуститься на колени — длины руки не хватало. Ну и ладно. Кевин уверял себя, что жертва не напрасна: зато вот он, ключ, почти твой. Хорошо еще, что дед не завел собаку — та бы раз сто надрала зад такому грабителю-неудачнику. И именно неудачнику, в полном смысле слова: заветного ключа на месте не оказалось. Может, перевесили вправо? Кевин облапал каждый дюйм стены, куда только мог дотянуться, и бросил затею лишь тогда, когда колени стали совсем мокрыми. Проклятье. Снять комнату в мотеле без цента в кармане — тот еще квест, но Кевин, растирая ладони от пыли, все равно прокручивал варианты, куда бы податься. Ближайший мотель был в четырех кварталах — с двумя чемоданами дорога не займет много времени. Хозяина Кевин знал лично: мистер Костнер преподавал у него физическое воспитание в школе. Но не было ведь никакой гарантии, что за стойкой регистрации сидит он сам. Наемный работник, скорее всего, Кевина и в глаза не видел — а впускать посреди ночи сомнительного типа мало кто рискнет. И правильно. Будь Кевин сам за стойкой — точно бы не впустил. Беспокоить мистера Костнера лично никуда не годилось в такой час, и Кевин поспешил отбросить эту идею как заведомо провальную. Оставались знакомые, у которых можно было бы перекантоваться, но и те вряд ли обрадуются, если он нагрянет прямо посреди ночи. В итоге вариантов становилось все меньше — а точнее, один: постучать в ближайшую дверь. Просто позвони, Кевин. Давай. Не боги горшки обжигают. Не торчать же снаружи до утра. Холод, правда, пока не ощущался — ветер почти стих, но изо рта и носа все равно поднимался пар. Градусов десять, не больше. То есть пятьдесят. С каких пор он начал считать по Цельсию, будто делал это всю жизнь? В такие моменты Кевин сам себя бесил. Европеец нашелся. Вернувшись к крыльцу, он присел на чемодан — на тот, что повыше, — мысленно готовясь к тому самому моменту, когда кто-то из домашних откроет дверь. Ночь — не лучшее время для визитов, даже если это твой собственный дом. А уж в их с Томом случае — тем более: собственный дом был худшей идеей. Сунув руки в карманы, Кевин поднял лицо к черному ясному небу. Сейчас, одну минуту. Помнится, Том мог часами пялиться на дурацкие звезды; Кевину же это занятие всегда казалось бессмысленным. Да и вообще тупым. Ну что можно в них разглядеть? Висят себе да висят, подмигивая монотонно и скучно. Когда-то Том сказал, что у него, Кевина, катастрофическая нехватка фантазии. Возможно. Ну и пусть. Он никогда особо не страдал от того, что не умеет подменять реальное выдуманным. Кто сказал, что это неправильно? Способность оставаться реалистом всегда держала его на плаву. И никакая это не звезда сейчас рассекала ночное полотно. Хвостовые огни — просто самолет шел на север. Возможно, самолет Гилберта. Возможно, нет. Плевать. Куда тот направлялся дальше — Кевин не имел ни малейшего представления. Да и не его это, по большому счету, дело. Все, хватит. Кевин с готовностью подошел к двери. Но на самом пороге желудок скрутило так, будто он не ел целые сутки. Кевин знал, что это за чувство — когда жрать охота до тошноты: Нью-Йорк преподал ему и этот урок. И сколь бы сыто и правильно его ни кормили последние месяцы, мозг до сих пор помнил тугие деньки. От нарастающего спазма Кевина бросило в пот. Длинный вдох. Второй — короче. Третий снова длинный. Он не забыл, как это помогает. Застегнув пальто до верхней пуговицы, Кевин заметил на террасе плетеное кресло: до спасительной кнопки он так и не дотянулся. Стряхнул с сиденья пыль — видно, кресло стояло тут еще с осени. Похоже, не только брюки, но и пальто придется нести утром в прачечную. Сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем закоченели стопы. Кевину показалось — вечность, его уже вовсю трясло, но на рассвет пока не было и намека. Уместиться в садовом кресле с поджатыми ногами было почти невозможно, но он изловчился — так оказалось чуть теплее. И пока спина не затекла, Кевин пытался расслабить мышцы. Будь он вымотан, отрубился бы, но сонливости не было. За растерянностью пришло раздражение. Какого черта? Пусть по дороге из аэропорта, запертый в машине с двумя амбалами, он и убавил в себе гнев, но сейчас злость снова подняла голову, просачиваясь с ветром под пальто и под кожу. Итак, он свободен. Зашибись. Круто. Вот только дальше-то что? Какой план? Не сойти с ума от озноба? На этом горизонт планирования обрывался. Кевин втянул носом воздух — внезапно холодный, по-настоящему. Ну что там звезды? Все на месте, кроме той, что улетела из Мэдисона, не дожидаясь утра? Кевин насчитал шестнадцать. Говорят, счет помогает расслабиться и уснуть. Хрень полнейшая. Он спрятал нос в сгибе локтя. К черту звезды. И Гилберта — тоже к черту. Нет, не так. Гилберта к черту — в первую очередь. Не начнешь же ты, Кевин, сожалеть о том, что насильник насиловал недостаточно долго? Формулировка получилась ядовито-точная, но, увы, особо не помогла. Кевин понимал это уже сейчас, наперед: еще не раз придется себе напоминать, как все между ним и Гилбертом начиналось. Признаться, Кевин этого боялся — своего воображения. Оно, вопреки мнению Тома, спало не так уж крепко. Он знал: ночь, любой тьмы и холода, все равно кончится. И тогда, уже не замерзая под февральским ветром, скрючившись в этом плетеном кресле, он вспомнит Церматт. Озеро в Шампе-Лак. Кондитерскую на какой-то там цюрихской штрассе — название вылетело из головы. И много чего еще — из того, о чем в этом городе лучше молчать. А еще лучше — и вовсе забыть. Но с этим могли быть проблемы.***
Он уже уезжал из Мэдисона, можно сказать, дважды, и теперь все отчетливее понимал — почему. Расстояние многое стирает, оставляя в душе чаще больше хорошего. Кевину подумалось «чем плохого», но нет. Чем реального. Так, во всяком случае, было с ним. Наверное, именно в эту секунду, стоя на пороге родного дома и глядя в недоверчивые глаза матери, он понял ясно и четко: он свалит отсюда снова. Темные, близковато посаженные глаза впились в него откровенно враждебно, непримиримо. Такой взгляд он уже видел, но на себе — впервые. — Ма-ам? — губы дрогнули в неуверенной улыбке. Он бы улыбнулся шире, но перемерз и плохо чувствовал лицо. Губы напротив сомкнулись в тонкую линию. Отличная драма, подумал Кевин: блудный сын на рассвете под заливистые трели птиц. Впрочем, их радость он вполне разделял — кому новый день, а кому шанс просто согреться. — Впустишь? — Он переступил с ноги на ногу. Темноволосая женщина прерывисто выдохнула: — Зачем ты явился? Понятно. Ничего другого и ждать. наверное, не стоило. Но Кевин все же уточнил: — Это мой дом, разве нет? — Нет, Томас. Здесь больше нет твоего дома. Где-то отдаленно это напоминало облегчение: мать просто обозналась. Кевин едва не рассмеялся: Дженнифер Тайлер никогда не путала своих близнецов. — Мам, — хмыкнул он, — я — Кевин. Ее глаза распахнулись, прошлись по нему медленно, дотошно, кропотливо исследуя, и лишь затем немного оттаяли. — Да я это, мам, я. И не смотри на меня так, будто подозреваешь в убийстве Кеннеди. — Кевин? — уголки тонких губ чуть приподнялись. — Что… что ты здесь делаешь? — Ну-у… пытаюсь войти в дом и согреться, — Кевин допустил новую робкую улыбку. — Ну проходи, — Джен Тайлер отступила в сторону. Хотелось поскорее шагнуть в тепло, но Кевин не рискнул оставлять чемоданы на крыльце. Сопрут — он бы не удивился. Подняв по лестнице оба сразу, он оставил их у двери и машинально провел ладонью по волосам. Мать проследила за жестом. — Твоя стрижка… — сказала она сухо. — Из-за нее я тебя и не узнала. — Ну, раз установили личность, может, все-таки обнимешь? — Кевин сам заключил ее в объятия. — Мам… — шепнул он в волосы. — Ма-ам… — кольцо его рук стало крепче. Только теперь Кевин понял, как сильно продрог. И как сильно скучал. И как боялся все это время, что больше не сможет так сделать — просто ее обнять. Мамины волосы всегда пахли ромашкой — и к счастью, это не изменилось. Пальцы вцепились в ее мягкий халат, дрожь пробирала Кевина до самых их кончиков. От разницы температур защипало в носу и глазах. — Черт побери, сынок, ты меня задушишь, — мать попыталась высвободиться, но Кевин не отпустил. Еще минутку, только минутку. Ведь он наконец-то обнимает кого-то родного. — Ты оглох? — она ткнула кулаком ему в бок. — Отпусти, больно же! — Прости, — Кевин нехотя разомкнул руки и, будто заглаживая вину, поцеловал ее теплую щеку. Не подействовало. Мама лишь сморщилась и шагнула от него в сторону. — Располагайся в гостиной, — сказала она, пропуская его вперед. — Почему не в комнате? — Кевин удивился. — Вы ее сдали? — Если бы, — Дженнифер усмехнулась. — Твоя бабушка. Теперь живет там. — Они с дедом… помирились? Кевин присвистнул, вот это да. Такую новость он точно не ожидал. Столько лет в разводе — и вдруг снова вместе? Влюбиться снова друг в друга на склоне лет — с ума сойти. Мать, правда, ответила молчанием, а Кевин и не стал допытываться — просто вкатил чемоданы в гостиную. — Скажи, а вещи? В ваш с отцом шкаф можно повесить? — спросил он, оглядываясь: в гостиной, конечно, ничего подходящего не стояло. — Ты ведь ненадолго? — уточнила мать. — Только не говори, что тебя уволили и ты решил жить здесь. Денег и так впритык. — С работой все в порядке, — соврал Кевин, помедлив. — Не волнуйся. Приехал на недельку. Отпуск. — Ну вот и славно. Значит, нет нужды распаковывать все чемоданы сразу, правильно? А то, что нужно, повесь на стул. — Ладно. — Ты чем-то недоволен, Кевин? — Все нормально, — пожал он плечами. — Ты не имеешь права на недовольство. Ты ведь не рассчитывал на пышное гостеприимство? Просто нарисовавшись как ни в чем не бывало? Здесь тебе не гостиница с люкс-номерами. — Все нормально, — повторил Кевин, стараясь звучать как можно спокойнее. Он не хотел ссор. — Правда. И если шкаф — это проблема… — Не передергивай, — резко отрезала мать. — Просто… предупредил бы хоть. Неужели сложно было позвонить? Или взять в руки телефон — это теперь подвиг? — Да, ты права. Надо было предупредить, — Кевин отвернулся, бросив запыленное пальто на софу. — Хотел сделать сюрприз, — пришлось соврать снова. — Ты уже не в том возрасте, чтобы вести себя по-ребячески. — Прости, мам. Правда, не хотел причинять неудобства, — он снова глянул на пальто. Все-таки придется нести в чистку. — Завтракать будешь? Кевин поднял взгляд: — Не откажусь. — Тогда устраивайся. Я на кухне. Попросить чашку чая прямо сейчас он не решился — как и идти следом. Мать терпеть не могла, когда кто-то крутился под ногами, пока она готовила. Табу этого дома не забываются. Конечно, паковал чемоданы не он — прислуга Гилберта отлично управилась и без него. Что именно положили, Кевин не проверял: в чем смысл? Наверняка ведь до последней вещи. Ну а если нет… В общем, что положили — то положили. В любом случае он не стал бы торговаться за лишнюю водолазку или пару брюк, тем более что едва ли даже белье на своем теле он мог назвать своим. Глядя на пристроенные в угол пожитки, Кевин поймал себя на мысли, до чего же нелепо выглядит эта гостиная. Без чемоданов Гилберта это не так бросалось в глаза. А может, он просто отвык — от всего этого дурацкого, неряшливого уюта. Даже распятие над телевизором и то покосилось. Маленьких, их с Томом учили здесь каждый вечер, как надо молиться, а после — следовало помолиться еще раз в своей комнате, вроде бы от души. Понадобится ли ему сегодня молитва? И какая? Благодарность за встречу с близкими? За свободу? Такая бы молитва пригодилась, звучало бы уместно. Но куда там. В сердце отзывалось иное — шершавая, пульсирующая неприязнь ко всему, что вдруг его окружило. К потертой софе. Криво висящему распятию — зачем оно здесь вообще нужно? К двум креслам, которым лет столько же, сколько ему. Даже камин — и тот с грудой хлама на полке. В домах Гилберта, конечно, тоже хватало старого дерьма, но дом Тайлеров бил все рекорды. Оставалось надеяться, что к вечеру глаз хоть немного замылится и перестанет цепляться хотя бы за часть этого барахла. Он не стал распаковывать чемоданы как следует — не было ни сил, ни желания. Выудив из одного первую попавшуюся смену одежды, более или менее пригодную как домашнюю, Кевин направился в ванную — ту, что на первом этаже. Оно и к лучшему: на втором была комната деда, а к встрече с ним прямо сейчас он был не готов. Зато по пути Кевин заглянул в родительскую спальню. Увы, кровать уже заправлена. Значит, отец не ночевал. Наверное, снова дежурство. Лишь бы не на сутки — его-то Кевин хотел увидеть поскорее. Под горячим душем, почти кипятком, Кевина перестало трясти. Он уже чувствовал себя гораздо, гораздо лучше. Это ведь его дом, в конце концов. Его семья. Какими бы странными и сложными они ни были — кто еще может быть ближе? Когда-нибудь мать простит и Тома, Кевин был в этом уверен. Да, не сейчас — просто время еще не пришло. Но то, что он сделал сегодня утром… Том точно так же заключит ее в свои объятия. От этих мыслей настроение неотвратимо улучшилось. Наплескавшись до сморщенных пальцев, Кевин закрутил воду. Капли на запотевшем зеркале он размазал рукой. В шкафчиках чистого полотенца не нашлось, и Кевину пришлось воспользоваться уже висевшим на крючке. Натянув трусы, он зацепился взглядом за темноватое пятнышко над правой ключицей. Напоминало аллергию или засос. Для первого причин не было, а второе не подтверждалась ни одним воспоминанием. Кевин повернулся к зеркалу спиной. Та была чистой, без покраснений. Он задрал вверх правую руку. В подмышечной впадине красовалось точно такое же пятно, даже немного ярче. В Цюрихе на его теле не было никаких отметин, он бы заметил. А значит… Значило это только одно, и его чрезмерно крепкий сон на борту самолета не был вызван никакой разницей давления. Кевин скользнул рукой по бедру, затем осторожно потрогал свой вход. Он не был припухшим, но и привычно тугим тоже. Впрочем, причиной мог быть и разморивший душ. Или все же… Внезапное открытие его не напугало и даже не разозлило, хотя, по-хорошему, должно было. Но нет, ничего подобного Кевин не почувствовал. Если допустить, что он прав и Гилберт трахал его ночью… Кевин коротко рассмеялся. Смех вырвался сам собой — громкий, неровный. Нервный. Кевин торопливо зажал рот ладонью: за дверью могли услышать.
