Свобода не даром

      Запив лекарство водой и заранее переодевшись в пижаму — задолго до того, как Брендон поздно вернулся домой, — Кевин послушно показал ему пустой рот: таблетки проглочены, ни под языком, ни за щеками ничего нет. Убедившись, что он не попытался избежать назначенной дозы, Брендон позволил ему вернуться в постель.       Становилось все более очевидно: без лекарств Кевин не справится — и потому он глотал ровно столько таблеток, сколько велел врач. Их прием Брендон контролировал лично: утром и вечером, и без единой поблажки.       — Давай все это прекратим. — Кевин сел на край кровати. — Как раньше уже не будет. Разве ты не видишь сам?       — Я вижу, как тебе плохо, — один из пузырьков исчез у Брендона в кармане, второй остался в руке. — И вижу, что ты не в состоянии ни взвешивать слова, ни принимать решения.       — Я в состоянии, — вяло возразил Кевин.       — Позавчера ты встретил меня просьбой не оттягивать наказание. Разумеется, мне было крайне неприятно узнать, что ты спутался с пройдохой Гонвером, а твой тон в адрес Джорджа и вовсе был недозволителен. Но мы оба цивилизованные люди, Кевин. Нам вполне по силам прийти к согласию, не прибегая к побоям.       — Брендон, хватит! Мне…       — Я тоже прошу тебя не спорить, — мягко пресек Брендон. — Тебе требуется помощь. А в этом доме о тебе позаботятся лучше, чем в любом другом.       Ссутулившись, Кевин поднял на него взгляд, расфокусированный и отстраненный, — действовали лекарства. Стих и голос, но даже стихшим, Кевин все еще был полон решимости:       — Просто дай мне уйти, — заявил он. — Других пожеланий нет.       — Еще появятся, — заверил Брендон, унимая раздражение.       Упрямство Кевина было поистине беспредельным. Не позволив Брендону дотронуться до себя, он выкрутился, отклонившись от протянутой ладони так, будто та норовила причинить вред, и тут же залез под одеяло. На его слабое, едва различимое «пожалуйста» Брендон лишь тяжело вздохнул и вышел из спальни, не произнеся больше ни слова. Теперь они даже спали в разных комнатах.       Последнее, впрочем, было решением самого Брендона. «Таблетки взамен на свободу от постели» — эта стратегия работала, хотя и без всякого уговора он не стал бы настаивать на близости. Кевин держался при нем кремнем, но за завтраками Брендон не мог не заметить его воспаленных глаз. Право на траур он чтил — особенно на тот, когда человек перемалывает горе в одиночку. Кевин не принимал от него ни слов поддержки, ни сочувствия, — хотя и не перечил, как считал Брендон, лишь из желания избежать повторения унизительного инцидента с уколом в гостиной. В целом выпады Кевина ограничились одним-единственным собранным чемоданом. А слова Брендон в расчет не брал; точнее, не брать дал себе слово.       Что касается Гонвера, позавчера Кевин рассказал о нем сам. Спустился в библиотеку и обозначил с порога: надо поговорить. Не знай Брендон об этой истории уже давно, его реакция могла бы быть куда резче: только обстоятельства, в которых прозвучало признание, хоть как-то оправдывали то искреннее безразличие к последствиям, с которым оно было ему преподнесено. Кевин не только ни о чем не сожалел, но и по-прежнему считал себя вполне вправе совать нос в чужие дела — особенно если речь шла о каких-нибудь гнусностях. Намек на Джорджа был более чем прозрачен.       — В файлах, как я понимаю, не один только Джордж. Что ты собирался делать со всем остальным? — спросил Брендон, дослушав.       Кевин просто пожал плечами: так и не придумал.       — Ты их все еще не удалил, верно?       — Материал слишком хорош, чтобы им разбрасываться.       — Чтобы кому-то его продать? — Брендон фактически повторил вопрос: он не верил, что никаких идей на этот счет в голове Кевина не водилось. — Шантажировать меня? Или, может, и контролировать?       — Шантажировать? — Кевин покачал головой. — Даже в Мэдисоне я не хотел больше о тебе вспоминать. Денег, как ты и сам знаешь, у меня уже тогда было достаточно.       О контроле Кевин так ничего и не сказал, лишь посмотрел на Брендона с вызовом: ну посмотрим, как все это способно остановить тебя от того, чтобы удерживать его снова пленником при себе и дальше. Ответной откровенностью Брендон не уплатил. Он не стал говорить Кевину, что его секрет не более чем секрет Полишинеля; чем бы ни было продиктовано стремление Кевина — честностью или манипуляцией — обесценивать его пока не стоило.       — То, что ты прочитал о Джордже, советую забыть и никогда больше не вспоминать, — вынес вердикт Брендон. — Он был далек от идеала, но, Кевин, даже тебе я не позволю очернять его память.       — С наказанием не тяни только, — выдохнул Кевин.       Он не оговорился сгоряча, он сказал правду о Джордже и о природе их отношений с Гилбертом. И не собирался извиняться. Не за что.       — Знаешь, бывало так, — продолжил Кевин бесцветно, — Том или я… кто-то из нас, а может и сразу оба, провинились во вторник днем, а дед уже собрался вечером в гости или ему просто неохота было с нами возиться. Он переносил день искупления. Мог на следующий день, или, что еще хуже, вообще на выходные. У Тома как-то получалось не думать о приближающейся трепке, а вот надо мной оно висело. Доктор, Гонвер, — Кевин принялся перечислять, — да и вообще… Поводов хватает.       — Хватает, — согласился Брендон. — Но это не Мэдисон, Кевин. У этого дома другой адрес.       Безоговорочного доверия аргумент, однако, не заслужил.       — Да, там меня не трахали.       Под молчаливым взглядом Брендона Кевин побрел к выходу, а на пороге обернулся.       — Не тяни, — повторил он.       Когда дверь закрылась, Брендон вскочил из-за стола — немедленно вернуть Кевина в кабинет и закончить разговор на своих условиях. Чем он спровоцировал столь безобразное отношение? Что прямо сейчас сделал не так?       В тот же вечер прислуга перенесла его вещи в примыкающую спальню. Внятных ответов он так и не получил.       — Я рядом, — сообщил он Кевину, снова переступив через помятое самолюбие. Он не намеревался и дальше терпеть ничем не обоснованные выходки, но слишком хорошо понимал скорбь, хотя свою пережил иначе.       В те дни, что последовали за гибелью Джорджа, безжалостность отца граничила с изощренной жестокостью. Грегори Олби Гилберт запретил не то чтобы говорить, а даже упоминать в стенах дома смерть своего первенца, словно замалчивание могло ему помочь восполнить утрату. Брендон с матерью буквально тонули в своем немом горе, вот только спасательными жилетами пользоваться им не разрешалось. Когда прислуга доложила о найденном в спальне Брендона успокоительном, отец ударил его по лицу.       — Думаешь, ты самый несчастный? — рявкнул отец. — У тебя умер брат. А у меня — сын. Но это не я был рядом. Предотвратить беду мог ты.       Брендон собрал вещи с ясным намерением никогда больше с отцом не встречаться. Он был готов отказаться и от всего, что прилагалось к фамилии Гилберт, и только слезы матери с ее бессмысленными мольбами всевышнему не забирать у нее еще и второго ребенка остановили Брендона на самом пороге.       Отца Брендон так и не простил. А тот и не искал в его глазах прощения, и даже в последние дни жизни продолжал винить Брендона за фатальный круиз у берегов Антиба.       — Ты разменял брата на шлюх, — старческий голос прозвучал совсем скрипуче, с постели отец не вставал уже месяц. — Неужели ты думал, шлюхи полюбят тебя сильнее? Нет, Брендон… любить тебя…       Отец закашлялся, а когда приступ отступил, его тотчас сморил сон. Очередного «не за что» Брендон так и не услышал: к утру Грегори Олби отошел в иной мир.       Его смерть Брендон почтил в компании трех эскортников. Он не трахался — только смотрел — и все равно завис в номере на двое суток. Похоронные хлопоты взяли на себя управляющий и, в меньшей степени, мать, так что у Брендона не было ни одной причины спешить домой. Распорядившись привезти костюм и цветы в отель, он привел себя в надлежащий вид и вызвал такси.       Когда обе машины — в одной ехал сам Брендон, вторая, не отставая, следовала за ним — остановились у ворот церкви, Ив радостно помахала рукой и тотчас побежала ему навстречу.       — И где ты был? — она крепко обняла Брендона.       — Решил сменить обстановку.       — Пока ты тусовался, до меня никому не было дела, — укорила Ив. — Мог бы и меня взять.       — Не думаю, мисс, что это была бы хорошая идея, — Брендон ей улыбнулся.       Ив сделала шутливый реверанс, растягивая в разные стороны не слишком-то широкую юбку.       — Как тебе мое платье?       — Выглядишь уныло, — строгое черное платье на восьмилетней девочке смотрелось нелепо до крайности.       — Ты тоже, Брендон, — заявила она, не оставаясь в долгу.       — Ты абсолютно права. Но разве столь сообразительной леди не положено сегодня быть в школе? — Брендон кивнул на мать, стоявшую с почетными гостями поодаль. — Зачем она тебя привезла, Ив?       Та пожала плечами: никто ее и не спрашивал.       — Мне здесь не нравится, Брендон. Давай уедем.       — Мне тоже, унылая фея. Но если мы уйдем прямо сейчас, боюсь, пропустим самое интересное.       Из всего сказанного Ив поняла лишь то, что Брендон нашел для нее новую дразнилку, за что он тут же и получил от нее в бок кулачком. Но следом она потянула его за руку: наклонись.       — У тебя все друзья такие красивые? — прошептала она на ухо.       Брендон обернулся. Трое молодых людей, выехавших с ним из отеля, стояли чуть позади, но достаточно близко, чтобы не оставить сомнений, с кем они здесь. Их строгие, дорогие костюмы полностью соответствовали уровню события, а сами они держались с такой непринужденностью, словно право здесь находиться имели столь же равное, как и вдова с сыном. Ив Брендон ответил, что привел самых красивых.       Под пение хора похоронная процессия вошла в церковь, гроб поставили перед алтарем. Брендон, как и положено сыну, занял место в первом ряду. «Друзья» нашли места на втором, и всю заупокойную мессу Брендон слышал из глубины рядов неодобрительные шепотки. Спустя час обряд завершился, но даже на кладбище, пока священник читал молитвы, стыдливое внимание отдельных гостей все еще налипало — то на Брендона, то на его сопровождающих.       Некоторые из мужчин, встретив пронизывающий взгляд Брендона, спешно прятали глаза и нарочито нежно брали за локотки своих жен, — похоже, его мальчики тоже встретили здесь знакомых. Сам Брендон, когда гроб опустили в могилу, думал лишь о том, какой большой удачей было то, что отец скончался в сухую сентябрьскую погоду, и ему не пришлось мокнуть под зонтом в октябре или, что хуже, ноябре. О том, как поступить с теми, за кем он пристально наблюдал в эти часы, он подумает позже. Каждый здесь заслуживал отдельного внимания, потому как добрая половина соратников сохранит верность покойному сюзерену даже после его смерти, — подонки тянутся к подонкам, — и большинство из них занимало в бизнесе Гилбертов ключевые позиции.       Цветов от близких, брошенных на крышку гроба, оказалось на три розы больше, — на косые взгляды и снова отведенные глаза Брендону было плевать. Если на краю могилы добропорядочное и столь набожное высшее общество печется об оскорбленных чувствах больше, чем о собственных же выдумках про вечную жизнь, что ж, им останется лишь поскорее привыкнуть: новый Гилберт — новые правила.       Дождавшись, когда могилу засыплют землей, вдова скупо поблагодарила пришедших за участие, а Брендон уехал обратно в отель. Из троих эскортников он оставил в номере лишь одного, — действительно самого красивого, — и отодрал его так, будто трахался в последний раз. Вернувшегося домой за полночь, мать встретила его хлесткой пощечиной, но не сказала ни слова.       Следующим днем Брендон выплатил выходное пособие управляющему. Возражения леди Гилберт, нанявшей его семнадцать лет назад, не были приняты в расчет: Брендон не собирался мириться с коалициями у себя за спиной в своем же доме. Чтобы загладить нанесенное матери оскорбление, он предложил ей набрать новый штат самой, — для Саут-Йоркшира, разумеется, — поместье отходит полностью в ее распоряжение. Но Ив останется с ним, в Лондоне. Брендон дал ясно понять, теперь вопросы, касающиеся воспитания и обучения Ив, он берет на себя: девочка была законным, первым и пока и единственным наследником, и растить диверсанта он не позволит.       Юридически право опеки все еще оставалось за леди Гилберт, однако Брендон напомнил о том, сколь легко нестабильное здоровье опекуна конвертируется в ограничение общения с опекаемым. Он бы и не тянул с подобным шагом, но Ив бабушку любила, и обе были искренне друг к другу привязаны, — развести их по разным сторонам Брендон в тот момент не решился. Необходимость контролировать мать шантажом не доставляла ему ни малейшей радости, — куда бы больше его устроило ее добровольное изгнание, — но раз рассчитывать на это не приходилось, мук совести он не испытывал. Ив была не только будущим семьи, прежде всего она была дочкой Джорджа, и Брендон не мог себе позволить подвести их обоих.       Когда в доме появилась гадалка — посмотреть судьбу Ив, — Брендон не стал дожидаться сеансов спиритизма и обратился к врачам незамедлительно. Доктор Френсис Йорд стал вхож в дом, что принесло огромную пользу в будущем и для Ив с ее мигренями, а теперь — и Кевину.       Отужинал Брендон в гнетущем одиночестве, он чувствовал себя по-настоящему вымотанным. Прежде отвлечься от забот всегда удавалось, но сегодня, как и вчера, Брендон остался с ними один на один: состояние Кевина только множило усталость и раздражительность. По приезде в Лондон его поглотили дела, но ашхабадский вопрос, заботивший Брендона куда сильнее остальных дел, и не думал сдвигаться с мертвой точки: без Норманда не имело смысла предпринимать ничего, раз даже Уэйны, в чьи руки тот передал управление компанией, не видели перспектив. Видел один лишь Норманд, и Брендон верил его чутью и амбициям: с имени Гилберт все еще возможно смыть позорящее клеймо диктатуры. Разумеется, он не питал иллюзий, что условные Гонверы позабудут о грязном бизнесе через пару месяцев. Даже с помощью Норманда, на какую Брендон все еще, возможно что и наивно, но все же рассчитывал, потребуются годы. Зато в случае успеха ничто уже не отбросит тень на Ив, а значит, усердия того стоят.       От десерта Брендон отказался и, завершив ужин простой чашкой чая, пробыл еще некоторое время в столовой. Он не спешил подниматься в спальню, спешить туда было незачем, и Брендон просто сидел на стуле, позволив себе не делать ничего. Этим вечером он распорядился не зажигать свечи и теперь неотрывно глядел на нетронутый кончик ближней. В точности повторяя оттенок сожженных на вилле, — теплая слоновая кость, — даже свечи неумолимо возвращали Брендона мыслями в покинутую Сардинию.       Тот ужин Кевин почему-то окрестил прощальным с Италией, хотя впереди их ждало еще два вечера на вилле. Кевин грустил. Было ли нежелание уезжать источником печали или же его тревожили мысли о поисках Тома, причину Брендон так и не узнал. Кевин виртуозно уходил от ответа и с улыбкой говорил, что все замечательно, в конечном счете попросив Брендона не заострять на нем внимания. Последнее Брендон не мог пообещать ни ему, ни самому себе. Если Кевин поддался грустному очарованию меланхолии, то Брендон не устоял перед очарованием момента. И самого Кевина.       Под пледами и с горячим вином, от которого загорелые щеки Кевина заметно порозовели — ужин проходил на террасе — сам Кевин грел руку над свечой, рассеянно проводя ею над трепыхающимся в ветерке пламенем. Брендона он тоже, казалось, слушал вполуха. Пока Брендон не сказал:       — Хорошо. Завтра поиграем с воском.       Кевин поднял на него чуть удивленные, но больше смешливые глаза и, пригубив вино, спросил:       — Хм… а как насчет поинтересоваться, хочу ли я… играть?       — Хочешь, — улыбнулся Брендон. — Нет разве?       Кевин демонстративно фыркнул, — вот что он думает о его догадливости, — но слов возражения Брендон не услышал — ни в тот вечер, ни в следующий. Лишь только встретил застывшее в глазах недоумение, когда после ужина отправил Кевина в душ вопреки собственным же правилам.       Пока тот намывался, Брендон зажег свечи в гостевой комнате — для предстоящей сессии она подходила идеально. Три свечи остались на прикроватном столике нетронутыми, рядом Брендон положил веревки. За ужином он не пил алкоголь, чтобы сохранить разум ясным, но разыгравшееся предвкушение пьянило не хуже предложенного Кевину вина. К слову, с ним Брендон угадал столь точно, что от третьего бокала Кевина пришлось настойчиво отговаривать. Запрещать, точнее.       — О-го, — Кевин, вернувшись из ванной, с интересом осмотрелся по сторонам. Комната мерцала крохотными языками пламени. — И пахнет тобой, — источаемый свечами по периметру аромат наполнил помещение густыми удовыми нотами.       Полотенце, единственное, что было на Кевине из «одежды», туго обтягивало стройные бедра. Брендон обвел взглядом все тело.       — Разденешься? — предложил Брендон.       Кевин избавился от полотенца не медля, являя Брендону всю красоту своей наготы. Брендон добавил:       — С каждым днем ты мне нравишься все сильнее. Впрочем, ты и сам это знаешь.       — И даже не стоит быть чем-то лучше, чем маленьким красивым дурачком, — заключил Кевин, ловя его голодный взгляд.       — Кажется, лишним был и второй бокал? — хмыкнул Брендон.       — Это Фицджеральд, — попытался откреститься Кевин, шагнув навстречу. — Разве ты не помнишь Дэйзи? О! А давай, раз уж на ум пришло, это станет моим стоп-словом? — он выразительно покосился на веревки.       — Все еще не доверяешь мне свое удовольствие?       — И не благодари за откровенность, — Кевин звонко рассмеялся. От Брендона он остановился в дюйме. — Знаешь, мало ведь приятного, когда ты сам не пил, а к тебе лезут в рот. Я не про тот случай с часами, ты не подумай… это от меня сейчас несет алкоголем, — он заглянул Брендону в лицо, перевел сбитое смехом дыхание и посерьезнел: — Можно?       На глупый вопрос Брендон решил не отвечать. Сам-то как думаешь, можно? И потому, не подсказывая и не побуждая, он застыл: с каких пор Кевин ищет его одобрение, чтобы полизаться?       Отчего-то и впрямь оробев, Кевин коснулся губами его рта, попробовал языком — но внезапно и куда решительнее отпрянул.       — Как же я ненавижу! — впившись Брендону в рубашку, воскликнул он, сминая вдруг ослабший воротник. — Ненавижу, когда ты трахаешь меня в одежде! — с каждой пуговицей Кевин управлялся все точнее. — Неужели тебе это обязательно, столь принципиально… доминировать одетым? — так и не покончив с рубашкой, он переместил проворные пальцы на ремень Брендона.       — Ты необоснованно ко мне придирчив. Нервничаешь? — догадался Брендон, позволяя Кевину вести.       И Кевин свой шанс не упустил. Под его натиском Брендону пришлось даже отступить к кровати.       — Почему голым быть должен только я? — возмутился Кевин. — Бессмыслица.       — Ошибаешься. В твоей наготе для меня куда больше смысла, чем в чьей бы то еще.       Кевин порицающе цокнул языком, приняв его слова за очевидно пустые, оставляя за Брендоном право доказать обратное одним лишь способом. Что ж, ладно. Под его пристальным, неотрывным взглядом Брендон разделся: сначала до белья, а затем и полностью, напрочь разрушая все лакомые сценарии, которые уже успело нарисовать его воображение.       — И как? — хмыкнул Брендон. — Лучше?       — Так я хотя бы вижу тебя, — Кевин опустился на кровать, — а не чувака в прикиде для Уолл-стрит.       Брендон запустил руку в его волосы и начал мягко массировать затылок, расслабляя и готовя Кевина к предстоящему.       — Ты все равно не сможешь меня видеть, — предупредил он.       — Снова выдерешь сзади? — Кевин поднял на него глаза.       — Еще не решил. В любом случае ты наденешь повязку на глаза.       Кевин длинно вздохнул, все еще опасливо, но кивнул, соглашаясь. Брендон запечатал пальцами его губы: дальше говорить будет только он. Правила, раз уж они подошли к этому моменту, должны быть озвучены на обоюдно свежие головы.       — Я говорю — ты подчиняешься. Начнешь спорить — наказание последует незамедлительно, — он усилил нажим на губы Кевина, но ласково провел большим пальцем по подбородку. — Чтобы меня остановить, есть безопасное слово. Но чтобы я не слышал ни одного пререкания.       — Звучит исключительно доверительно… И ты сразу так остановишься? — протянул Кевин, но под пристальным взглядом Брендона стушевался. — Ладно, понял. Никаких споров, ни одного упрека. Шутить тоже нельзя, ясно.       — Ложись, Кевин. Против расслабляющего массажа ты ведь не станешь возражать?       За те мгновения, пока Брендон откупоривал флакон — согреть в ладони масло, — Кевин устроился на животе, раскинув ноги в стороны, и, наверняка сам того не осознавая, насколько зазывно и по-шлюшьи все это выглядело. Баловать его полноценным массажем Брендон не планировал — только обработать кожу, чтобы потом легче было убрать с нее воск, — но он искусил себя сам: Брендона возбуждали шлюхи, а шлюхи, играющие в занудных святош, — вдвойне. Кевину, еще настороженному, но уже раздразненному вином и его, Брендона, похотью, и играть не требовалось.       Масло из ладони перетекло на лопатки Кевина. Устраиваясь, седлая его ноги, Брендон с силой сжал в кулаке свой вставший член. Предвкушение стремительно перерастало в нетерпение, почти требуя сдаться прямо сейчас: раздеваться им двоим было сплошной оплошностью. На короткий миг Брендону пришла мысль отложить игру со свечами — в конце концов, это всего лишь игра. Но он все же остудил свой пыл: если даже серая посредственность приобретает в мерцании свечи очарование, то чего ждать от тела, которым хотелось обладать и в свете дня, и под покровом ночи? Соблазнов, чего же еще. Но и он ведь давно не зеленый юнец.       Брендон опустил взгляд на ягодицы Кевина, пристроив член поверх одной. И все же он не удержался: смял задницу двумя ладонями и развел половинки в стороны. Туго сомкнутая щель приоткрылась, и он обвел ее по ободку.       — Приятно или больно? — услышал Брендон. — Чего больше будет?       — Как ты сам полагаешь?       — Значит, мне понравится?       — Я постараюсь.       Измазав ложбинку маслом до самого копчика, Брендон вложил в нее, аккурат между половинок, налитый член: не стоило оставлять зад Кевина надолго без дела. Пришлось звонко шлепнуть — не жмись так сильно, мальчик, не спеши. Покрасневшую кожу он накрыл ладонью. Держа член между ягодицами, ладонь усиливала давление и без того крепко сомкнутых половинок, и на второй удар у Брендона уже не хватило запала. Вместо этого он качнул бедрами, поджимая губы и сдерживая свой непрошеный стон, когда его головка скользнула вверх, нависая над поясницей Кевина. Брендон зажмурился и зашипел — почти как от боли. Похоже, ремень требовался уже ему самому: тело предавало, а вслед за ним — и разум.       Плавно обойдя ладонями тот самый выпирающий позвонок, которым Кевину давно стоило заняться, Брендон провел руками выше по позвоночнику. Он даже порадовался, обнаружив этот изъян снова: по крайней мере, зрение не помутилось окончательно. А вот мозги — похоже, что да. Разве можно вожделеть тело с такой жаждой — острым, почти болезненным возбуждением?       Вязкая капля смазки, скопившись на головке, растянулась белесой ниткой и устремилась вниз, Кевину на кожу. Тот поелозил под ним бедрами и простонал — будто бы желание, переполнившее Брендона, просочилось и в него.       Сначала массирующим пальцам уступили мышцы на шее, затем Кевин обмяк всем телом. Блеснувшую вдруг на губах слюну он поспешно слизал, но Брендону стало совершенно ясно: еще несколько минут, и разомлевший мальчик просто отключится.       Брендон слез с кровати, и Кевин, очнувшись от разнежившего морока, приподнял голову, проследив за ним внимательным взглядом. Однако ни прежней цепкости, ни колкости в этом взгляде уже не было. Он даже не сразу сообразил, чего от него ждут, но, когда наконец лениво перевернулся на спину, Брендон наклонился и погладил его по щеке, позволив себе мимолетную улыбку: как же долго он ждал увидеть это давно знакомое лицо таким.       — Я буду озвучивать то, что собираюсь сделать. Ты помнишь стоп-слово?       Кевин кивнул.       Залить маслом подставленные грудь и живот заняло у Брендона совсем недолго. Гладкая кожа теперь лоснилась и спереди, в мягких бликах свечей. Брендон тем временем зажег еще одну — ту, что ждала на прикроватном столике. Подождав, пока она нагреется, он вылил немного воска себе на ладонь: смотри, Кевин, ничего страшного. Волноваться было не о чем. Свечи были специальные — Брендон выбрал с низкой температурой плавления, для новичков. Убедившись, что в руках Брендона действительно всего лишь теплый воск, а не вулканическая лава, Кевин расслабился, уронил голову на простыни и тихо выдохнул: он готов.       Избавившись от остывающей кляксы, Брендон расправил велюровую повязку.       — Ты так похож на мистера Норриса, школьного учителя Науки, — хмыкнул Кевин, прикрыв глаза. — Он тоже показывал всякие штуки… эксперименты разные. А мы должны были за ним повторять. У меня аж яйца поджимались, когда он называл нашу фамилию.       Повязка легла ему на глаза. Брендон не стал затягивать ее слишком туго.       — Вижу, тебя заводят фантазии о других мужчинах? — прошептал он Кевину на ухо. — Прекрасно. Проверим, столь ли уж преуспел этот твой мистер Норрис.       Кевин улыбнулся, и Брендон занялся его запястьями: высоко поднял его руки и зафиксировал их над головой в петле. В отличие от повязки на глазах, из этих пут вырваться было невозможно. Кованое изголовье идеально подходило для того, чтобы закрепить веревку на металлических прутьях.       Веревку мягче и тоньше Брендон завязал у Кевина на мошонке; свободные концы он оставил лежать на кровати. Обычно он фиксировал их на щиколотках, но сейчас резонно опасался, что по неопытности — когда воск обожжет кожу — Кевин может себя поранить.       — Ты видел, что это безопасно, — тихо напомнил Брендон. — Не бойся. Чувствуй.       Первая горячая капля упала Кевину на плечо, вторая крупнее — ближе к ключице. Кевин шумно втянул носом воздух и замер, а Брендон, не упуская момент, повел свечу к соску. Самую чувствительную точку он прикрыл пальцем и наклонил свечу чуть ниже. Тонкая обжигающая струйка потекла вниз, заливая Брендону ногти, а Кевина вынуждая крепко сжать губы. Вздрогнул он больше от неожиданности, чем от боли: Брендон тщательно контролировал высоту и угол разбрызгивания, чтобы воск не расплескался слишком широко. Погладив другой, еще нетронутый нежный ореол, Брендон в точности повторил то, что проделал минутой ранее.       Не свечой — до нее было еще рано, — а рукой и лицом Брендон спустился к паху. Свою незащищенность и уязвимость Кевин переживал теперь иначе, чувственнее: подался бедрами к Брендону, выгнул поясницу навстречу ласкам. Веревку, лежавшую на простыне, Брендон зажал в кулаке: потерпи, малыш — разве в твоей церкви тебя не учили смирению? Некоторые уроки полезны даже оттуда. Не торопись. Дай воску застыть.       От легкого покусывания сосков — Брендон снимал с них воск зубами — Кевин коротко поскуливал и закусывал губы, пока Брендон не перехватил их собственными, целуя его теперь так, как тот заслуживал. Жадно, настойчиво, сталкиваясь языками и иногда зубами. Мурашки, проступающие на шее Кевина, Брендон тоже разгладил губами. Он то сильнее натягивал веревку в руке, то вдруг возвращал связанной мошонке относительную свободу. И каждый раз, получая ее, Кевин тихонько всхлипывал — от облегчения, смешанного с удовольствием.       Вторую свечу — горячее — он приберег для спины Кевина, но не удержался от соблазна. Согнул его ногу в колене и, оттянув стопу за пальцы, вылил расплавленный воск на чувствительный изгиб. Кевин зашипел, коротко засмеялся и попытался вырвать ногу, но безуспешно: Брендон обвел языком контур застывающих капель.       Член Кевина дернулся и полностью окреп, неизбежно притягивая взгляд и внимание Брендона, вновь пробуждая затихшее желание капнуть и на него. И если бы Брендон не задул первую свечу и она не успела остыть, избежать этого Кевин бы точно не смог. Слишком соблазнителен, чтобы щадить. В который раз Брендон поймал себя на этой мысли — давно не новой, но сегодня прежние фантазии стали наконец осязаемы.       Вместо воска на нежную плоть капнула слюна, секундой позже Брендон собрал ее языком. Стон Кевина, отчетливо громче всех прежних, осел у него в ушах — но одного такого было мало. Ты ведь этого хотел, Кевин? Конечно. Именно этого — Брендон облизал головку и взял ее в рот, попутно играя с еще мягким воском у Кевина на стопе: если прижать, не успевший застыть слой станет чуть горячее.       — Да… еще… пожалуйста! — последний стон Кевина услышал бы и глухой.       Кончить от минета Брендон ему, разумеется, не позволил: другие планы, мальчик, извини. Тем более что перевернуть его на живот будет совсем нетрудно — он и связывал нижнего так, чтобы можно было обращаться с ним и играть как и когда угодно.       На плечи и лопатки Брендон истратил почти весь воск, но кое-что все же оставил — довести Кевина до дрожащих поджилок. Он повел свечу ниже. Капля за каплей, размеренно, медленно, падали теперь на копчик. Кевин лишь сильнее сжимал ягодицы, до мелкой дрожи в мышцах, — будто это могло ему чем-то помочь. Нет, крупные капли нещадно обжигали это чувствительное место.       Когда свеча закончилась, новую Брендон не зажег: на сегодня хватит. Он подложил под бедра Кевина подушку. Смазка не требовалась — от масла в ложбинке по-прежнему оставалось скользко. Поэтому, удобно пристроившись сзади, Брендон сразу же надавил головкой на вход.       Кевин вдруг произнес.       — Дэйзи.       И, прочистив хриплое горло, повторил, словно подтверждая свое решение. Это не оговорка.       Сказать, что стоп-слово Брендона удивило, было бы неправдой — он, по большому счету, и ожидал от Кевина чего-то подобного. Удивлял скорее момент, который тот выбрал. Черт, да он никогда не поверит, что Кевину хочется проникновения меньше, чем ему самому. И это была его, Брендона, ошибка. Он допустил ее еще в начале, когда разделся. Не стоило идти у Кевина на поводу.       Но неважно. Сделано — значит сделано.       Брендон отодвинулся и, ненадолго замешкавшись, поднялся.       — Ты серьезно? — изумленно протянул Кевин. — Это реально с тобой так работает?       Брендон не ответил. Молча отвязал ему руки — но, вопреки тому, что Кевин наверняка успел подумать, вовсе не для того, чтобы отпустить. Он перехватил их вновь и зафиксировал уже за спиной. Не хочешь проникновения — не беда, изыщется и другой способ. Удерживая Кевина за кисти, он сложил их в плотный замок: как раз то, что нужно, поместится член.       — Стоп-слово — это не игра в песочнице, — спокойно напомнил он, направляя член так, как и задумал, Кевину в ладони. — Но и так мне подойдет.       Неужели впрямь и так сгодится? Брендон начал двигаться — проверим.       Кевин задышал чаще и резче, возбуждаясь от того, как Брендон имел его связанные руки. Его возбуждало, как новая веревка в руках Брендона фиксировала шею и не давала поднять голову. Быть под мужчиной и подчиняться — Кевина определенно заводило. Он уже сам сжимал ладонями скользящий в них ствол и, надо признать, делал это крайне умело: у Брендона уже дважды сбивалось дыхание.       — Кончи в меня, — всхлипнул Кевин, сдаваясь первым.       — А как же Дэйзи? — Брендон запечатал ему рот ладонью. — Это взрослые игры, мальчик, здесь слова не берут обратно.       — К черту Дэйзи, — выдохнул Кевин ему в руку. — Выдери меня! Прошу!       — Прошу тебя, кто? — переспросил Брендон. Они не обсуждали должные обращения, но что-то же Кевин должен был ответить?       — Да кто угодно! — простонал Кевин. — Ну пожалуйста!       Снова оседлав его бедра, Брендон вошел в его зад одним длинным, плавным движением, давая время привыкнуть и принять его без тугих, болезненных спазмов. Кевин же переливчато всхлипнул: не нужно ему время, двигайся!       Брендон оттянул Кевина по ягодицам. Воск, что накапал на половинки, от шлепков помялся и кое-где треснул. Брендон снял все остывшие бляшки. Кожа под ними была мягкой и столь нежной, что, если бы не теснота мышц, зажимавшая его член, только от одного этого тактильного ощущения Брендон потерял бы голову.       Поработав над задницей Кевина еще — быстрыми, хлесткими ударами — Брендон лег сверху, вгрызаясь зубами Кевину в холку, и принялся вколачиваться в темп. На резко подкатившем оргазме Брендон вышел, ослабил узлы на веревках и, тяжело дыша, взглянул туда, где только что скользил его член. Приоткрытый, блестящий в масле анус не смыкался ни от стыда, ни от страха — с утробным рыком Брендон заполнил его снова.       Кевин, выпутав из веревок запястья, стянул повязку и с глаз, но только чтобы закатить их в новом спазме удовольствия, — Брендон как раз протиснул руку под его живот. Туго сомкнув ладонь вокруг ствола, Брендон продолжил таранить Кевина длинными мощными толчками.       Кевин весь выгнулся. Он сминал пальцами простыню и бил по ней ладошкой. Губы хрипло шептали бессмыслицу. Кевин был где-то далеко, Кевину было непостижимо хорошо. Но не только ему, — все это соитие превратилось в растянутый, сплошной оргазм, а послевкусие — в сладкие сожаления об упущенном времени.       И это были не последние сожаления. Кажется, засыпать одному в постели становилось невозможным. Брендон уже заметил за собой, как пустота мешает ему уснуть еще в нью-йоркской квартире, когда Кевин преспокойно грел чужую койку в Мэдисоне. После того как его удалось вернуть, Брендон будто разучился спать в одиночестве. Ему катастрофически не хватало Кевина под боком. Кевина, черт возьми, вообще не хватало.       Прежде чем лечь в холодную постель, Брендон провел некоторое время в их общей спальне, тщетно пытаясь сопоставить того парня, что шептал слова страсти, с тем, кто теперь шипел на него — об одной лишь ненависти.