Колючий алый

Изуку задумчиво ворошил непослушные волосы на затылке, проверяя, все ли из нужных вещей собрано на рабочем столе, слишком широком для тесной комнатушки. На глянцевой поверхности с потрепанными наклейками Всемогущего по краям лежала стопка новых общих тетрадей, пенал, файлик с разными справками, предназначенными руководству университета, в котором он будет учится следующие пять лет. На спинке кресла висел подготовленный медицинский халат, с которого хотелось сдуть невидимые пылинки. А чуть с краю на столе лежала старая, обгоревшая и потрепанная тетрадь с очень важными заметками по интересным причудам. Она всегда была одна, та самая, которую один несносный блондин-одноклассник когда-то выбросил из окна, и она попала в пруд с голодными окунями. Новой для этих же целей Изуку не заводил, лишь подклеивал в старую чистые страницы, когда те кончались, так что теперь она растолстела до состояния хорошей такой энциклопедии, и повсюду он носил ее с собой, как какой-то оберег. Но были в ней и страницы, которые рука не поднималась вырвать, поэтому он старался просто быстро пролистать их, чтобы на глаза не попадались рисунки того самого блондинистого недоноска и подробнейшее описание его причуды и боевых навыков. Однако как бы он не старался, а эти изображения и записи врезались в сетчатку и, не утрачивая своей силы и значения со временем, резали ее вместе с сердцем. — Изуку, завтрак готов! — послышалось слишком четко с кухни. Мама за три года так и не привыкла к малым размерам их «новой» квартирки, поэтому голосила как раньше: так, чтобы сын услышал, находясь на втором этаже дома, который они продали… Однако крупной суммы с продажи целого двухэтажного дома хватило только на двухкомнатную квартирку на периферии столицы. — Иду, мам, — выдохнул парень, покачав головой и зажмурив глаза. Этот день был очень важен. Первый день в университете, и не в каком-то там, а в медицинском! Поэтому парень очень волновался, старался ничего не забыть и быть максимально собранным. Пускай он закончил с отличием медицинский колледж, успешно прошел несколько стажировок и даже отличился в условиях катастроф, оказывая первую помощь потерпевшим и героям, он не был уверен, что тех знаний и опыта ему будет достаточно в университете. Первое время он точно будет отставать. В этом был убежден парень даже несмотря на то, что приемная комиссия университета заверяла, что существенного расхождения в учебных программах нет, и охотно принимала его сразу на четвертый курс. Но кое в чем парень также был убежден — он приложит все усилия, чтобы догнать новых одногруппников, он закончит этот чертов университет с красным дипломом, станет прекрасным врачом с хорошей зарплатой и обязательно накопит на нормальную квартиру, а лучше дом! Не то, что сейчас… При этом Изуку с теплотой и весельем вспомнил о девушке с каштановыми волосами, с которой он познакомился на одной из стажировок. Ее звали Очако Урарака, очень милая и отзывчивая, но и сильная, уверенная — настоящий боец, как и подобает быть герою. Именно она в кругу своих друзей и таких же героев говорила, что основной причиной, по которой она хотела стать героем, была помощь разорившейся семье. — Я обязательно стану героем и заработаю денег! И помогу моим родителям, — так пылко выпалила она со светящимся взглядом, пока Иида и Тодороки стояли рядом и удивленно косились то на нее, то на Мидорию, который, похоже, выглядел именно так, как выглядят робкие парни, влюбившиеся с первого взгляда. Воспоминания о друзьях героях заставили на душе потеплеть, и уже не так страшно было двигаться вперед, все еще волнительно, но не страшно.

***

Высокие и тяжелые входные двери медицинского корпуса ворочались от сновавших туда-сюда студентов, и казалось, что они сами открываются, призывая не томить и войти поскорее. И парень подчинился с растерянной и восхищенной улыбкой, вступая в новую светлую жизнь! По-осеннему ветреная и сухая улица сменилась гулким сверкающим холлом с пустыми гардеробными, у которых тем не менее толпились и переговаривались студенты, шеренгами студенческих шкафчиков для сменной обуви и других вещей, которые неудобно таскать с собой каждый день, а по левую руку в конце просторного помещения находился буфет, в который уже выстроилась очередь за кофе. Людей было много, и все были чем-то заняты, не обращая внимания на него, Изуку, который здесь никого и ничего не знал и этим был больше схож с первокурсниками, которых также было здесь немало, однако даже они успели познакомиться и подружиться друг с другом и уже делились своими предвкушениями и сомнениями. Коротко выдохнув, парень направился к вахте, чтобы взять ключ от предназначенного для него шкафчика, как вдруг у самого края поля его зрения возник ежик ванильных волос, слишком сильно напоминающий… Изуку так и остановился посреди холла, преградив дорогу для других студентов, но ему сейчас было не до вежливости и приличий. Он смотрел на парня в белом халате, что стоял у дальнего окна спиной к нему и говорил с высоким и худощавым брюнетом с волосами до плеч, а у того был какой-то измученный вид и трехдневная щетина над губой и на подбородке. Они держались немного особняком от других, и, казалось, никто кроме Изуку не обращает на них внимания, потому, вероятно, тот брюнет что-то сказал, закатив глаза, а потом легко наклонился и поцеловал блондина предположительно в щеку. Мидория запоздало залился краской, но прежде чем он смог смущенно отвернуться, он успел заметить, как этот брюнет в довершении всего спокойно запустил руку в эти торчащие в разные стороны блондинистые вихры и еще больше их взъерошил. «Нет, — думал Изуку, — обознался». Потому что Бакуго, которого он знал, его Бакуго, не позволил бы кому-то даже стоять так близко, тем более целовать, тем более ерошить его святые волосы, тем более другому парню. И все же Изуку пребывал в некой прострации, пока брал ключ на вахте, пока переобувался из полюбившихся красных ботинок в невзрачно серые кроссовки, пока надевал халат, пока брел к расписанию занятий и так далее, и так далее, и так далее… В таком же подвешенном состоянии он направился к нужной аудитории, однако мысли и воспоминания о старом друге вытеснили из головы необходимую информацию. Сперва он забыл номер кабинета, потом заблудился и вместо главного холла попал в другое крыло. В конце концов, поборов свою рассеянность, парень отыскал нужную дверь, но из-за того, что он так долго бродил, войти в аудиторию ему пришлось с преподавателем. Время на знакомство с новыми одногруппниками было успешно потеряно, но Изуку не расстроился, ведь сделать это он сможет и на перемене. С этими мыслями он оглядел светлое и просторное помещение в поисках свободного места. Пока преподаватель проходил к кафедре, парни и девушки, ещё не успевшие занять свои места, торопились к ним, а Изуку терялся, ведь все парты, похоже, были заняты. Однако тут его опять постигло изумление, смешанное с болью, потому что за третьей партой у окна он обнаружил того самого блондинистого парня, что так странно общался в холле с худощавым брюнетом. И будто как по злой шутке судьбы, именно за этим парнем находилось свободное место… Также свободное место имелось и перед его партой, словно рядом с ним никто не хотел сидеть, но Изуку по неизвестной причине посчитал, что лучше сесть сзади. Так он и намеревался поступить, но что-то сдерживало его на каждом шагу, приближавшем его к парню, чьи волосы даже по тону были точно такими же, как у Кацуки Бакуго. Изуку сглотнул и мысленно приказал себе перестать таращиться и поторопиться, ведь аудитория будто только его и ждала. Но черт возьми, как бы он не старался взять себя в руки, он не понимал, а может, и не слышал, что говорит преподаватель, какой там сейчас предмет… Все его внимание было сосредоточено на парне, который даже сидел за партой совсем как его потерянный, но отнюдь не забытый Каччан. А тем временем преподаватель, что-то пробурчав о кратком знакомстве, начал называть фамилии и имена студентов и внимательно оглядываться на каждого, кто откликался. Изуку пытался сосредоточиться, но это плохо получалось, пока то, что волновало его все это время с того момента, как он увидел блондина, напоминающего Бакуго в холле, не было доведено до своего апогея в тот момент, когда преподаватель громко и четко прочитал с журнала имя очередного студента. — Бакуго Кацуки! Это имя… Изуку не мог поверить, что услышал его не в своей голове, и во все глаза уставился на человека перед ним, который в это время лениво выпрямился и грубо отрезал: — На месте. Этот голос… Изуку перестал дышать. Эти волосы, эта поза… Только лица он не видел, но даже если бы и мог, то все равно до конца не поверил бы. Похолодевшая рука сама собой потянулась к плечу блондина, однако Изуку в ужасе остановил себя. Что он собирался сделать? Зачем?! Что он должен был выразить, что сказать? Что вообще происходит?! Как посмотреть в лицо и заговорить с человеком, который почти умер для него?.. Все, что происходило дальше, было для Изуку как в тумане. В то время как воспоминания трехлетней давности проносились перед глазами с кристальной ясностью. В тот вечер они с мамой так и не дождались возвращения семьи, что жила в доме по соседству с ними и с которой они очень близко дружили. Не возвратились они и наутро. Изуку недолго задавался вопросом об их отсутствии, да и мама тоже — если не вернулись вечером и утром, значит, приедут днём, подумаешь. Просто хотелось уже поскорее их увидеть, ведь ещё по телефону Мицуки со свойственным ей грубоватым равнодушием, но все же с каплей гордости и хвастовства рассказывала Инко, что ее сын успешно прошел вступительные экзамены в лучшую академию героев, а рассказать подробнее клялась, когда они вернутся домой. Но этим обещаниям не суждено было осуществиться, и вечером того же дня Изуку узнал, почему. Он застал маму на диванчике в гостиной. Она была очень бледна и будто не сразу заметила присутствие сына. — Изуку, — вздрогнула Инко, подняв на него испуганные и будто неодушевленные глаза. — Мама, что-то случилось? — взволнованно подбежал к ней парень и присел рядом. — Ты плохо себя чувствуешь, что-то болит? — Случилось, да, — почти прошептала женщина, боясь посмотреть сыну в глаза. Следующим, что вспомнил Мидория, была больница. Шумная, с тесными и душными коридорами, по которым сновало много людей. То и дело слышались крики и смех детей, жалобы и ворчание, беспрерывный топот и прочий шум. Все это было жизнью, которая казалось такой бессмысленной… — Так что вы хотели? — нетерпеливо спрашивал их врач в хлопчатобумажной водолазке с очень высоким горлом. — Мы… мы, — Инко не знала, что сказать, — мы узнали, что в этой больнице находится мальчик, Кацуки Б… — Бакуго, все верно. Вы его родственники? — перебил доктор, но тон его уже не был таким резким. — Нет, мы просто очень б-близко об-бщались семьями, — пролепетала женщина. — К больному сейчас допускаются только родственники, если хотите навестить его, то минимум через две недели, — озадачено, но твердо ответил мужчина. — Я понимаю, — поежилась Инко и утерла слезы, — но… можете хотя бы сказать, как он? — Недавно пришел в себя, состояние тяжёлое, большего ничего сказать не могу, приходите через две недели, — повторил врач и уже собирался идти дальше по своим делам, как вдруг… — Доктор! Он ведь не будет эти две недели один?! — воскликнул Изуку, выпустив холодную и мокрую руку матери. Его собственные руки, как и все тело, также обливались холодным потом. А за видимой устойчивостью скрывалась невероятная и едва сдерживаемая шаткость. — У него больше никого нет, никто не придет! — не унимался подросток, глядя на врача из-под хмурых бровей, словно рассерженный барашек, который намеревался его боднуть. Мужчина тяжело воззрился на него, но этот взгляд нисколько не устрашил парня, и, возможно, именно поэтому первый немного смягчился. — Конечно, он не будет один, — произнес врач, пока Инко приобняла сына, который совсем отчаялся из-за этой ужасной несправедливости. — Простите нас, — прошептала женщина, скорбно склоняя голову, — но у меня есть последняя просьба к вам. С этими словами Инко протянула доктору карточку с номером телефона и попросила позвонить, если от них что-то потребуется. — Мы ведь ещё и соседи, — грустно улыбнулась она, будучи не в силах добавить к этой фразе слово «были». Пышность похорон могла бы спокойно потягаться со свадебной. Столько живых белых лилий в одном зале Изуку за всю жизнь не видел. Каждый цветок источал дивный аромат, которого собралось так много, что кружилась голова. А в конце зала стояло два белых открытых гроба, как будто это действительно была вторая свадьба Масару и Мицуки. Вот-вот, и над головой полетят белые голуби прямо в небо, и шорохи оперения потонут в шуме аплодисментов и колокольном звоне. — … Мидория Изуку… Его нет? — доносился, как сквозь то самое лазурное небо с белыми голубями, строгий глас преподавателя. — Д…да? — оглянулся на того парень, машинально приподнимая руку. — Здесь, значит, — нахмурился мужчина, оглядев студента с ног до головы, и сухо добавил: — Советую проснуться. И только после этого Изуку понял, что произошло. Он боязливо перевел взгляд на парня перед ним, но, черт возьми, ничего не изменилось. Бакуго сидел, как и прежде, даже оглядкой через плечо его не удостоил. А Изуку отчего-то успокоился. «Может, это не он? Просто парень с точно таким же именем, внешностью, голосом и телесностью…» Услышал бы кто сейчас эти мысли — точно подумал бы, что Изуку спятил. А ведь он действительно был готов сойти с ума, глядя на эти густые ванильные волосы, неровную осанку, теплый, живой цвет кожи, совсем не такой, как был у его матери и отца, когда Изуку смотрел на них в последний раз. Сам же парень болезненно побледнел, но так и не смог отвести жадного, пронзительного взгляда от спины и затылка блондина. Они так и не попали в палату к Кацуки. Зато стали свидетелями возмутительно странных и очень болезненных событий. Не прошло и недели, как из дома Бакуго были сперва вывезены коробки с вещами, а затем и сам дом был продан! Так же скоропостижно, как и скончались его жильцы. Инко наблюдала за всем этим из окна кухни и не могла унять рыданий, потому что слишком быстро следы дорогих ей друзей остывали и пропадали насовсем, будто их вовсе не было. А им с Изуку даже ничего не сказали, не объяснили. Никто не пытался их успокоить, не подумал, что это потребуется, ведь они же просто соседи — почти чужие люди. Вот только это было абсолютно не так. И не понятно, кем все эти мероприятия были организованы, ведь Инко было прекрасно известно, что других родственников у Кацуки нет, даже на похоронах его родителей присутствовали в основном коллеги с работы, друзья и знакомые. А ещё через несколько дней, до того, как истек срок в две недели, она вновь в этом убедилась, когда ей позвонил тот самый врач и сообщил, что Бакуго выписали и теперь он будет жить с опекуном. И все. — Мидория Изуку, — вновь разорвал поток воспоминаний парня строгий голос преподавателя, — почему не конспектируете? Изуку даже не нашел, что ответить, он действительно не достал принадлежности для конспекта из пенала, не раскрыл тетрадь, а просто сидел и таращился на Бакуго, как последний псих. — В чем дело, вам не хорошо? — преподаватель даже сошел с небольшого возвышения у доски, на которой уже имелись какие-то записи мелом, и строгость его затмило беспокойство. — Я… эм, — невнятно бормотал Мидория, стараясь дышать глубже и силясь что-то придумать. Но было поздно — он уже привлек внимание всех до единого в этой аудитории. А в следующий момент внимание было преувеличено втрое. Многие испугано глазели на яркую вспышку и содрогались от гулкого удара. Только Изуку с трепетом, будто видел настоящее чудо, наблюдал, как кисть парня перед ним изогнулась аж до хруста суставов и в следующую секунду пластиковая ручка, которую он держал, была безжалостно взорвана, и ошмётки ее разлетелись в разные стороны, когда эта самая рука ударила по парте, размазывая чернила по ней, с не меньшим грохотом, чем был от взрыва. «Эта причуда…» — только и успел просипеть в душе Изуку, до того, как парень перед ним резко обернулся и вцепился в него просто убийственным, налитым кровью взглядом. — ПИШИ КОНСПЕКТ, ЧЕРТОВ ДЕКУ! — проорал он ему в лицо и в довершение всего треснул по голове его же пеналом. — КАЧЧАН! — и радостно, и отчаянно заорал Изуку в ответ, вскакивая с места, заплетаясь в ногах, в халате, но все же вылезая из-за парты и набрасываясь всем телом на блондина, как солдат на гранату или мину. Бакуго чуть не задохнулся и велел отцепиться на хриплом вдохе, но ни его слова, ни руки, что пытались отодрать от себя тело задрота, не были восприняты всерьез, и даже слова возмущенного и ничего не понимающего преподавателя не сразу подействовали. — Так, вы двое! Либо успокойтесь, либо идите разбираться за дверь! — пробасил он, начиная краснеть от такого неуважения и отгонять рукой токсичный запах плавленого пластика, что уже разнёсся по всей аудитории. Вопреки своему решительному настрою на серьезную учебу Изуку был готов сейчас и правда шмыгнуть за дверь. Никакое знание не могло оторвать его от тела друга, по которому он так тосковал, так чертовски скучал. Именно это живое, горячее и ужасно раздражённое тело само рвануло за дверь, утащив его за собой, а затем резко прижало к твердой стене пустого коридора. — Что ты там, блять, устроил, а? Чего так пялишься?! Говори! — Каччан, я скучал, — со слезами на глазах ответил Мидория и вновь приник к груди и плечам блондина, отмечая, что это было как-то слишком просто… — А я, ты не поверишь, — нет! — дергаясь назад, прошипел Бакуго. — Блять, да отцепись ты! — Нет, — замотал головой перемазанный в чернилах Изуку и только плотнее обхватил плечи парня, не заботясь о том, как это двусмысленно выглядело со стороны. Бакуго раздражённо сопел, матерился и не прекращал вырываться, а Изуку только и делал, что радовался как последний идиот или мазохист, и продолжал радоваться даже тогда, когда почувствовал жёсткую хватку в волосах, а потом за них же его насильно оттянули от непривычно худого плеча. Его друг был уже далеко не таким крепким и сильным, как раньше, он стал выше и будто осунулся, а на носу его сидели абсолютно ботанские квадратные очки в тонкой оправе. И все-таки, это был Бакуго!

***

Тишина. Покой. И одиночество, которое не гонит прочь даже омерзительный звон будильника. Бакуго привычным движением бьёт того по башке с выпирающий кнопкой, чуть не скидывая рядом стоящий, безучастный торшер. — Черепные нервы, — произносит он хриплым голосом, обращаясь к темно-зеленому и будто велюровому мраку спальни, — обонятельный… обаятельный, блять, зрительный — охуительный, — заторможено перечисляет, выбираясь из теплого одеяла. — Глазодвигательный, блоковый, тройничный, — продолжает, позевывая и машинально застилая постель. Затем сразу плетется в ванную, цепляясь по дороге за углы мебели и дверные косяки. Такое чувство, что ещё солнце не поднялось, иначе откуда такой мрак в квартире. Но тут он вспомнил, что в семь утра солнце просто не способно обогнуть высотку, которая загораживает вид на рассвет. — Лицевой, преддверно-улитковый, — продолжает перечислять парень, морщась от искусственных лучей в ванной комнате, — мм, отводящий, — тянет, прикрыв веки, при этом отливая в унитаз, а после, не стряхивая лишних капель, смывает и забирается в душевую кабину. — Языкоглоточный, блуждающий, добавочный, — уже монотонно и безразлично проговаривает, ежась под лейкой, — и… подъязычный, — завершает он, когда струи воды как раз становятся теплее. Он тщательно намыливается: жесткие и густые волосы требуют отдельного внимания и двойной порции шампуня. При этом парень думает уже о предстоящем дне. Член предсказуемо встает от мысли, что сегодня в универе «они» встретятся. На каникулах Бакуго даже не вспоминал (старался не вспоминать) о семпае, который в этом году уже будет выпускаться. Хорошо, что времени на эти розовые сопли почти не было, потому что опекун-медик позволил ему приходить к себе на работу в больницу, где Бакуго мог часами наблюдать и учится у опытных хирургов и других врачей, а по возвращению домой занимал себя в оставшиеся часы до сна той же учебой или домашней рутиной. Однако сейчас наличие бойфренда просто невозможно было игнорировать, и Кацуки прикрыл веки, сжимая и поглаживая рукой возбужденный член. — Ах, блять… Он почти не прикасался к себе все лето. Даже не хотелось. Но сейчас, стоило только вспомнить этого странного, внешне запущенного и апатичного парня, он так возбудился, что единственная часть, способная охладить его, и та тихо шепнула: «Можно». И тогда, не выключая воду, чтобы меньше слышать себя, Бакуго облизнул губы и упёрся лбом в стенку кабины. Голос ожидаемо сел, опустился до хрипов, когда теплая вода попадала по крайне охотливой до ласк плоти. — Давай, — шепнул Кацуки, другой рукой уже лаская и надавливая пальцами между ягодиц, — трахни меня, Шота… С этими словами он протиснул средний палец в задний проход и трепетно выдохнул. По спине и предплечьям побежал мороз, а задница протестующе сжалась. И парню пришлось остановиться на этом, чтобы не сделать себе хуже. Без смазки проникновение шло крайне туго, пена от геля тоже вся смылась, и все это не приносило ровным счетом никакого удовольствия, но он уже не умел дрочить просто так, без этой остроты, которую приносила даже такая малая наполненность. — Да, да, — выдыхал Бакуго, надрачивая себе спереди, — м-м! Кто бы мог подумать, что такой парень, как он, будет стонать лишь от пальца в заднице и мечтать ощутить в ней член. Тем, кто все же не мог в такое поверить, Бакуго хотелось нагло рассмеяться в лицо, хотя можно было бы ещё поразмышлять о том, смеяться ему или плакать, но в этот момент он как раз привык к ощущениям сзади и, наконец, расслабился. — Черт возьми, да… Да! — громко выстанывал он, когда легкий дискомфорт разжег еще большее удовольствие, которому почти не находилось желания сопротивляться несмотря на то, что прошло не так много времени. — Ах, да, выеби меня, блять, ах! — звонко отлетало от кафельных стен сквозь шум воды. Он ввел палец еще глубже, прогибаясь в пояснице, другой рукой ускорил темп и перестал дышать, когда волна щиплющего оргазма разлилась по члену, напряженному прессу, бедрам. Так приятно и немного больно, так хорошо и даже весело. Тяжело дыша и вздрагивая, Бакуго вытащил палец и осел на пол, не в силах держаться на ногах. Теплая вода продолжала заливать голову, плечи, грудь, пока он сидел, откровенно кайфуя и слабо постанывая.

***

В университет он явился свежим и радостным, неспособным погасить огонек авантюризма и в без того алых и коварных глазах, которые с момента попадания в холл корпуса заточились на поиск своей жертвы. «Где ты, сволочь?» — думал Бакуго, с маской безразличия, а порой и презрения на лице пробегаясь взглядом по скопившимся в холле студентам. «Опаздываешь, как всегда. Сколько раз тебе говорить ложиться раньше, м?» Однако сова нагрянула, откуда ее не ждали. Бакуго осекся, когда почувствовал лёгкое прикосновение к области на спине между лопатками, и тут же резко обернулся. Позади него стоял высокий и стройный брюнет, сплошь в черной одежде, живописно контрастирующей с медицинским халатом. — Ты без трости? — вопросительная интонация в голосе этого человека была как будто для вида, мимика же говорила о полном отсутствии интереса. За это, пожалуй, Айзава и нравился Бакуго — что бы он не вытворил, что бы не сказал — тому было все равно. Оттого хотелось ещё больше язвить, материться, огрызаться, делать назло, да просто говорить без умолку… и трахаться. Вспоминая то, что было утром, хотелось только больше трахаться. — Как видишь, — ядовито прошипел в ответ Бакуго, прищурив глаза. Никаких «привет» или «почему не писал два месяца?» — ещё одно качество, за которое Айзава нравился Бакуго, состояло в том, что тот его не доебывал. И Бакуго отвечал тем же. Они даже не говорили о том, какие между ними отношения, это и так было очевидно. Для Бакуго было очевидно, что они просто иногда занимаются сексом и учатся (кстати, надо было изъять у флегматичного придурка конспекты)… А что было очевидно для Айзавы — непонятно, но, похоже, его все устраивало. — Значит, все прошло? — спрашивал Шота по-прежнему без энтузиазма, следуя за блондином, который уводил их подальше от сборища белых халатов без имён и лиц. — А что? — искривил губы последний и вызывающе приподнял бровь. — Под обезболом я нравился тебе меньше? — Нет. Они остановились у окна за кабинкой вахтёра — в этом месте было проще всего избежать любопытных взглядов. И там Бакуго преградил единственный путь отступления для своей равнодушной жертвы. — Поцелуй меня, — низко и вкрадчиво произнес он, выливая на брюнета тонну дерзкого очарования и с улыбкой ловя безнадежность в глазах, которые так и устремились вверх за посиневшие от недосыпа веки. — Да, — томно машет ресницами Бакуго, когда сухие губы касаются его щеки, а короткая щетина напоследок осторожно царапает. Следом в его непослушных волосах оказывается рука и пропускает торчащие пряди сквозь пальцы. Приятно. Приятно подпускать его так близко и позволять подобное, зная, что взамен он, Кацуки, возьмёт еще больше, зная, что Шота это тоже знает, но сознательно запирается в ловушке. Сам. — Где ты сейчас снимаешь? — спрашивает он, отстраняясь. — Там же, — почти воркует Бакуго. Почему-то ему нравится, как все его попытки обольщения остаются будто незамеченными, нравится, что этого парня совершенно не трогают ни его оскорбления, ни флирт. Шота настолько не выспавшийся, что не обратит внимания даже на упавшего в метре от него мамонта, но при этом что-то держит его рядом. А что конкретно — Бакуго предпочитает не интересоваться, ведь все, что ему нужно, все чего он хочет от других — это как раз-таки безразличия.

***

В аудиторию постепенно прибывает народ. Те, кому не удалось увидеться до этого, разводят сентиментальные сопли. Тоска смертная. Но Бакуго успешно игнорирует счастливые возгласы и воодушевлённые рассказы о том, кто как провел каникулы, глядя в окно на голубое небо с редкими безмятежно белыми облаками, по форме напоминающими летящих птиц. Парни и девушки едва отрываются друг от друга, даже когда в аудиторию заходит преподаватель. «Тупицы», — думает Кацуки, отворачивая обложку новой тетради, в которой даже не собирается писать. Потому что вместо того, чтобы отдыхать на море или подрабатывать в кофейне, как идиотки с первой и второй парты третьего ряда, он зазубривал наперед все, что необходимо знать по этому предмету, и даже больше. Препод — высокий и сухой дядька с неодобрительным взглядом — всем своим видом заставляет Кацуки задуматься о том, что все же придется создавать видимость заинтересованности и некоторой активности, а иначе точно прикопается. Сухарь открывает журнал и бурчит что-то про знакомство, а затем начинает зачитывать имена студентов по списку. Бакуго почти поражен, когда до него ясно и четко доносится имя нового студента в их группе. Гораздо в большей степени он горько усмехается и со скоростью света падает духом на такое дно, откуда его возвращает в реальность разве что знакомая боль в бедре. «Только не это, блять», — думает Бакуго, а препод тем временем повторяет: — Мидория Изуку… — и спустя секунду интересуется, нахмурившись: — Его нет? И только Бакуго знает наверняка — этот ублюдок есть. Он, черт побери, есть. Потому что всей спиной и затылком чувствует его тупой взгляд, слышит глухое и робкое «да» и в душе театрально всплескивает руками: ох, божечки, а задрот наш ни капли не изменился, слабо было сесть за парту перед ним? Но все это уже не важно, Бакуго даже не утруждает себя оглядкой через плечо, потому что одного имени ему достаточно, чтобы вновь почувствовать себя ничтожеством, прибитой травой после крупного града, которая уже не поднимется, а только пожухнет и сгниет, превратится в грязный перегной, который брезгливо счищают с резинового сапога. Таково было его место — вечное пустынное поле в холодных серых лужах, по которому глубокой бороздой тянулся шрам, все туже и туже стягивающий четырехглавую мышцу, а затем и кость. Преподаватель начинает лекцию, что-то чиркает на доске мелом, тот соскальзывает с резким, пробирающим визгом, но Бакуго даже не обращает внимание на это, пассивно вглядываясь в записи, словно не своей рукой достает очки из футляра и надевает их. Записи сразу же становятся четче, но рука еле слушается, чтобы перенести их в конспект. Мужик у доски возмущенно и неодобрительно косится в его сторону так, что хочется просто бросить ручку и демонстративно откинуться на спинку, положив ноги на парту. Точнее, только одну, потому что вторую лучше даже не трогать. Кацуки слабо выдыхает и до треска колпачка сжимает ручку в руке. — Мидория Изуку, — вновь строго зовет препод, который уже выделил и запомнил из ряда других студентов конопатого задрота, — почему не конспектируете? «Возьми себя в руки, — думает Кацуки, криво изогнув губы, — это все ничего не значит». Но его терпению приходит конец, когда преподаватель на полном серьезе начинает интересоваться самочувствием этого идиота, который, скорее всего, Кацуки уверен, просто мусолил в своей башке то, что сам он вспоминать не хотел. Взрыв вырывается сам по себе, превращая ручку в месиво из оплавленных осколков и чернил, которые он в ярости размазывает по парте сильным ударом ладони. — ПИШИ КОНСПЕКТ, ЧЕРТОВ ДЕКУ! — выпаливает он, резко оборачиваясь и встречаясь с большими глазами, в которых сейчас собралось буквально все, что Бакуго ненавидел больше всего. Все, кроме желанного безразличия. Оно обрушивается и сдавливает его вместе с больным и радостным «КАЧЧАН!», вместе с телом Деку, которое, кажется, сильнее его собственного, потому как невозможно было выбраться из этой хватки. Препод негодует где-то поблизости, гонит их за дверь, и Кацуки охотно подчинятся, оставляя после себя чернильные, как и его внутренняя желчь, следы, потому что этот старый придурок бесит его не меньше задрота, которого он тащит за собой, чтобы уже в коридоре плюнуть, выбравшись из телячьих объятий: — Да пошел ты! В аудиторию после этого Бакуго не возвращался. Только послал сообщение Айзаве, чтобы забрал его вещи, не заботясь о том, что тот подумает, ведь Бакуго до сих пор ни разу не прогуливал занятия. С каждым шагом, приближающим его к выходу из корпуса, боль усиливалась и становилось ясно, что пешком и на метро он до квартиры не доберется без жалких, мучительных стенаний. Правая ладонь все еще была синяя от чернил, но водитель такси с переднего сидения этого не заметил. Сам Бакуго уже ничего не замечал, и на купюре, которую он протянул, когда машина остановилась у его подъезда, остались синие отпечатки. «А ведь все так хорошо начиналось», — сквозь гримасу боли усмехался Кацуки, хромая в спальню, где на полу лежала не до конца разобранная сумка с вещами. В ней он нашел таблетки, которые опекун заботливо вложил «на всякий случай», и, с отвращением проглатывая одну, думал, что отныне всегда должен иметь их в кармане. Эти «всякие случаи» всегда случаются, когда их совсем не ждешь. Вечером на его телефон пришло многозначительное «я встаю» от Айзавы. Бакуго, не задумываясь, отправил в ответ: «Спи дальше». Однако, к его всезахватывающей ярости, тот все равно спустя полчаса оказался на пороге. — Какого черта ты здесь делаешь? — грубо бросил Кацуки, тростью пресекая попытки парня пройти внутрь. Айзава нахмурился, заметив ее, и быстро сделал выводы, что не понравилось Бакуго еще больше. Ему не нужен был Шота, которому есть дело. Ему не нужен был Шота, который обращает внимание на мамонта, упавшего в метре от него. Ему не нужен был Шота, который, черт возьми, неравнодушен.