Свобода не даром

      — Хочу в «Мак», — сказал Кевин, прежде чем они успели выехать из центра.       Жрать было охота до тошноты. Последний раз он ел днем, а может, и утром — он не помнил.       Взглянув на него, Брендон мягко сбросил скорость, остановился напротив каких-то темных витрин и достал телефон. Когда они тронулись снова, проехали совсем ничего: Брендон заглушил мотор буквально за поворотом.       — Закажи на вынос, — сказал он.       Кевин только повел плечом: там поест, но ничего не сказал — спорить не было сил. У стойки он выбрал поднос — он не хотел делать назло, просто за столом удобнее. Мог он, в конце концов, спокойно пожрать?       Когда на подносе появились двойной чизбургер, два конверта с картошкой фри и фруктовый пирожок с колой, Кевин занял столик у стеклянной витрины: он здесь, никуда не сбежал.       Он управился с бургером лишь наполовину, когда заметил в зале Гилберта — несмотря на голод, Кевин ел почему-то медленно. Брендон подсел молча. Кевин протянул ему покусанный бургер: будешь? Огромная капля кетчупа ляпнула на стол. Кевин оставил ее без внимания — как, впрочем, и Брендон предложенное угощение. Кевин пожал плечами и снова вгрызся в бургер: и не надо, ему больше достанется.       Первую порцию картошки он проглотил быстро, вторая уже не полезла. Ладно, возьмет с собой, а вот холодный пирожок точно никуда не годится — немыслимая дрянь. Его причмокивания Гилберт по-прежнему игнорировал.       — Ты неплохо вписываешься, — заключил Кевин, не переставая жевать с набитым ртом.       Ну а что? Разве Мышь что-то говорила о том, как манерно поедать фастфуд?       Гилберт одарил его взглядом, не вызывающим ни малейших сомнений в том, что он думает об этом наблюдении. Кевин обтер губы салфеткой. Колу и картошку доест позже.       — Попрошу пакет, — он кивнул на объедки.       Все то время, пока он собирал остатки своего ночного ужина, Брендон ждал у выхода, с ледяным равнодушием наблюдая то за ним, то за шумной компанией пьяных студентов на парковке. Кевин согнул край пакета вдвое, тоже глядя на веселящуюся снаружи молодежь; тусоваться те надумали как раз около припаркованной «Мазерати». Да, что ни говори, тачка у Гилберта что надо — такую он видел впервые.       Уже в машине Кевин залпом допил колу, а оставшийся, нерастаявший лед выкинул прямо на парковку, сунув пустой стаканчик в пакет к картошке. Зажмурившись от ощущения сытости, он с наслаждением отрыгнул. Потом поерзал на сиденье, подыскивая положение, при котором внутри не так саднило, и, отключившись, проспал всю дорогу.       Когда настало время из машины вылезать, сонно пошатываясь, он побрел за Брендоном по лестнице, — на ощупь впотьмах: по приезде тот не стал поднимать на уши прислугу. Закопаться в одеяло Кевин решил прямо в одежде, — сойдет и так, — но Брендон помог ему раздеться.       — Спокойной ночи, Кевин, — сказал он, подоткнув одеяло ему под бок.       На ответ сил не хватило: Кевин лишь высунул большой палец вверх — его мгновенно сморили мягкость подушки и тепло одеяла.       Наступившее утро не прибавило разговорчивости никому: даже вежливый смол-ток давался Кевину с трудом; Брендон же был полностью сосредоточен на завтраке.       — Апельсиновый сок? — Брендон оторвал его от разглядывания кустов за панорамным окном: каждый — в форме шара, какой-то больше, какой-то меньше. Визуальный эффект усиливало и само стекло, от потолка до пола; если выйти наружу, трава на лужайке, возможно, утратила бы эту дымчатую густоту. Кевин не проверял: он видел то, что видел, и этого было достаточно.       — Джем? — предложил он в ответ, пиала стояла от Брендона далековато.       — Если можно, вишневый.       Передав пиалу, Кевин снова вернулся к отстраненному разглядыванию пространства вокруг. Интерес был не ярким, но дом незаметно забирал на себя внимание.       Две из трех стен состояли скорее из стекла, чем из опор в привычном смысле, а геометрическая лепнина на оштукатуренных панелях лишь подчеркивала, сколь много окон намеренно разной ширины можно было уместить в одной стене — не будь она и без того почти целиком стеклянной.       Воздухом дышала не только столовая с глянцево-полированным столом на восемь человек: светлым, почти прозрачным был весь дом. Соседствующий со спальней Кевина гибрид гостиной и библиотеки — со стеллажами, уходящими в куполообразный потолок, — имел, по аналогии со столовой, не только окно во всю стену, но и узкие окошки, вытянутые вдоль основания купола. Форма же высоких окон повторяла кривую дугу потолка; такие же округлые окна были установлены и в гардеробной, и в самой спальне, хотя там потолок оставался ровным и привычно плоским.       Спускаясь к завтраку, Кевин обнаружил, что весь дом спроектирован по кругу — точнее, по квадрату: в любую комнату можно было попасть не только через сквозные двери, но и через внутренний двор с белоснежным, благоухающим деревом в центре. Усыпанное мелкими цветками, оно источало аромат столь насыщенный, что напрочь перебивал запах кремовых, в тон обивке диванов и кушеток, высоких роз. Огромные вазы из кристально прозрачного стекла стояли буквально в каждой комнате — или, во всяком случае, в тех, которые Кевин успел обойти.       — Что это за дерево? — спросил он Брендона. Окна столовой выходили в сад, но Брендон должен был догадаться, о каком именно дереве речь: том, что все в белых цветах.       — Магнолия, — Брендон размазал масло по тосту.       Кевин молча наблюдал за его выверенными движениями, затем сказал:       — Красивый дом.       — В конце февраля у меня уже были некоторые соображения, почему бы не провести здесь лето. Но сроки окончания реконструкции постоянно сдвигались, кое-что пришлось переделывать дважды. Поэтому я ничего тебе не говорил — даже когда мы были в Италии.       На последнем слове он принялся намазывать поверх масла джем, хотя по обыкновению выбирал что-то одно: или масло, или джем.       Кевин взялся за сок, осушая стакан намеренно медленными глотками. Ему не хотелось разговоров, не хотелось вспоминать Италию. Вспоминать было… не стоило, в общем. Те дни на Сардинии казались ему бесконечно далекими и уже даже неправдоподобными.       — Я и не надеялся, что сегодня выйдет солнце, — произнес Кевин. Здесь, в Суррей-Хиллз, солнечно было с самого утра.       Брендон кивнул, но ничего ему на это не ответил.       В новой тишине Кевин прокручивал в голове вчерашнее — слово за словом, действие за действием. Без цели, просто так: не чувствуя ни вины, ни стыда — как факт. Даже траур по Тому не стал знаком «стоп», чтобы не залезть к Гилберту на член. Вчерашнее будто наперекор напомнило Кевину: несмотря ни на что, между их телами все еще продолжалась Италия. Поставив стакан, Кевин принялся рассматривать скомканную в ладони салфетку, так и не промокнув губы.       Завтрак не успел закончиться, когда привезли вещи — его и Брендона. Его чемоданов оказалось больше, Брендон же ограничился одним, среднего размера, — значит, дольше трех дней задерживаться здесь он не намерен. Попросив простить его, Брендон встал из-за стола. Кевин бросил рассеянный взгляд ему в спину, медленно спустился ниже — на рельеф подкачанных икр: он давно не позволял себе смотреть.       Брендон коротко оглянулся:       — Если тебе что понадобится, я на террасе.       — Угу, — Кевин ответил кивком и добавил уже вслед: — Спасибо за завтрак. И за компанию.       Гилберт замедлил шаг, но не остановился и не обернулся.       Сдвинув тарелки в сторону, Кевин лег грудью на стол, устроив подбородок в сгибе локтя. Увидь его сейчас Мышь — пришлось бы ему туго: душу бы вытянула, заставив вызубрить до последнего правила, как юному джентльмену подобает вести себя за столом. Наверное, он даже скучал по тем урокам.       Он и правда не думал, что Гилберт стал бы возражать против занятий на период лечения, но Кевин перестал видеть в этой затее хоть какой-то смысл. Даже квартира на Манхэттене и университет Лиги плюща не выведут его в круг высшего класса Нью-Йорка, а в «Старбаксе» вилку перепутаешь разве что с ложкой. Да и перед самой Мышью было совестно: он ведь обещал не пропускать уроки и наверстать после Италии все «прогулы», а вышло как вышло.       Брендон вернулся в столовую, не иначе как снова сойдя с очередного рекламного проспекта, — в темно-синих брюках и белом поло с узким воротником в тон штанам.       — Вот ты где, — он остановился у стола, прямо напротив поднявшего голову Кевина. — Не нашел тебя наверху и подумал, ты уже отправился осматривать угодья.       Кевин поднял на него непонимающие глаза: какие еще угодья? Разве они в Саут-Йоркшире? Нет, сэр, это графство Суррей — или Гилберты скупили акры по всей Англии?       Пока он думал, перед ним на стол легли таблетки и небольшой тюбик, а сам Брендон снова покинул помещение, оставив Кевина в легком замешательстве. Если кому-то принадлежат в графстве угодья, то этот кто-то что — граф? Да ну, титулы в современном мире наверняка давно упразднены. Кевин, конечно, знал и о королеве Елизавете, и о принце Чарльзе, и о разбившейся Диане — Диана ему даже нравилась, — но Брендон точно не был ни принцем, ни королем. Не может же быть, чтобы в Англии дела все еще обстояли так, как в сраных столетних книжках?       Поднявшись в спальню, Кевин сразу же воспользовался заживляющей мазью. Тянущая пульсация, донимавшая его ночью, начала окончательно отступать. Он взял в руки пузырек с таблетками. Горьковатая таблетка легла на язык. Обычно она слегка жгла, но не в этот раз: Кевин проглотил ее быстро — ровно положенную дозу.       Проклятье. Еще немного — и рехаб. И ведь совсем недавно, буквально недавно, ничего подобного с ним не происходило. Не было неконтролируемых приступов отчаяния, бессонных ночей, иссушающей апатии. Вместо этого дерьма море баюкало яхту, стеклянный бассейн искрил в золоте солнца, а по ночам удовые свечи отбрасывали причудливые тени на голую кожу тел. Был Кевин. Был Брендон. Эти двое были любовниками и, кажется, вполне счастливыми.       А еще был Том. Том был жив — совсем недавно. И пусть это был лишь самообман, — Кевин не настолько слетел с катушек, чтобы не понимать: Том покинул мир гораздо раньше, чем он об этом узнал, — но пока у Брендона на столе не завелась проклятая папка, Том все еще жил. Где-то там, далеко, недосягаемый — без адреса и телефона. Оскорбленный, поруганный, но все это еще можно было исправить.       Кевин рухнул на кровать. С какой невообразимой яростью он ненавидел этот гребаный мир — и особенно тех, кто делал его столь ублюдским. Он ненавидел Терри, ненавидел Кристен. Ненавидел звонок матери позавчера, из которого узнал, что эти двое теперь вместе. Да и саму мать ненавидел — за то, какая она. Ненавидел деда. Отца. Пасторов в Мэдисоне — всех разом.       Кевин задышал ровнее, глубже. Значит, прошло четверть часа — он уже выучил, как действует лекарство. Вот-вот затуманит мозги, он станет еще медленнее, но зато внутри перестанет рвать. Кевин зарылся головой в подушки. Все непременно наладится, не наладиться не может, и он сам не заметит, как скоро, — голос в ушах звучал вчерашними интонациями Гилберта.       Гилбертов он ненавидел сильнее всего. Может, и не самого Брендона — хотя так было бы проще. Нет, ненависть расползалась на весь их проклятый род, на сам факт их существования. Жизнь в доме деда никогда не была медом, и к унижениям он давно привык; Гилберты вовсе не были в этом деле первооткрывателями. Но что он сделал лично этой твари? Чем успел насолить? Всякий раз, завидев его, фиолетовая сука срывалась с цепи, а мишенью Кевин был распрекрасной — куда ни ударь, не промахнешься, особенно когда так и светишь разукрашенной рожей.       Он уже шел к себе в комнату, когда на лестнице его нагнал охранник, с коробкой в руках. Альбомы из Цюриха для мистера Тайлера. Кевин помнил, что просил об этих книжках, но это было в другой жизни; теперь они ему были не нужны. Посыльного вместе с посылкой он направил в комнату Гилберта — пусть у себя складирует барахло.       Ив вышла в коридор на звук их голосов.       — Давно не виделись, Бен, — улыбнулась она. — Как поживает семья?       — Спасибо, мисс Гилберт, — тот, кого назвали Беном, встал как вкопанный, загораживая Кевину проход своей тушей и дурацкой коробкой. — Все хорошо.       Ив перевела взгляд на Кевина — на миг растерянный.       — Кевин… Что с тобой случилось? Твое лицо?       — На дверь налетел, — выдохнул Кевин без заминки. — Ничего серьезного.       Как завирать про побои, он познал давно, и сквозь годы делал это с истинной непринужденностью. Наука была из простых: стоило всего лишь самому поверить — и в дверной проем, и упавшие с полки книги, или же скользкое от дождя крыльцо. Отговорок, придуманных еще в детстве, хватило бы на полжизни вперед.       — Выглядишь так, будто это дверь напала на тебя, — усмехнулась Ив.       Она не поверила.       И не надо. Едва ли Кевина это трогало.       — Не сориентировался на новом месте, — добавил он равнодушно.       — Что поделать, так случается, когда на месте не своем. И поэтому ты весь… кислый?       — Да ну брось. Нормально все.       — Ну тогда идем ужинать? — она улыбнулась.       — Отлично справитесь без меня, — бросил Кевин и едва слышно добавил: — Отвали, — разворачиваясь к ней спиной, чтобы наконец обойти расшаркивавшегося в любезностях остолопа.       — Да что с тобой сегодня? У тебя, что… хомяк сдох? — донеслось в затылок.       Кевин замер. Резкая боль стянула сердце. Нет, сука, это был не хомяк! Он развернулся, почти наощупь сделал шаг к Ив — в глазах вдруг потемнело. Да он вышибет ей мозги.       — Простите, мисс Гилберт, — плечо Кевина придавило тяжелой ладонью, не позволяя даже двинуться. — Мистер Тайлер, вы, кажется, торопились к себе.       Было ли это актом милосердия или же инструкции Гилберта предписывали реагировать даже на малейшую мелочь — не мог же Бен читать мысли, — но его вмешательству Кевин был ретроспективно благодарен, независимо от мотивов. Последствия могли бы быть… какими — Кевин предпочитал не додумывать. Может, Брендон его бы и убил.       От таблеток Кевин не уснул — да и не смог бы. Для сна требовались специальные, ночные; пить их днем доктор не рекомендовал. Без малейшей идеи, чем заняться до вечера, Кевин поднялся с кровати.       Исправлять за персоналом Гилбертов никогда не требовалось, но он все равно заглянул в гардеробную. Ему нравилось, когда вещи были разложены не по цветам, а по плотности ткани — от толстой к тонкой; а цвета он уж подберет сам, он не был дальтоником. Впрочем, все было разложено именно так. Оставалось разве что развесить вещи заново — в том же порядке, но своими руками, просто чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Однако из гардеробной Кевин услышал стук в дверь.       Пришла горничная: мистер Гилберт предлагает совместную прогулку. Через сорок минут, на полтора часа, до обеда. Если мистеру Тайлеру требуется время подумать, мистер Гилберт готов подождать двадцать минут. С ответом Кевин не медлил и попросил передать: он согласен.       Брендон ждал его на террасе — что Кевин предпочитает: прогулку по лесу или пройтись по Хэджвилу? Деревушка обещала быть живописной.       — С церковью? — спросил Кевин, словно бы это имело хоть какое значение.       — Разумеется, с церковью. Они здесь везде.       — Замечательно, — Кевин вяло кивнул: выбраться на воздух он был совсем не прочь. Взаперти совсем рвало крышу.       Он выбрал прогулку в деревушку. Но с условием: если будет многолюдно, они развернутся. На толпу он не настроен — по рукам? Брендон заверил, что людно здесь бывает разве что в дни ярмарок. В любом случае дорога занимает не больше двадцати минут, если идти вдоль шоссе.       Шоссе дублировала тропа из сыроватой, но достаточно утрамбованной земли, чтобы ступать по ней уверенно, хотя в дождь здесь наверняка не обойтись без резиновой обуви. Или же придется топать по самому шоссе. Впрочем, встречные машины им попадались лишь изредка, а когда какая и проезжала, то слышно ее было еще издалека, — дорога была безопасной. И тихой: если начать разговор, переспрашивать сказанное из-за шума не пришлось бы. Но беседа не клеилась.       Перед мостом к ним выбежала большая рыжая собака. Кевин не разбирался в лохматых породах и мог бы сказать только, что на вид ей было лет шесть или семь. Обнюхав его и напрочь игнорируя присутствие Брендона, она рванула обратно, к реке, охраняя от чужаков двух коров, что мирно паслись в зелени. Кевин замедлил шаг, затем перегнулся через каменные перила, придавливая грудью проросший через каменную кладку мох. Течение было спокойным, а сама река мелкой, при желании можно и вброд перейти.       Полное безлюдье вскоре закончилось: миновав мост, за первым же поворотом Кевин очутился в начале улочки. Она была чистой, с ухоженными кустарниками по палисадникам и довольно широкой, чтобы идти по ней вдвоем, не теснясь. Добротные симпатичные домики хранили дух старины и тех историй о мирной сельской жизни, которые он почитывал ребенком.       Про церковь Брендон не солгал. Буквально минуты через три они вышли к Церкви Святой Марии, — местные жители не отличались фантазией в выборе названий. Рядом — заросшее кладбище с замшелыми памятниками, кое-какие надгробия покосились. Местечко выглядело очень по-английски, во всяком случае, именно такую пасторальную Англию Кевин и представлял по книжкам. Церковь была закрыта, и единственное, что оставалось — осмотреть фасад. От Брендона Кевин узнал, что его возвели в тринадцатом веке и реконструировали после Второй мировой, но реставраторам удалось сохранить дух средневековья.       Чего не скажешь о главной торговой улице. Не то чтобы Кевину она не понравилась, но ничего примечательного он в ней не нашел.       — Я сожалею о том, что сорвался на тебя, — заговорил Брендон, нарушая тишину. — Сожалею, что ударил. Прости меня.       Кевин дернул плечом: синяки и так скоро сойдут, сегодня вон уже пожелтели — чего тут обсуждать? С притворным вниманием он принялся разглядывать голубей, клюющих под скамейкой объедок какой-то булки. Сам он не собирался извиняться — тот кулак в морду Брендон полностью заслужил.       — А о вчерашнем… тоже теперь сожалеешь? — бросил Кевин.       — Малыш, не вынуждай меня оправдываться. Хотя бы за это.       — И не собирался. Я хотел этого. Сам.       Произносить очевидное было странно, если не сказать — глупо, но Кевина не покидало ощущение, что Брендон ему попросту не верил и не спорил лишь из этических соображений. Или даже из жалости.       Некоторое время они шли молча.       — В доме знают, как развешивать мою одежду, — Кевин сменил тему— Общая инструкция? Одна для всех домов?       — Наверное, — Брендон пожал плечами. — Этими вопросами занимаюсь не я.       — Ясно.       После очередной паузы Брендон сказал:       — Все, что для тебя покупалось, продиктовано желанием тебя порадовать. Это желание было искренним. С самого первого дня.       Дослушав, Кевин прикрыл глаза — всего на миг — и вдруг широко улыбнулся.       — Я хочу, чтобы ты тоже знал, — проговорил он, напрягая щеки и не позволяя этой улыбке схлынуть. — В первые дни твоего гостеприимства меня невероятно радовали домашние штаны. Спасибо.       Брендон промолчал, не понимая, откуда подул ветер. Не тот, что мягко взъерошил им волосы, — а другой, который он поднял сам. Или, наоборот, все уже понял и потому молчал: Брендон никогда не был идиотом, хотя нередко делал вид.       — От халата я был в полном восторге, — Кевин продолжил перечислять. — Столь мягких полотенец у меня тоже никогда прежде не было. А твои — плотные, хорошо впитывают. А как ты порадовал меня в Пфине… Да и в самолете тоже. Мое бесчувственное тело не помнило себя от счастья.       Перестав ерничать, Кевин посерьезнел. Сколько еще эта семья будет над ним издеваться?       — Не ври, — выдохнул он, всматриваясь теперь вдаль. — Я ничего не забыл.       — У тебя довольно выборочная память. Удобно, — с прохладой подметил Брендон. — И зачем же ты тогда вернулся? Если тебе со мной так плохо? — В отличие от Кевина, взглядов он не избегал и глаза не прятал. — Из Мэдисона ты мог уехать один. Или с той девкой.       На что Брендон рассчитывал, напомнив о Кристен? Уколоть неизбирательностью? Напрасно. Вызвать чувство вины? Не стоило и усилий — каков бы ни был расчет, ничего, кроме досады, в Кевине это не вызвало.       — Как будто у меня был выбор.       — Выбор есть всегда, — Брендон взял учительский тон. — Выгодный или невыгодный — он есть.       Кевин внимательно посмотрел ему в глаза: может, хватит? Это даже не смешно — рассчитывать, что он купится на манипуляцию, годную для шестилетнего.       — Разве был у меня выбор, Брендон? Ты бы меня и из Мэдисона выкрал, скажешь нет? — Кевин смачно сплюнул под ноги, ворсинка он шарфа противно налипла на язык. — Если бы я не согласился, увез силой.       — Ты согласился, прежде чем убедиться в обратном, — его плевок Брендон по-джентльменски оставил без внимания. Слишком был занят воспоминаниями. — А теперь обвиняешь в том, что я даже не сделал? Это несправедливо.       — Так, может, тебя еще и пожалеть? Несчастный мистер Гилберт, — протянул Кевин бесцветно. — Как, должно быть, несправедливо вынуждать тебя все это слушать.       Брендон, решив не привлекать внимание сельских зевак, продолжил шаг. Кевин же не сдвинулся ни на дюйм. Двое чужаков ссорятся посреди центральной улицы захолустья — приличия его не беспокоили. Как и репутация Брендона — она всего лишь догоняла актора.       — А я тебе скажу, Кевин, почему ты вернулся, — заметив, что движется он один, Брендон обернулся. — Деньги, — ровно сказал он. — И секс. Почему нет, если и то, и другое доставляет удовольствие и сыплется, как из рога изобилия. И это правда, малыш.       Нагнав Брендона, Кевин возмущенно толкнул его в плечо. Ну уж нет — всему есть предел!       — Ты не устал еще от своих удобных правд? — выдохнул Кевин. — А у меня как раз найдется несколько неудобных. Ты меня похитил. Держал взаперти. Сводил с ума заточением, одиночеством и неопределенностью. Ты меня изнасиловал. Из твоего проклятого поместья я смог выбраться, только обменяв тело на свободу. — Он выставил руку, не позволяя себя перебить и сбить с толку. — Да, у меня на тебя встает, это правда. Локации радовали глаз. И одежду действительно приятно носить, а еду есть, но… Разве мог я сказать тебе «нет» в постели? Без оглядки на ремень и оплеуху? Это, по-твоему, и есть согласие?       Брендон лишь морщился — то сильнее, то слабее, вероятно, по мере нарастающей «несправедливости».       — Что ты от меня хочешь?! — он вдруг повысил голос, переходя на крик посреди улицы. — Что мне сделать? Скажи, я сделаю это для тебя! Что еще?! — Подался вперед, навис над Кевином, словно угрожая, но тут же отступил. — Да, я ошибся! Могу я ошибиться? Имею право?!       Голос Кевина, напротив, остался ровным, даже не дрогнул.       — Не имеешь, — спокойно сказал он. — На такие ошибки ты не имел никакого права.       — Значит, затевать разговор было еще одной, — Гилберт заключил с явным раздражением, но кричать перестал. — Несвоевременно.       Так «несвоевременный» разговор и закончился. Наверное, это могло бы разочаровать — если бы Кевин ждал от него хотя бы капли честности. Но он и не ждал от Брендона ничего такого.       Они дошли до конца улицы, не проронив ни слова, пока Брендон не предложил повернуть обратно: скоро обед.       — Иди, — бросил Кевин. — Я останусь. Мне здесь нравится.       Не дожидаясь, что скажет на это Брендон, — собственно, ему и интересно-то не было, — Кевин развернулся и зашагал прочь. Перед тем, как повернуть в первый же проулок, он все-таки оглянулся. Неестественно прямая спина Брендона, насколько Кевин мог рассмотреть издалека, отдалялась в противоположном направлении. Смакуя ощущение собственной правоты, — что еще оставалось делать, — Кевин продолжил путь.       Асфальтовая дорожка с красными кирпичными заборами по бокам вывела его к ручью, — похоже, что это был приток той реки, через которую они прошли по мосту. Ручей образовал запруду, живописно заросшую береговыми растениями и мелкими дикими цветами, очень пестрыми. От воды пахло прохладой и совсем немного водорослями. Дальше, вдоль ручья, располагались небольшие коттеджи, и Кевин неторопливо направился к ним, приминая обувью разноцветный ковер.       Тропа нашлась вдоль сетчатого ограждения с просьбой не дразнить собаку. Иных табличек, вроде «частная собственность» или «проход запрещен», Кевин не увидел. Довольно быстро тропа оборвалась, упираясь в глухую калитку, и Кевин повернул назад, с облегчением обнаружив, что просто пропустил поворот.       Дорога с продавленной автомобильными колесами колеей вела влево, судя по всему, в лес, и Кевин поддался затеплившемуся духу приключений, фотографируя на пути ориентиры, по которым он вернется назад. Высоко над головой пролетели утки, и он еще долго слышал скрипучее кряканье. В умиротворяющей тишине леса, казалось, он расслышит и муравьев, если постарается.       Через полчаса он вышел к винограднику, удивленный тому, что в часе езды от Лондона производят вино, но указатель на винодельню некоего сэра Корнелла отбрасывал сомнения в том, что насаждения носили декоративную роль. Кевин продолжил путь вдоль насаждений, в тени невысоких, но густых древесных крон.       Ступать по траве было не лучшей идеей, он совершенно не учел, что тканевые кеды напитаются влагой буквально за считанные минуты, и к тому моменту, как он вернулся на дорогу, мокрыми были уже даже носки, — осторожничать не имело смысла. С каждым новым шагом противно чавкала стелька, почему-то одна. Наверное, прохудилась подошва — не столь уж безупречны оказались покупки Брендона! Кевин досадливо пнул резиновым мысом камешек под ногами.       Он злился. На мокрые холодные носки, на набежавшие тучи и зябкий, колючий ветер. Злился на себя. И злился на Брендона.       Брендон Гилберт был ублюдком — и ничто в этом мире не смогло бы это оспорить. Кевин не до конца понимал, почему, не понимал, зачем тот так старался: из кожи вон лез, чтобы показаться лучше, чем есть на самом деле. Да и черт с ним — пусть старается сколько влезет. Прощение? Да куда там. Гилберт давно заслуживал услышать все это, и бичевать себя за правду Кевин не собирался. Напротив — он чувствовал за собой полное право причинять этому человеку боль: сегодня, завтра и каждый чертов день. А щеки пусть подставляет новая шлюха — сколько их там у Гилберта. Кевин перевел сбившееся дыхание. Нет — все-таки Брендона он ненавидел. В эту минуту уж точно.       В дом Кевин вернулся мрачнее заволокших небо туч. Он заблудился, забрел не туда — отснятые ориентиры ничем не помогли. Крупные капли намочили макушку, но повезло хотя бы в одном: дождь все-таки прошел мимо. Видимо, Господь решил, что хватит с него и озябших ног.       От мокрых носков Кевин избавился с истинным облегчением. Бросив их вместе с кедами на пороге, он поспешил наверх наполнить ванну и, наконец, отогреть стопы. На ужин не спустился, попросив прислугу подать еду в комнату, если возможно.       Пустой поднос он отнес на кухню сам, избегая помещений, где мог натолкнуться на Брендона. Но избежать не получилось: таким местом стала его спальня — Брендон пришел попрощаться.       — Будет лучше, если я уеду. Не хочу ругаться снова, — сказал он довольно будничным тоном.       — Как угодно, — согласился Кевин, разглядывая витиеватую лепнину на камине. Несмотря на теплую погоду днем, вечером в комнате стало сыровато, и потому вместе с едой он попросил разжечь и камин. — Это твой дом, Брендон. Ты-то можешь покидать его стены, когда пожелаешь.       — Ты здесь тоже не пленник, — Брендон предсказуемо нахмурился. — Ты гость.       Одно из поленьев, еще слишком сырое, чтобы отправиться в топку, затрещало и пустило дымок.       — Гость, угу… — повторил Кевин в никуда.       Дожидаться новых обвинений Брендон не стал.       — Не хочу, чтобы ты был здесь один, — продолжил он. — Что, если я попрошу Грейс составить тебе компанию? Доверить тебя, не переживая, могу только двоим, но Дуглас в данном случае не лучшая идея. Что скажешь?       — Скажу, что Дугласа я хотя бы знаю, — ответил Кевин.       — Миссис Грейс Олби. Не думал, что ты не знаешь ее имя.       Кевин оттолкнулся ладонью от камина. Грейс — значит, Грейс.       Однако Брендон уехал только в ночь — задержал телефонный звонок. Суть разговора Кевина не знал, слышал лишь голос, напряженный тон и десяток крепких ругательств. Когда во внутреннем дворе стихло, раздался рев мотора и следом скрежет резины по брусчатке.       На кухню Кевин спустился следующим утром за стаканом воды, но вышел напрочь позабыв о жажде — с газетой в руках. «Бьет — значит любит», — фотография на первой полосе, лица крупным планом. Классика. На то, что это ему снится, и надеяться не стоило. Он облажался наяву, и оставалось лишь догадываться, почему Брендон, узнав о публикации вчера, уехал и даже ничего ему не сказал. Кевин бы понял, если бы Брендон его обругал. Или снова ударил.