Свобода не даром

      Провожая взглядом чинно удаляющихся Степлтон-Хаккитов, Кевин слегка наклонился вперед и поправил уздечку. Он уже сидел верхом.       — Ты меня так и не представил, — сказал он.       — Возможно, в другой раз, — Брендон чуть улыбнулся.       — Почему не в этот? — Кевин сдвинул брови.       — Герцогиня сочла это неуместным, — ответил Брендон, усаживаясь в седло.       Он тоже взглянул на герцогиню с сыном, мельком. Одновременно обернулся и Райли, и Брендон задержал на нем взгляд.       — А сенатор Уоррен? — протянул Кевин, возвращая внимание Брендона на него. — Думаешь, находил мое общество уместным?       Брендон чуть ослабил поводья. Лошади шагнули в унисон.       — Майку, как выборному политику, весьма полезно встречаться с потенциальным электоратом, согласен? Да… а где ты так уверенно научился держаться в седле?       — В детстве. В лагере, — словно бы в ответ на похвалу, Кевин тотчас выпрямил спину. — А ты, значит, тоже… герцог Саут-Йоркшира?       — Маркиз Роттерли, — уточнил Брендон. — Гонвер не удосужился проверить титул Гилбертов? Чем не еще одно доказательство нашей демонической природы. — Он позволил себе недобрую усмешку: чертов пройдоха еще вкусит последствий за свою последнюю статейку. — Или что там у социалистов на уме вместо дьявола.       — Ни слова, — заверил Кевин. — А почему Роттерли? Разве твоя фамилия не Гилберт?       — Грейс с удовольствием расскажет нюансы титулования, — объяснять самому было долго и, признаться, немного лень.       — Хорошо, спрошу ее обязательно, — согласился Кевин. Затем, помедлив, спросил: — Степлтон-Хаккит, верно?       — Малыш, — Брендон мягко улыбнулся, — ты слишком близко к сердцу принимаешь эту встречу. Всего лишь формальность, продиктованная случаем.       Оставив утешения без ответа, Кевин перешел на рысь первым.       И все же весна в этих краях не знала полутонов: солнце будто застряло на полпути и теперь висело низкое, бледное, притушенное тучами. К обеду они вернулись пораньше, около половины первого; озябли.       Двор клуба, куда следовало приводить лошадей, был вычищен до сухого камня и держал в себе непрогретый воздух, словно колодец. Брендон принял лошадей сам. Снял уздечку сначала с Клаудии, а потом помог с Джулией, ослабив обеим подпруги. Провел ладонью по шее каждой, проверяя дыхание.       — Наездник сам завершает поездку, — пояснил он: нужно остаться, пока кобылы походят шагом. Недолго, пяти минут обычно достаточно.       Кевин не возражал. Стоя рядом, он молча наблюдал за лошадьми, то и дело растирая руки, все еще в перчатках, — слишком собранный для обычной усталости.       Брендон и сам бы поездил еще, но и проведенного времени верхом хватит, чтобы к вечеру у Кевина разболелись ноги: в седле тот не был около двух лет, может, и больше, точно он и сам не помнил.       — На следующей неделе приедем снова, — пообещал Брендон. Вожжи, еще теплые от рук и лошадиной шерсти, повисли на деревянном крюке у входа в конюшню. — Мне понравилась прогулка, — добавил он: езда действительно закончилась как-то быстро.       Когда лошади были переданы конюху и двор опустел, Кевин вдруг шагнул ближе.       — Ты сказал, — выдохнул он Брендону в затылок, — что в этом клубе дела не бросают на кого попало.       Брендон обернулся. Кевин тут же опустил взгляд.       — Я хочу, чтобы ты… Использовал вожжи. — На Брендона он больше не смотрел. — Как сочтешь нужным.       — Ты о чем? — спросил Брендон тихо.       — Я прошу тебя, — продолжил Кевин с отчетливой ясностью, — наказать меня. Вожжами. Так, как ты считаешь правильным.       Вожжи провисели на крюке еще мгновение, затем Кевин медленно, без спешки их снял.       Брендон резко оглядел двор.       — Здесь — нет, — сказал он глухо. — Ты с ума сошел?       Но Кевин уже расстегивал ремень. Не демонстративно, не вызывающе, а как человек, которому предстояло доказать серьезность намерения.       — Я заслужил, — сказал он быстро, почти сбивчиво. — Мне это нужно. Не для тебя. Для меня. Пожалуйста.       Брендон шагнул вбок и перехватил его запястье.       — Хватит. — Он понизил голос. — Если ты думаешь, что это игра…       — Я так не думаю, — перебил Кевин. И поднял глаза — за весь разговор впервые. — Пожалуйста. Не оставляй это дело незавершенным.       Кевин переступил с ноги на ногу. Ему ведь всего двадцать два, а он сколько уже успел растерять по дороге — он заговорил без пауз, без умолку. Тома он умудрился потерять дважды. А сколько раз предать? Как радовался тем деньгам, что достались ему одному на учебу. С какой гордостью наговорил те ужасные, отвратительные слова, прежде чем бросить трубку, — Кевин вскинул голову к небу, но, будто решив, что недостоин оттуда милости, снова потупил взгляд в землю. Знал бы он тогда, что большего Том никогда от него не услышит. А с какой надеждой предложил Брендону обмен на того, кто не станет возражать… Не станет возражать против чего? Быть взаперти? Быть изнасилованным? И пока он тешил себя надеждами подлеца… Том был уже мертв. И теперь — услышал Брендон — оставалось разве что… Размазывая по щекам побежавшие слезы, Кевин ударил пяткой в каменный настил. Большее было ему не по силам. Тяжелые слова висели в сыром, холодном воздухе, но что они могли изменить? Разве могли они хоть что-то исправить? Кевин ударил по плитам еще. И еще.       Брендон отпустил его руку.       Кевин дышал сбито. Пар вырывался из его рта на каждом выдохе — резко, неслышно. Брендон тоже долго молчал. Потом отвернулся и скупо кивнул в сторону служебного крыла клуба.       — Внутрь. И ни слова больше.       Комната за стеклянной дверью была небольшой, аскетичной и слишком белесой для того, что должно было в ней произойти — всего лишь место для хранения снаряжения, где всегда пахнет кожей и чистотой. Кевин остановился на середине. Голос его дрогнул.       — Я прошу тебя, Брендон, — сказал он тише. — Я вижу, что ты не хочешь. Но если ты не сделаешь этого… Я… я так и останусь в этом.       Он склонил голову.       — Накажи меня.       Брендон отмерил комнату шагами. Всего три — и он почти уперся в стену.       — Это не то, чего я хотел для тебя от этого дня, — вожжи он сжал в кулаке. — И ты это знаешь.       — Знаю, — прошептал Кевин почти виновато. — Поэтому и прошу.       Брендон тяжело выдохнул, предчувствуя: за принятое решение придется отвечать. Но и за непринятое — тоже.       — Встань, — сказал он. — И не смей превращать это в спектакль.       Пока Кевин стягивал с себя штаны, Брендон занял место у него за спиной. Обнажив ягодицы, Кевин оперся ладонями о край стола, неловко, будто не знал, куда девать тело. Его плечи напряглись так, что казалось, вот-вот окаменеют; а ноги, наоборот, едва заметно дрожали. Брендон чувствовал носом вытесняющий решимость страх — резкий, терпкий запах из подмышек.       — Скажи еще раз, — потребовал он.       Кевин сглотнул.       — Я заслужил. И мне это нужно.       В воцарившимся молчании было слышно все: как за окном скрипнула дверь конюшни, как где-то ударило копыто, как кожа вожжей тихо шевельнулась в руках Брендона.       Первый звук, — сухой, короткий, будто воздух разрезали, — пришел раньше, чем боль. Тело Кевина дернулось само. Он резко выдохнул, пальцы стиснули дерево, но не закричал; только глубже втянул воздух, словно помогая Брендону продолжать: следующий удар уже не будет неожиданным. И он не был. Он прошелся по телу волной — сначала остро, когда отпечатался на ягодицах белым; потом шире и глубже — краснея и оставляя после себя жгучее, скапливающееся тепло.       Брендон не произнес ни слова. Между ударами он выдерживал паузы — ровно такие, чтобы Кевин успевал понять: он порет его не по инерции, а по решению. И решение было его, Кевина.       В какой-то момент боль перестала быть точкой сопротивления, она перетекла в то состояние, когда тело больше не пыталось уйти. Не пыталось отрицать и уже не боялось новой порции боли: Кевин принимал свое наказание с послушанием, смиренно.       — Ты помнишь стоп-слово? — спросил Брендон. Он должен был сделать это еще раньше, до того как начал, а сейчас ягодицы Кевина уже пылали большими красными пятнами.       Сам Кевин уткнулся лбом в предплечье, голос сорвался на хрип:       — Пожалуйста… не останавливайся.       Рука Брендона дрогнула — единственный раз. Потом движение снова стало точным, сдержанным, почти холодным. Не ярость. Не удовольствие. Контроль. Он больше не обращал внимания ни на всхлипы, ни на сдавленные крики, а когда Кевин начал уворачиваться, Брендон прижал его голову к столу.       — За что я тебя наказываю? — спросил он и замер в ожидании ответа.       — За предательство, — голос Кевина дрожал от напряжения. — Я предал самого близкого человека, самого важного. Том был со мной с самого начала, даже в утробе матери мы были вместе.       — Все верно, Кевин, именно за это. — И Брендон продолжил.       Когда все закончилось, Кевин еще некоторое время стоял, согнувшись, поскуливая и не двигаясь.       — Все, — Брендон аккуратно отложил вожжи. — Приведи себя в порядок. Пойдем выпьем чаю.       — Хорошо, — Кевин выдавил глухо. — Сейчас.       Брендон перевел на него взгляд, и если бы Кевин мог видеть его лицо, то точно заметил бы вспышку вины. Брендон тотчас ее заглушил — позже; сейчас от него требовалась максимальная собранность.       Кевин медленно выпрямился, на Брендона он не смотрел. Вообще никуда не смотрел, голова низко повисла. Брендон приблизился. Он не торопил разговор, просто стоял за спиной и держал руки на его плечах, обозначая присутствие, затем мягко его обнял.       — К черту чаепитие. Давай поедем домой. Я тебя намажу мазью, станет легче. Ты много принял, — Брендон говорил на ухо, медленно, почти ласково. — Ты молодец, Кевин, ты молодец.       Остатки дистанции, которую он еще удерживал, Кевин нарушил первым. На долю секунды, ровно на одну, Брендон малодушно позволил этому случиться, когда Кевин вжался в него голыми, горящими ягодицами. Их неестественный жар тотчас просочился сквозь брючную ткань, стягивая в паху Брендона навязчивый, пульсирующий узел. Брендон поморщился. Это не было неприятно физически, напротив, ему всегда нравились такие вещи, но было в этом действе что-то изломанное, с самого начала кривое — то чувство, когда все идет вообще не так. Пусть даже собственное тело и не спрашивало, что правильно, а что — нет.       Не спрашивал и Кевин. Он развернулся, врезался в Брендона, цепляясь за плечи, за лацканы жакета, не разбирая. Это было не приглашение — требование, без обольщения и без соблазна.       — Кевин…       — Нет… Не думай. Возьми меня, — выдохнул он. — Мне нужно больше. Мне нужно так, чтобы ты… — он пролез рукой между их телами почти отчаянно торопливо, трогая, щупая. Желая встретить если не страсть, то хотя бы вымолить благословение на новую боль.       Разочарование резануло Брендона безжалостно. Конечно. Разве ему не хочется? Ему ведь всегда хочется… И потому ему снова предлагали не близость — а себя как поверхность для удара, как способ получить боль в наказание и после назвать ее чем-то другим. Как это уже было между ними в «Ритц», хотя даже в «Ритц» Кевин его хотел… Брендон отступил на шаг. Взгляд сам упал вниз: вялый член Кевина был сейчас красноречивее любых просьб.       — Дэйзи, — сказал Брендон.       Слово упало между ними с грохотом.       — Что?..       Кевин посмотрел на него оторопело, но будто все еще не понимал: его тело еще тянулось вперед. Без обсуждений и без всякого на этот раз утешения, Брендон притянул его к себе. Всего лишь фиксация: руки легли так, чтобы не оставить Кевину пространства для дальнейших попыток. Кевин дернулся.       — Тихо, — перебил Брендон, возвращая его в границы и заставляя дышать медленнее, ровнее.       Но Кевин только застонал от бессилия.       — Ну почему, — простонал он. — Разве тебе так сложно…       Ни мольбам, ни соплям Брендон в этот раз не поддался: он наконец завершит эту неправильную во всех смыслах сессию.       Когда возня стихла и Кевин обмяк в его руках, он отпустил его — не сразу.       — Слышишь меня? — спросил Брендон.       Кевин кивнул и глухо сглотнул.       — Хорошо. Тогда на этом все, — возвращая необходимую черту, Брендон отстранился.       Зал для чаепития был почти пуст. Как обычно, он выглядел празднично и торжественно, с витиеватыми металлическими спинками синих стульев и небольшими вазочками с живыми цветами на каждом столике. Солнце, вновь выйдя из-за туч, хлынуло сквозь стеклянный купол манежа, соперничая в сиянии с большими электрическими канделябрами под потолком и меньшими — на стенах. Изгибы стекла и фарфора на белых скатертях искрились.       Брендон повел Кевина к столику, выбрав место так, чтобы оттуда было видно лошадей: внизу как раз проходили уроки. Брендон усадил его, проверил, чтобы он удобно устроился, а сам вышел обратно во двор.       Он шел медленно, позволяя мыслям улечься. То, что произошло в комнате для инвентаря, не успело оформиться в выводы, и понимание все еще только доходило. Кевин навязывал ему роль мучителя и садиста. Кевин его использовал.       И ему это удалось — даже дважды. Что здесь, что в «Ритц» Кевин не просто играл его вниманием, он смешивал близость с болью, склеивал страсть с наказанием. Брендон отказывался верить, что Кевин мог так с ним обойтись, но, оглядываясь на последние недели, отрицать было глупо. Каждое действие, каждый взгляд теперь казались ему филигранно, расчетливо выстроенной ловушкой — в которую он, Брендон, с готовностью прыгнул сам. Кевин изучил его слабости и научился мастерски играть на них — Брендону стоило лишь поверить в его чувства. Или хотя бы в их отголоски. Значит, вот как Кевин видел их близость? Секс как наказание? Боль как свое обезболивающее?       Круг за кругом Брендон обхаживал лошадей, гладил их теплые шеи, вслушивался в ровное дыхание — но его не отпускало. Он мог отмести злость и разочарование, мог отбросить догадки, но оставалось одно: ему было по-настоящему паршиво. И это имело значение.       — Видел, как ты порол, — раздалось за спиной. — Не мог не смотреть.       Брендон обернулся.       Райли стоял чуть в стороне, улыбаясь.       — Впечатляет, — сказал он, покручивая в руке хлыст для езды.       Статно, без суеты он двинулся навстречу и остановился в нескольких шагах, разглядывая Брендона с застывшим, почти завороженным восторгом. Затем плавно опустился на одно колено и изящно протянул хлыст — двумя руками. Голову склонил в долгом, почти театральном поклоне и, словно выказывая почтение, и не смел поднять ее, пока не получит разрешения.       — Это будет больно, — ровно, почти равнодушно предупредил Брендон; он не был настроен на флирт. — И наверняка унизительно, — добавил он совершенно честно.       Райли негромко хмыкнул и медленно поднял на него лучистые глаза.       — Окажи мне такую честь, милорд.       — Не сегодня, Райли, — тихо сказал Брендон, и на имени его голос мягко оттаял.       Он все же принял хлыст из протянутых рук и невесомо коснулся нежной щеки.       Легкая улыбка тронула ангелоподобное лицо. Райли опустился на оба колена, сел на пятки и доверчиво уткнулся лицом Брендону в пах. Не скрывая ни шума, ни самого действия, он глубоко вдохнул, благоговейно потерся щекой, наслаждаясь контактом и словно скрепляя услышанное обещание собственным.       — Тогда я буду ждать тебя завтра, — шепнул он.       Из клуба Брендон выехал сразу после чаепития, задерживаться не стал. Само чаепитие прошло немногословно: к поданным закускам и сладостям Кевин почти не притронулся и просто ждал его, наблюдая за движением на манеже и редкими гостями за столиками. Присутствие Кевина оставалось деликатно не замеченным до самого конца, так что он мог убедиться: исключением герцогиня не была, а невнимание не всегда значит оскорбление; люди были нейтральны.       Хлыст Райли Брендон забрал с собой, в машину, положил его под свое сиденье и сел за руль. Обратный маршрут он выбрал длиннее; Кевин уверил его, что чувствует себя сносно, даже неловко пошутил про ностальгию: все прямо как в детстве, — и был совсем не прочь полюбоваться редкими фермами, живыми изгородями по-над узкой дорогой, и синевой окончательно распогодившегося неба. Весь путь он задумчиво смотрел прямо перед собой в лобовое стекло.       Остаток дня Брендону удалось провести с пользой: до самого вечера он был погружен в дела. Он не делал большой ставки на свою работоспособность, но успел даже больше, чем планировал. За ужином Кевин присоединился к нему и Грейс и вел себя, как Брендон и просил, учтиво и вежливо. При других обстоятельствах Брендон озвучил бы то, что вертелось на языке: может, Кевина стоит пороть почаще? В профилактических целях. Если ничто так не помогало ему собраться и держать себя в руках, как набитый зад, то почему бы и нет? Но Брендон промолчал — он все еще злился на Кевина за эту порку.       К нему в комнату Брендон зашел только перед самым сном, с мазью в кармане халата. Кевин уже был в кровати, но не спал. Едва Брендон появился на пороге, тотчас закрыл книгу и отложил ее в сторону: он весь внимание. Брендон попросил его приспустить пижамные штаны и лечь на живот.       Кожа на ягодицах все еще выглядела растревоженной, но без воспалений — к утру пройдет. Брендон выдавил мазь прямо на половинки, не грея ее в ладонях: прохлада из тюбика будет приятной. В ожидании, пока мазь впитается, приподнял пижамную рубашку и мягко размял Кевину поясницу, а после — икры. Предсказуемо они были натруженными и твердыми. От его прикосновений Кевин благодарно мычал.       — Я пришлю к тебе массажиста, — сказал Брендон, снова наткнувшись на выпирающий позвонок. Кевин похудел, и теперь он выдавался заметнее.       — Да он не болит. Просто иногда бывает неудобно сидеть, — сказал Кевин. А затем добавил: — Спасибо, Брендон.       Брендон отмахнулся: пустяки, — и закончил с разминаниями, мазь впиталась.       — Почему ты меня не взял? — помогая себя одеть, Кевин приподнял бедра. — На конюшне?       Резинка зацепилась за округлости. Кевин поднял голову и внимательно посмотрел на него, ожидая ответа.       — Потому что безотказность, малыш, стоит дорого, — Брендон провел пальцами по его щеке. — Спокойной ночи.       Брендон провел ночь в своей спальне, с Кевином он не остался. Рано утром, прежде чем тот проснулся, он покинул охотничий домик.              

***

             Будь на месте Мыши кто-то другой, он бы просто перегнулся через стол и сгреб сам чертову солонку и соусницу — и плевать, что по-плебейски. С кем здесь соревноваться в манерах? С учителем по этикету? Или замахнуться на конкуренцию с тем сопляком герцогом? Куда уж ему до театральных преклонений колен и обнюхивания чужих штанов — да, он все видел, хоть Брендону ничего и не сказал. Сколько можно унижаться? Тем более, будь хоть от этого какой толк.       Без соуса пресный сэндвич никуда не годился — вынужденная мера, но о бумажной салфетке просить Мышь он даже не стал: упавшую каплю с подбородка вытер рукой, неосторожно оставив на светлом рукаве небольшой след.       Мышь, молчавшая все то время, пока они ели, — не считая скупых реплик к прислуге, — обратилась к нему.       — Кевин, — сказала она с ледяным спокойствием. — То, что я намерена сказать, прозвучит недозволительно бестактно. Но все же. Возможно, мистер Гилберт и находит в этом определенный шарм, но не мог бы ты вести себя за столом подобающе? Хотя бы в отсутствие мистера Гилберта? Если тебя не затруднит.       Кевин оторвался от сэндвича и поднял на нее глаза.       — Извините.       Мышь промокнула скривленные губы салфеткой — аккуратно, почти церемониально.       — А вы знаете Маргарет? Герцогиню? — Кевин разорвал паузу.       — Знаю ли я? — усмехнулась Мышь. — Разумеется.       — А ее сына?       — Ах, Райли… — ее голос мгновенно смягчился. Взгляд — тоже, и даже весь заискрил. — Очаровательный молодой человек. С великолепным воспитанием, — добавила она с нескрываемой гордостью. — Крайне способный.       — Любимый ученик? — Глоток сока, который неожиданно оказался кислым, и Кевин отставил стакан в сторону.       — У меня нет любимчиков, — открестилась Мышь, но дрогнувшая улыбка ее выдала.       — Мы познакомились в конном клубе, — Кевин пригубил воды. — Вчера.       Мышь посмотрела на него, как будто оценивая, стоит ли реагировать. Ну познакомились — и что?       — Действительно приятный, — продолжил Кевин, словно подтверждая собственное мнение.       Мышь добавила в чашку горячего чая и вернула чайничек на середину стола.       — Я не думаю, Кевин, — протянула она, — что его интересуют отношения подобного рода.       — Простите?       — Я бы не рекомендовала принимать дружелюбие и вежливость за нечто большее, — пояснила она довольно чопорно и вместе с тем с нотками покровительственного снисхождения. Затем многозначительно вздохнула: не рассчитала с кипятком, теперь придется ждать, пока чай снова остынет. — К тому же, Кевин, — она продолжила, — от добра добра не ищут. Тебе и так повезло, что мистер Гилберт уделяет столько внимания твоей персоне. После всех твоих выходок.       — Грейс, я не…       — Миссис Олби, попрошу.       — А когда я вам дорогу перешел, миссис Олби? — прямо спросил Кевин: жеманностями он уже сыт по горло. — Думаете, я решил клеить вашего Райли разлюбимого? Что только и ищу кошелек потуже, а член — потверже? Так скажите уже, наконец, вслух. Или слово «проститутка» вас так смущает? — выдал он, словно позабыв напрочь, что обещал Брендону быть со старухой паинькой.       К черту обещания. По какому праву она с ним разговаривает в таком тоне? Она ведь даже его не знает!       — Едва ли меня смутит слово, — строго отсекла Мышь. — Чего не скажешь о твоем поведении.       — А поведение Райли вас не смущает? Какое селективное пуританство!       — Ах вот оно что… — ее губы растянулись в нескрываемо ликующей улыбке. — Что ж, мистера Гилберта я вполне могу понять, — она сделала небольшой, аккуратный глоток. — Подходящая партия.       Вечером Брендон не ответил на звонок. Кевину очень не хотелось думать, что партия оказалась подходящей настолько, что перезванивать больше не имело смысла, но этого не случилось даже к ночи. Хуже — и наутро от Брендона не было ни одного пропущенного. Зато у Брендона от Кевина — были. И вчера и сегодня.       К полудню Кевин заставил себя снять розовые очки: Брендон не хочет с ним разговаривать. Его приезд, похоже, и впрямь был не более чем актом милосердия к больному. Брендон больше его не хочет — как бы щедро Кевин ни был готов платить за безотказность.