Свобода не даром

      Грейс Олби, прибыв в Суррей, проявила себя человеком, совершенно не читающим газет, — ни слова о скандальной фотографии. А вот у Кевина публикация не выходила из головы: казалось, каждый в Англии получил по экземпляру с бутылкой утреннего молока. Тираж был внушительным.       Его синяки на бумажном развороте выглядели отвратительно, — гораздо хуже, чем в жизни; видимо, для эффекта воспользовались фотошопом. Гилберту же, напротив, все затушевали. Вся ситуация была Кевину глубоко неприятна, он не хотел подкидывать Брендону такую проблему.       За ужинами, закрывая глаза на его недоученные манеры, Мышь делилась впечатлениями от отдыха в Греции — голые скалы, лазурная вода. Лазурная вода и голые скалы — и так по кругу на безупречном английском. Кевин ее не слушал, только делал вид. Своими воспоминаниями он не делился: возвращаться в них было мучительно, каждое приходилось из него буквально вытягивать.       Была его угрюмость тому причиной или же Мышь наконец получила экземпляр газеты, она начала тяготиться его компанией. Кевина это не волновало — не его была прихоть притащить сюда старуху. Просто отметил как факт: хоть и под коркой зачерствевших вежливостей, от Мыши исходила неприязнь. Наверняка Брендону пришлось отсыпать ей приличную сумму, чтобы она не уехала. Кевин, в свою очередь, старался ей ничем не докучать, кроме совместных приемов пищи.       В остальном его пребывание в доме было спокойным и комфортным — куда лучше заточения в Саут-Йоркшире. Вместо верзилы за ним присматривала Мышь, причем кое-как, передвигаться он мог где угодно, без надзора. Поначалу Кевин предпринимал двухчасовые прогулки, как предписывали врачебные инструкции: шатался по окрестностям, выбирая самые безлюдные тропы. Но сейчас уже дальше сада не выходил — свобода не усваивалась.       В один из вечеров позвонил Брендон.       — Как прошел день?       — Брендон, я… мне правда жаль, — начал Кевин. — Я видел газету.       На последнем слове он закашлялся — поперхнулся слюной.       — Ты заболел? — строго спросил Брендон.       Что касалось публикации, они все обсудили еще до ее выхода — не к чему возвращаться.       — Ты ладишь с Грейс? — последнее интересовало Брендона сильнее всего.       — Да. У нас нет проблем.       — Замечательно. Надеюсь, так дальше и будет.       Кевину захотелось добавить, что поводов для беспокойства действительно нет, хотя, похоже, ее отношение к нему изменилось. Но он не стал: жаловаться было не на что — разве что на домыслы в собственной голове. Да и Брендон явно не был настроен на долгий разговор.       — Тебе что-нибудь нужно? — спросил он по делу. — Вещи из Лондона? Книги?       — Нет… вернее, наверное, да. В твоей комнате должна быть коробка — книги из Цюриха. Я думал, что они мне не…       — Хорошо, Кевин, — Брендон не дослушал. — Их привезут в ближайшие дни.       Брендон попрощался. И только когда вызов оборвался, Кевин понял, что так и не спросил, как у Брендона дела. Мог же, хотя бы из вежливости. Знать на самом деле хотелось.       Обязательно спросит в другой раз — что теперь поделать. Кевин крепко обнял одну подушку, другую стиснул коленями. Остальные подложил под спину. Он приноровился так делать после изнуряющих прогулок, давая натруженным икрам отдохнуть. А вскоре заметил, что, если обложиться подушками, как конвертом, то и спится ему лучше, — и стащил еще несколько из соседней, пустующей спальни.       Наступивший день отличался от предыдущих: Кевин снова вышел на долгую прогулку, даже немного пробежался и, сам себе в этом не признаваясь, ждал вечера. Но Брендон так и не позвонил. Кевин не дал себе расстроиться — и правильно: о чем им говорить каждый день по телефону? «Привет, как дела? Что со вчера изменилось?» Глупости. Они не подростки, чтобы заниматься подобной ерундой. Хотя, конечно, в Италии у них всегда находилось, о чем поговорить — при том, что видели они друг друга каждый день воочию. Италия вспоминалась Кевину все чаще.       И все же телефон он оставил в режиме громкости — на всякий случай. И поступил абсолютно правильно: иначе звонок он бы пропустил.       — Алло? Слышно меня? Ты спишь, что ли?       Недовольный голос заворчал прямо в ухо, и до Кевина не сразу и дошло, был ли этот звонок настоящим или ему снится. На экране он видел имя Брендона, а болтала мать.       — Мам, давай потом, — промямлил он в подушку и кинул телефон куда-то в сторону: разберется позже.       На новый звонок он ответил уже полностью наяву.       — Не смей бросать трубку! — процедила мать. — Я по делу звоню, чтоб ты знал!       — По какому на этот раз? — Кевин приподнялся на локоть, включил ночник и растер глаза. — Снова рассказать про Кристен и Терри? Так мне плевать на Кристен, — и это он говорил еще в прошлый раз.       — Да при чем тут они! Они родителей на всю общину не позорят! — вскипятилась мать. — Про этого… про этого… Про эту проститутку уже даже в газетах пишут!       — А-а… — Кевин взял себе пару секунд обдумать. О какой газете шла речь, догадаться было несложно, но как она могла попасть из Лондона в Мэдисон?       — Я краснела всю службу!       — Служба-то тут при чем? — он ничего не понимал.       — Как это при чем? Пастор Джозеф выздоровел. Принес в церковь газету. Видит Бог, после такого немудрено и снова слечь. Даже он не смог исправить этого выродка!       Кевин зажмурился: вот теперь понятно. Значит, там все решили, что на фотографии — Том? А этот козел, пастор, выходит, еще и следит за ними. Уж слишком быстро информация из бульварного британского таблоида перелетела океан и достигла общины. Что еще этот гад успел накопать?       — Мам, ну так это всего лишь желтая пресса, — Кевин вытер ладонью лоб, кожа стала липкой.       — О, так ты тоже уже знаешь? Это кошмар, Кевин! Так низко пасть… Он еще и с богачами путается. Теперь он это… за деньги! Хорошо хоть люди вокруг все понимают.       — Да какое им дело…       Но мать уже его не слушала.       — Мне так вообще теперь покоя нет. Представляешь, днем приперся какой-то… — тараторила она взахлеб. — Очередной извращенец. Тома, видите ли, он ищет. Сказал, что этот гаденыш уехал с ним в Лос-Анджелес и они… Ну, в общем, ты понял, чем эти два отродья занимались. Сказал, что хочет поговорить с ним, и с чего-то решил, будто в родительском доме ему найдется кров… Да лучше бы сдох он уже…       — Ма-ам! Да хватит! — оборвал ее Кевин, но дальше из проклятий хлынул сплошной поток.       Нет, ну а зачем Тому жить дальше? Ничто уже не спасет его душу. Том пошел по рукам, Том — мерзкая проститутка. Кевин никогда прежде не слышал столько брани и желчи, с какой ненавистью эта женщина желала смерти собственному ребенку. Что за монстром была его мать?       — Это не Том, — вдруг сказал Кевин. — На фотографии — я.       Пауза.       — Что?! — взвилась мать. — Что ты несешь? Совсем сдурел? Ты же в Мексике, сам мне говорил! А шлюха — на другом континенте. В Лондоне, дьявол его туда занес…       — Ты все услышала, мам. Это не Том. Это я — в Лондоне. Был.       — Идиот! — завопила мать. — Предатель!       — Неправда! Кого я предавал? — Кевин не выдержал. — Из вас — кого?! Ты даже не представляешь, на что я ради вас шел!       — Так ты у нас теперь святоша? — прошипела мать. — Да как бы не так! Такая же гниль, как и он! — выплюнула она. — А как бы иначе? Какими вы еще могли стать? Не сыновья! Вы оба — кара на наши головы!       — Да из-за всех вас… из-за тебя… — голос Кевина сорвался, задрожал. — Я его предал!       Не дожидаясь новой порции проклятий — адресованных уже лично ему — Кевин сбросил вызов.       Отключив на телефоне звук, он швырнул его на простыню экраном вниз. Что же он так… зачем… надо было сначала забрать из дома детские фотографии. Теперь мать уничтожит и его снимки, как уже сделала с карточками Тома, и он больше никогда не увидит его лица. Что он наделал… С годами образ Тома совсем поблекнет, затрется, а собственное отражение будет только мешать: у Тома ведь никогда теперь не поменяется лицо — не станет взрослее, полнее или худее, не появятся морщины… Кевин зажал рот ладонью. Что он натворил?!       Ухо считало гудки — на другом конце долго не отвечали. Давай же… Проснись. Он знал, что ночь, знал, что поздно, и не звонил бы, если бы… Пальцы сами сжали болтающийся на шее крестик. Пожалуйста. Что же ему теперь делать?       — Кевин, — для глубокой ночи голос Брендона звучал удивительно бодро. — Как прошел день?       — Брендон… я… — горло сжало. — Ты можешь приехать? Ты не спишь? Брендон? Пожалуйста. Она все звонит и звонит… А я… Теперь я больше никогда не увижу его лица, — голос сорвался.       — Ты принимал лекарство? — спросил Брендон, чуть помедлив.       — Да, как положено, — рвано выдохнул Кевин. — Я больше так не могу.       Брендон молчал.       — Брендон, ты здесь? — осторожно спросил Кевин.       Он уловил отголоски шума: глухие голоса и музыку — где-то далеко, там, где было много людей. Один из голосов, мужской, звучал ближе, отчетливее, но слов разобрать не удалось.       — Разумеется, — сказал Брендон в трубку. — Скоро буду.       Его голос стал тише, с бархатной ноткой, доносясь до Кевина будто из далекой, прошлой жизни.       — Брендон… я был неправ, — выдавил Кевин, из последних сил удерживаясь, чтобы не расплакаться. — Мне так жаль…       — Эм… Кевин… Давай на выходных. Не раскисай, все пройдет. Будем на связи, — и Брендон отключился.       Он так и встретил рассвет, сидя в постели и глядя в пустоту, с телефоном в руке. Вторую ладонь — с крестиком — Кевин разжал лишь тогда, когда кожу защипало: металлические края вдавились до багровых следов. И только потом он заметил, что, сорвав цепочку, поранил и шею — кожу там тоже жгло.       Восход перетек в тошнотворно-солнечное утро. Кевин не пошел в душ и не спустился в столовую. К ланчу он тоже остался в комнате, глотая таблетки натощак и не покидая постели. Звонить Брендону снова он не решился. Да и был ли теперь смысл? Не только в Мэдисоне — Брендон тоже, казалось, принял решение вычеркнуть его из своей жизни. Никогда прежде он не отказывал в просьбах, особенно в тех, что для него ничего не стоили. А ведь последняя была даже не о сексе.       К ужину в дверь постучали. Голос миссис Олби спросил, спустится ли Кевин в столовую и все ли с ним в порядке. Кевин лишь накрыл голову подушкой: он не выдерживал — ни озабоченных расспросов, ни тем более ее компании. Как вечер перешел в ночь, он не заметил; со включенным светом Кевин уснул.       Его разбудили голоса за дверью. Мышь, должно быть, отчитывала прислугу. Сильно же ее, похоже, разозлили — она была на взводе.       — …хватило наглости мне не отвечать! Я несколько раз приходила, стучала.       Кевин не сразу понял: это она о нем? Какие еще «несколько раз»? Вот старая лгунья. Один раз — вечером. К тому же он нарочно не запирал дверь на ключ, на случай если ей вздумается поднять на уши охрану.       — Еще раз позвольте принести вам извинения, — второй голос принадлежал вовсе не прислуге. Это был Брендон. Как он здесь очутился? Кевин вслушался внимательнее. — Переживать кризис такой глубины непросто. Это не каприз, Грейс.       — И это, разумеется, не мое дело, но… что в этом доме вообще происходит?       — Если Кевин сочтет уместным, он расскажет вам сам.       — Очень сомневаюсь, что он способен на диалог! — бросила она с раздражением.       — Поверьте, я знаю, как звучит его неуважение, — спокойно сказал Брендон. — Вас он уважает, Грейс.       Спустя несколько секунд в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Брендон вошел — один — и сразу же запер дверь.       — Малыш, ты плохо выглядишь, — сказал он.       Кевин закусил губу. Зачем Брендон так его зовет — если это даже неправда? И разве уже выходные?       Выключив люстру, горевшую всю ночь, Брендон пересек комнату и и сел на край одеяла, точно пришел навестить больного. Затем наклонился, поднял с пола крестик и взглянул на Кевина еще более озабоченно. Кевин тем временем выбрался из-под одеяла — настолько быстро, насколько мог, — и бросился ему на шею. Он смертельно устал отбиваться, источать яд, корчить из себя непонятно кого — и ничего вокруг себя не видеть. От горя и таблеток он тупел вдвойне.       Пораненную ладонь он спрятал Брендону за спину.       — Я ничего ей не сказал! Не сказал матери, понимаешь? — слова хлынули взахлеб. Согнувшись, он спрятал лицо Брендону в грудь. — Они все там только порадуются, когда узнают. Брендон, почему они такие? Что он им всем сделал?       Брендон обнял его не сразу, помедлил, но затем сделал это молча и ни о чем не расспрашивая. Он вообще весь застыл, превратившись в немую опору, и только ладонь, мягкая и уверенная, легла Кевину на затылок.       — Они всегда были монстрами, — начал Кевин, будто пришел на исповедь. — А я неделями врал мозгоправу, что дома все хорошо. На ходу выдумывал прогулки по лесу, елку на Рождество, счастливые Дни благодарения.       Кевину вдруг вспомнились уроки Науки, как за робкую просьбу пересдать тест мистер Норрис высмеял брата перед всем классом. Такие тесты проводились каждый месяц — не только в ноябре, но той осенью они с Томом много болели, пропускали занятия и крепко отстали. Том в обиду себя не дал, а у него тряслись поджилки, когда класс хохотал не то над братом, не то уже над учителем. Узнает дед — точно всыплет ремня. Тома начали дразнить, и прозвище «Мистер Вторая попытка» чуть было не налипло на них обоих, но Кевин разбил нос одному из самых надоедливых. Потом были воспитательные беседы с директором и нескончаемые встречи с психологом после уроков, пока их с Томом агрессия не вернулась к показателям нормы.       — Я и сам почти поверил в этих «анти-Тайлеров», — всхлипнул Кевин. — А на самом деле… ремень. За каждый, мать его, проступок. Не так поел, не так ответил дяде Джорджу, не так сидел за столом. За что нас с Томом только не лупили.       Ком в горле перерос в рыдания. Его трясло, всего, будто в лихорадке.       — Не плачь, — низкий голос Гилберта прозвучал над самым ухом. — Все позади. Давно. Никто из них того не стоит.       Слова Кевин не слушал — он слушал голос: ровный, надежный. А утешающая ладонь все гладила его и гладила, но от этих щедрых утешений Кевину становилось только горше: Том нуждался в них не меньше. А он… он снова все забирает себе.       Не только мистер Норрис, много чего кралось в комнату из его детства. Пластиковый поезд без рельс — их так и не купили, но Кевин довольно умело управлялся с ним и на дощатом полу. Но вот без главного вагона, исчезнувшего навсегда, поезд выглядел глупо, неполно. Кевин все равно играл. Не ждал новый.       Была еще конструктор-автострада. Всякий раз, когда коробку открывали, чего-то не хватало. Но он не отчаивался. Он ждал — тихо, с абсолютной уверенностью — что однажды найдется волшебный сундук потерянных вещей. Должны же они где-то храниться? Где-то должны.       Со временем он смирился: всего лишь негодные кусочки пластика.       — А с потерявшимся братом… — выдавил Кевин, — мне тоже теперь смириться? Навсегда?       Он говорил долго, вперемешку с плачем и кашлем от напряжения. Почему? За что Бог ненавидел их двоих? Почему позволил этому случиться? Почему Том даже не успел пожить? Почему не дал ему жизни, в которой боли и унижений стало бы меньше?       Говорить дальше — о том, что с Томом сделал Терри, — было невыносимо. Но Кевин заставил себя, он должен был наконец разделить свою ношу с кем-то еще. Рассказал и о Кристен. Да, той самой. И о том, что теперь они с Терри — пара. Как так? Ну как?       Брендон снова обнял его — крепче. Видимо, оказался Кевин тем еще размазней, ища утешения в его руках, раз после всего… Пусть. Ему было нужно это подставленное плечо, и чужим оно не казалось. Даже древесный запах от шеи Брендона дарил ощущение знакомой заботы.       Он еще не сказал ему самого главного — про пастора, про каминг-аут. Но он уже не мог. Просто прильнул к Брендону и закрыл глаза, окончательно сдаваясь желанию получить хоть сколько-то тепла. Брендон не поскупился — ни когда слушал, ни когда Кевин, наконец, заткнулся.       — Ты приехал прямо из офиса? — повисшее молчание разбил снова он.       — Не доехал.       Брендон разомкнул объятия и встал.       — Уже уходишь? — тихо спросил Кевин.       — Сначала тебя стоит хорошенько отмыть. Позволь помочь, — сказав это, Брендон вышел из комнаты.       Один Кевин пробыл недолго. Брендон вернулся скоро, чтобы провести его в отдельную комнату — залитую светом из панорамных окон, с высокими вазами с цветами. Эти цветы отличались от остальных: видимо, сюда ставили те, что не боялись влаги и пара. Ванна стояла посередине. Кевин был здесь впервые. Какая ванна, он пропускал даже минимальные ритуалы гигиены.       В помещении пахло розовым маслом, Брендон добавил его в воду. Кевин разделся и погрузился в воду, — погорячее, как он любил, — умостив затылок на валик из свернутого полотенца. Он был теплым, словно его специально нагрели.       Брендон придвинул к ванне низкую, предназначенную, очевидно, для одежды кушетку, которой Кевин не воспользовался, бросив пижаму прямо на пол. Выбрал мочалку, проверил ее на мягкость и сел, закатив рукава рубашки.       Когда-то он и Том мылись вместе, — вспомнилось Кевину, — лет до десяти, или около того. Брендон погрузил мочалку в воду и начал с плеч. Когда она коснулась шеи, Кевин вздрогнул: там, где был след от цепочки, кожа была чувствительной.       — Я тоже так сделал, когда не стало Джорджа, — Брендон повел мочалку на грудь. — Закрыл Библию навсегда. Воскресные утра с тех пор провожу исключительно в постели.       — Я не надену его больше, — едва слышно произнес Кевин.       Брендон, не отводя взгляда, тихо сказал:       — Не руби с плеча. Отказаться сложнее, чем кажется.       Кевин так не думал.       — Бог забрал у Тома жизнь, но даже этого Ему показалось мало. Теперь Его пес поливает имя Тома грязью.       Так Брендон узнал и о службе в церкви, и о том, как сильно Кевин ненавидел пастора Джозефа — всей душой. Про свой каминг-аут Кевин рассказал уже совсем вяло, почти без эмоций; горячая вода и мягкие, умиротворяющие прикосновения успокаивали его.       — Ты часто ходил на утренние богослужения по воскресеньям? — спросил Кевин.       — Не пропускал ни одного, — ответил Брендон. — Джордж приучил. Он и сам никогда не нарушал традицию.       — А ты, значит, не хотел его огорчать?       — Нет. В те дни я верил в бескрайнюю любовь Бога. Не было причин усомниться.       Их взгляды встретились: да? — а вот у Кевина всегда находились.       — Сядешь? — Брендон нежно провел пальцем по его щеке. — Вымою тебе спину.       Кевин обхватил согнутые колени и наклонил голову, чуть не макнув нос в воду. Некоторое время он рассматривал свое искривленное, нервное отражение — воспаленные глаза и опухший нос. Он выдавил улыбку, сам не зная зачем, но стало только хуже: теперь его лицо выглядело гротескно-несчастным, как маска из античного театра.       Мочалка, пройдясь по лопаткам, исчезла. Брендон направился к комоду. Флаконы негромко цокнули — что-то искал. Кевин разглядел в его руках шампунь. Его волосы Брендон вымыл аккуратно, не добавив к слезам Кевина ни одной мыльной.       Купание закончилось в тишине. Было в этом что-то гнусное — отодвигать траур в сторону, но вслух Кевин ни о чем не сказал. Он был благодарен за эти минуты покоя. Завернувшись в полотенце, Кевин выбрался из ванны и сунул ноги в мягкие тапочки.       Спальня дышала свежестью: прислуга успела сменить постель и проветрить комнату. Кевин даже не стал прикрывать окно — только накинул на спину плед, чтобы не простыть. Брендон вернулся с горячим какао и только что испеченным слоеным печеньем. Комнату тут же наполнил запах ванили. Отказаться Кевин не смог — он не ел больше суток.       Пока он ел, Брендон, не спрашивая разрешения, влез в его телефон — тот лежал на тумбочке, почти разрядившись. Что-то из сообщений пришло как раз во время чтения, на нем телефон и выключился.       — Это она? Пожалуйста, отправь к ней грабителя, — сказал Кевин. — Хотя, наверное, и от моих детских фотографий уже ничего не осталось.       Допив последний глоток, он поставил кружку на поднос и поднял на Брендона глаза. Ему не хотелось, чтобы тот уезжал, но просить вслух?..       Брендон, впрочем, сам предложил прогуляться. Недалеко — по Хэджвиллу, маршрут Кевин знал.       На сей раз на пути вместо коров им попались две лошади — к полному удивлению Кевина, в дождевиках. Он никогда раньше не видел, чтобы лошадей одевали в плащи. Выглядело это одновременно забавно и трогательно.       — Мне они всегда нравились, — произнес Кевин, объясняя, почему им пришлось замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться.       Он заметил женщину — видимо, хозяйку. Кевин спустился по траве. Акцент у нее был странный: слова звучали мягко, с неожиданными горловыми ударениями, будто фразы сначала собирались внутри, а потом выпрыгивали наружу.       Он попросил разрешения погладить лошадей. Хозяйка предупредила, что гладить лучше белую, а вот рыжая может укусить — если, конечно, у Кевина не завалялось в кармане яблока. Из короткого и очень приветливого разговора он узнал, что несколько лет назад Аннамари переехала сюда из Южной Голландии — к сыну и невестке. Отсюда и акцент.       До самой деревни они с Брендоном так и не дошли: Брендону нужно было вернуться — он ждал важный звонок. Кевин тоже был рад повернуть назад, хоть прогулка ему и нравилась: он устал. Дни затворничества ослабили его.       По возвращении Брендон ушел работать в кабинет, а Кевин коротко вздремнул. Брендон поднялся к нему уже вечером — на нем было надето пальто, он собирался обратно в Лондон.       — Я тебя все-таки прошу не ссориться с Грейс, — проговорил он на прощание. — Регулярно есть и выходить на улицу.       Кевин кивнул, а потом взял его за руку и… попросил остаться — переступая через все, через что только мог.       Стрелки настенных часов показывали глубокий вечер. Кевин почти лежал на Брендоне. Оба были в пижамах. Брендон полулежал, устроив голову на нескольких подушках, сложенных под явно неудобным углом. Правой рукой он обнимал Кевина, левой держал книгу — и читал вслух. Кевин слушал и рассматривал его так внимательно, насколько позволяли поза и рассеянный свет ночника.       Однажды он уже смотрел на Брендона так — с такой же скрупулезностью, — когда они вернулись из Церматта. С того момента Брендон нравился ему все сильнее. Это никогда не было влюбленностью: у Кевина не дрожали колени. Но какое-то другое чувство точно было. Пока не случилось то, что случилось.       Кевин закусил губу. Могло ли между ними что-то сложиться? Похоже, Брендон и вправду планировал провести с ним здесь целое лето: дом был подготовлен даже в мелочах. Слезу, так не вовремя навернувшуюся в уголке глаза, Кевин удержать не смог, та сорвалась и замерла на щеке. Он поспешно вытер рукавом.       Брендон повернулся на его шевеление.       — Все нормально? — спросил он, убирая книгу на тумбочку.       Его освободившуюся руку Кевин тут же взял в свою.       — Я хочу подать иск в суд против Терри Пристона, — сказал он. — Я знаю, что Тома этим не вернуть. Просто… я должен это сделать. Наказать.       Брендон погладил большим пальцем его кожу.       — Тебе понадобится хороший юрист.       Кевин это понимал. Он не был настолько наивен, чтобы верить, будто один только вызов в суд напугает Терри настолько, что ублюдок сразу признает вину.       — Это не все, — продолжил он. — Я рассказал тебе не все. Я еще хочу найти то самое чмо, с которым Том уехал из дома.       — Зачем?       Кевин рассказал то, что говорила мать. И как тот придурок заявился в Мэдисон. И про то, что он приходил и к ним домой.       — Ты знаешь имя? — спросил Брендон.       — Нет.       — Это как искать иголку в стоге сена.       — Он сам меня найдет, — с уверенностью сказал Кевин. — Я сделаю аккаунт Тома. В «Фейсбуке» или где-нибудь еще.       Эту идею Брендон не поддержал, но и возражать он не стал. Возможно, просто заметил, как у Кевина начали слипаться глаза. Перед тем как они окончательно закрылись, к Кевину вдруг пришло простое понимание: все-таки с Брендоном ему лучше, чем без него.       Он расскажет об этом Тому — то-то Том удивился бы, — но связный разговор между братьями не складывался. Слишком много всего вертелось у Кевина на языке: он скучал. Разве может быть между ними ненависть? Или Том и правда поверил во всю его ложь? Кевин коснулся губами его живота.       Ласкать тело, похожее как две капли воды на собственное, было странно и почти весело, но смеяться Кевину совсем не хотелось. От его прикосновений Том вздрагивал, стонал — и Кевин уж постарался сделать эти стоны погромче. Пусть вся вселенная слышит, как хорошо им вместе.       И да — он так и думал, что в постели Том сквернословит. Похабные ругательства срывались с его губ одно за другим. Кого-то Том назвал потаскухой, и это только сильнее завело Кевина. И что? Они оба были потаскухами, так и есть, братик, так и есть. По языку растеклось кисловатым, вязким. Кевин проглотил все и, не давая никому передышки, прижался к Тому, горячему, живому. Его рот он попробует в другой раз — опыта-то у Тома побольше, — а сейчас…       — Мне говорили, ты умер, — прошептал Кевин ему в ухо, нащупывая пальцами вход. — Я почти им поверил.       Том точнее направил его руку.       — Верно.       Что-то тревожное просочилось Кевину в кровь.       — Ну как же… — у Кевина противно запульсировало в затылке. — Не ври мне.       — Не веришь? Тогда сделай меня живым.       Том улыбнулся.       Разве бывают у мертвецов такие яркие губы? Такие сочные? Кевин распахнул глаза.       Где он? Где Том?       Он же только что был рядом, но теперь, в поглотившей их темноте, Кевин не мог разглядеть ничего, даже собственную ладонь. Его кто-то обнял. Следом раздались хриплые, неразборчивые слова; или, может быть, это сердце колотилось так, что заглушало все вокруг. Кроме одного — Том наконец-то нашелся, пусть даже и в грезах.              

***

             Когда Брендон предложил конную прогулку, Кевин был уверен, что конные клубы везде примерно одинаковые. Он уже бывал в одном — в летнем лагере, куда их с Томом отправила баптистская община по благотворительной программе. Для близнецов Тайлеров это был шанс, о котором они и мечтать не могли. А если и могли, то все равно ни мать, ни дед не дали бы на такое денег.       Лошади до того дня существовали в жизни Кевина почти исключительно в книгах и фильмах, но полюбились ему сразу. Тому — тоже, хоть и как-то спокойнее: он не жаловался, но и восторгов не изображал. Целая неделя без деда — вот что было для него настоящим раем. Кевин же просто позволил своему любопытству развернуться. Он не собирался портить ни минуты ворчанием. Да и несправедливо было осуждать родных именно сейчас — ведь отпустили же.       С открытым ртом Кевин смотрел на высокие деревья, выстроившиеся в аллею столь длинную, что она уходила за пределы взгляда. Белоснежный клубный дом с колоннами и вовсе казался порталом в другой мир.       Конный клуб, где Брендон держал лошадей, оказался совсем другим. Все дышало манерами, о которых Кевин имел лишь смутное представление — с Мышью они даже близко не подошли к тому, что могло бы здесь пригодиться. Да, никто не делал ничего нарочитого, но, переодеваясь, он вдруг остро почувствовал себя реднеком не в своей тарелке.       Ему выдали снаряжение: строгую темную каску с мягким ремешком под подбородком, облегающий жилет, плотные светлые брюки с кожаными вставками, высокие сапоги до колен и тонкие перчатки. Кевин тщательно надел каждый элемент, словно опасаясь ошибиться. В зеркале на него смотрел кто-то похожий на участника сельского спектакля про столичных аристократов, причем спектакль был школьным. Брендону, впрочем, все это шло, хотя одеты они были почти одинаково. Форма сидела на нем естественно, как вторая кожа.       Лошадь отвлекла Кевина окончательно и без остатка. Красавица. Черная, с задумчивыми, почти человеческими глазами. Джулия.       — Твоя? — спросил он, поглаживая ее по морде.       — Мои могут понести. Это лошадь Ив.       Услышав имя, Кевин резко обернулся.       — Не думаю, что она будет против, — произнес Брендон.       Кто не будет — лошадь? Да если фиолетовая сука только узнает, она ему жизни не даст — в этом Кевин был уверен. Но он прикусил язык. Кобыла была восхитительна, и портить время с ней он не собирался.       Он знал, что умеет держаться в седле, но тонкости аристократической прогулки стали для него определенно темным пятном. Седло оказалось слишком жестким, поводья непривычно тонкими, а каждая мелочь — от посадки до положения рук — требовала постоянного внимания и притворства.       — Расслабься, — бросил Брендон с улыбкой, заметив, как Кевин украдкой за ним подглядывает и «списывает».       — Я как сраный ковбой, которого нарядили в бальное платье, — прошипел Кевин. Именно так он себя и чувствовал.       — Это пройдет.       И Брендон оказался прав. Когда они двинулись по аллее, все внимание Кевина заняло не то, как он в седле держится — а как себя чувствует. Ему нравилось, пусть даже и волочились они пока шагом. Зато так можно было перекидываться с Брендоном впечатлениями.       Аллея вывела их на просторные поля. Брендон предложил перейти на рысь. Он то и дело поглядывал на Кевина — правильно ли тот облегчается и не отобьет ли себе все к черту. Пару раз Кевина подбросило, но тело быстро вспомнило ритм. Похоже, это как с велосипедом — разучиться невозможно.       Впереди показались двое: женщина в элегантном верховом костюме и молодой мужчина. Их посадка была безупречной, выверенной до мелочей, и это почему-то поразило Кевина сильнее всего — каждое движение словно театрально отрепетировано.       Брендон слегка склонил голову. Женщина ответила кивком и мягкой улыбкой. Кевин невольно замедлил ход.       Женщина остановила лошадь первой.       — Брендон. Какая приятная встреча, — произнесла она с приветливой сдержанностью.       — Маргарет.       Она мельком бросила на Кевина взгляд и тут же повернулась к своему спутнику.       — Райли, помоги.       Райли, молодой мужчина, вблизи он выглядел совсем юным — аккуратно спешился и помог ей сойти с лошади. Когда она оказалась на земле, Брендон спешился следом. Кевин удивленно посмотрел на него — они вообще-то выехали на прогулку. Брендон на его взгляд никак не отреагировал и направился навстречу этим двоим. И чего Кевин ожидал еще меньше, так это того Брендон наклонился и почти церемонно поцеловал приподнятую руку. Кевин моргнул. И чего он так перед ней расшаркивается? Ладно этот парень — мало ли, родственник пожилой богачки, а может, и любовник. Но Брендон? Даже его не представил, словно Кевина здесь вовсе не было.       Кевин спешился.       Брендон и возрастная мадам говорили негромко. До Кевина долетали лишь отдельные слова: благотворительность, фонд, аукцион. Она благодарила Брендона и приглашала его на какое-то мероприятие. Дату он не расслышал.       Голос за спиной заставил Кевина вздрогнуть.       — Доброе утро. Прекрасный день для верховой прогулки, не правда ли?       Он обернулся. Молодой спутник смотрел на него с открытой, почти лучезарной улыбкой. И с чего такая радость? — мелькнуло у Кевина. Свой своего почуял?       — Вполне, — ответил Кевин, снова повернувшись к Джулии.       — Боюсь, это надолго. Маменька обожает Брендона и никогда не упустит случая занять его время.       Кевин повернулся уже всем телом. Маменька. Брендон — по имени?       Парень подошел ближе к лошади и погладил ее по морде.       — Джулия, да? — спросил он.       — Она самая.       — Простите мне мои манеры, — он улыбнулся, словно сам осознавая, что нарушает формальность. — Герцог Хаккит, Райли Степлтон-Хаккит. Для друзей — Райли, — и с легкостью добавил: — Друзья Брендона — мои друзья.       И только после этого протянул Кевину руку.       Легкий ветерок подул в лицо. Не только свежесть, Кевина окутал тонкий, едва уловимый аромат.       — Интересный парфюм, — сказал Кевин.       — Спасибо. Эксклюзивный, на заказ. Мистер Ф. специально вывел для него особую орхидею.       Запах был дорогим, своеобразным и оттого запоминался безошибочно. Кевин уже слышал его дважды. Оба раза — на Брендоне.