Колючий алый

Какой же пиздец… Так, вероятно, подумает любой человек, которому приходится проснуться не по своей воле. Однако в случае Бакуго первая фраза должна была быть преувеличена раз в пятьдесят как минимум. Тем не менее он был слишком по-утреннему ленив, чтобы рывком подняться с постели и совершить бытовое убийство одного мелкого не просто гада, не просто козла, а… А! А-А-А-А-А!!! Так он и лежал — с закрытыми глазами, а кожа на лице будто сложилась гофром, как у шарпея, от усталого негодования, потому что даже не в соседней комнате, даже через длинный коридор и закрытые двери доносились различные бесячие звуки: то щелчок крана с шумом водопровода и плеском воды, то полоскание горла, которое так и хотелось пережать чем-нибудь настолько, что только трахеотомия помогла бы несчастному. При этом оттуда то и дело доносились робкие и неловкие шаги, которые при этом были пиздец громкими, и, наконец, гудение фена… Бакуго не помнил, чтобы в его доме был фен, и на секундочку его отвлек от фантазий, в которых он жестоко убивал нарушителя спокойствия, ещё один вопрос: «Что, черт возьми, он сушит феном? Только не говорите, что волосы!». Через минут десять, хотя для Бакуго они казались часом звукового загрязнения его квартиры и его персональной пыткой, фен был выключен, и мужчина недовольно выдохнул, зарывшись в подушку, попытался отогнать прочь всякие мысли, чтобы вновь заснуть. Но не тут-то было. Очень точечно и мерзко на него свалились щелчки, с которыми обрезаются ногти, и тогда терпение кончилось. — ДА СКОЛЬКО МОЖНО, БЛЯТЬ?! — заорал Бакуго и зарычал как зверь, выбираясь из постели. Незваный гость притих в испуге и любезно решил прервать свои утренние процедуры, но было поздно. И все, что ему оставалось, — это дожидаться в той же ванной комнате своей нелегкой участи. Разъяренный Бакуго ввалился туда в одних трусах и растянутой футболке и был похож при этом на того, кто готов вот-вот разнести все, что попадется под руку, но неожиданно он вложил всю свою кипящую и нагнетающую атмосферу жестокость только в хриплое ворчание: — Ты сушишь волосы феном? — Каччан, я… Прости, я тебя… — начал лепетать только что приведенный в полную опрятность мужчина, но его тут же перебили, не желая слушать жалких извинений и оправданий. — Ты. Сушишь. Волосы. Феном?! — сдержанно повторил Бакуго, в свою очередь представляющий собой предельное безобразие. — Ах, ну, — попятился Мидория и слегка покраснел, пока говорил: — Не всем же выглядеть, как неудачный стог соломы. — Что ты сказал?! Я тебе, бля, такой стог устрою! — с этими словами блондин занёс руку над аккуратно причесанными волосами мужчины, всем своим видом давая понять, что не шутит, а тот как пискнул: — Каччан, нет! — и рывком присел, защищая голову руками. Что ни говори, а ситуация действительно напоминала сцену бытового насилия. Бакуго величественно возвышался над скукоженной жертвой во всей своей демонической красе. Взглядом испепелял несчастного и осаждал его слух низким, вибрирующим рыком и даже демонстрировал потрескивающие искры на занесённый в порыве ладони. Однако та преждевременно остыла, но успела наполнить небольшую комнату лёгким ароматом жженого сахара. — Ничего не выйдет, — возвратив равновесие, серьезно заключил Бакуго, вяло опуская руку, в то время как Деку непонимающе поднял широченные глаза из своего укрытия и уже было открыл рот, как блондин вновь заговорил: — Ты здесь час проторчал, это уже болезнь. Но я не тот врач, который будет ебаться с этим. — Я просто приводил себя в порядок, — промямлил Изуку, — не всем плевать на свой внешний вид. — Хах, да-а, — протянул в ответ Бакуго, — вот только это больше было похоже на хреновую попытку заодно привести в порядок и свою идиотскую жизнь. Тут и не поспоришь. Мидория в целом был согласен с другом, однако так и остался сидеть на маленьком коврике под раковиной в одной идеально выглаженной рубашке и пока что с распущенным галстуком. — Я справляюсь как могу, — неуверенно произнес он. — А я причем? — с наигранным удивлением встрепенулся Бакуго, положив ладонь на грудь. — И вообще, у тебя же есть деньги, — с не менее наигранным возмущением продолжил он и саркастично добавил: — ну, по крайней мере, пока. С этими словами он развернулся и зашаркал босыми ногами по направлению к кухне. Но ожидаемого преследования задрота не произошло, и он оглянулся, с раздражением отмечая, что тот продолжил сидеть на том же месте, обиженный и оскорбленный. — Ты меня прогоняешь? — тихо и как-то недоверчиво произнес Изуку, начиная обнимать согнутые в коленях ноги вялыми руками. Бакуго сморщился от этого жалкого зрелища: тут без труда угадывалась страшная уязвимость, с которой он не хотел иметь дело. Задрот норовил развалиться на куски в его, черт возьми, квартире! А ему что делать? — Да ладно тебе, — всё ещё грубо, но с намеком на снисходительность произнес хозяин дома, — зачем тебе спать на тесном диване, когда ты можешь заселиться в отель или хату снять? — И правда, — протянул Изуку, утопив одинокий взгляд где-то в своих ногах и ворсинках на маленьком сером коврике. — Слушай, — выдохнул Бакуго, в душе истошно взвыв от некого отвращения, смешанного с безнадегой, — ты типа не хочешь быть один и все такое… При этом Изуку удивлённо выпрямился на полу, обратился в благоговейное внимание, и Бакуго торопливо продолжил, стремясь поскорее затушить огонек надежды в изумрудных глазах, вооружившись привычной надменностью, грубостью и малодушием. — … но если ждёшь понимания и утешения, тебе не кажется, что ты обратился не по адресу? В ответ ему Изуку лишь тяжело вздохнул и вновь повесил голову. — Я подыщу себе что-нибудь в ближайшее время, можно мне остаться хотя бы ещё на денёк? — предложил он в качестве компромисса. Для Бакуго терпеть задрота ещё сутки было непосильной задачей, но в порыве то ли жалости, то ли великодушия он согласился. Хотя, быть может, так счёл только Изуку, наблюдающий со стороны за сутулой спиной и взлохмаченной головой друга, пока тот не скрылся. Оказавшись на кухне, Бакуго первым делом нырнул лицом в холодильник и, прежде чем достать коробку молока, обнаружил некоторые изменения на средней полке. — А где мои оладьи с макадамией? — грозно нахмурил брови он, но в ответ услышал лишь неловкую возню в ванной и нечленораздельное мычание. Бакуго лишь закатил глаза, крепко стиснул зубы и задержал дыхание, проявляя невероятное терпение, но спустя секунду отдернул себя — какого это черта он должен терпеть? «Достаточно!» — молча думал он, кривя натянутые губы и разглаживая крайне недовольные складки на лбу костяшками пальцев. Он согласился на ещё одни сутки лишь для отвода глаз.

***

Жесткие волосы возвращаются в исходное положение, стоит отнять приглаживающие и слишком чувствительные к этой плотной густоте пальцы. Чужие губы впиваются скорей в наказание, нежели в попытке принести удовольствие. А колючие клюквенные глаза смотрят дерзко и как-то неодобрительно, прежде чем их обладатель бессовестно кусается и раздражает горячим языком и без того чувствительную плоть. Смотрит вызывающе, скребет короткими ногтями затылок и начинает откровенно сосать губы Шото, привлекая его еще ближе. Ухмыляется в поцелуй, чувствуя бедрами его реакцию и тут же вскидывается навстречу, чтобы дать и ему почувствовать это, чтобы доказать… Весь он — чистая провокация, цель которой неизвестна, но даже будь она ясна, мужчина все равно бы покорно поддался. Потому что румяные скулы перед его глазами и алчный взгляд не на шутку доставляет. Демон доволен — его жертва угодила в ловушку. Шото в ловушке из противоборствующих чувств, которые, сталкиваясь, порождают катастрофические разрушения, стирающие с лица его несчастного сознания последние крупицы рациональности, а он будто только этого и ждет, будто хочет больше разрушений, больше безумия, больше страсти. Чтобы нечем дышать, чтобы все плыло перед глазами и чужие утонченные руки только сильнее склоняли к тесноте и близости, чтобы просили… Слепо желая поглотить его, Шото несдержанно вонзается языком в чужой рот и получает одобрительный, искрящийся взгляд взамен и бурю острых как бритва ощущений. Колючий демон под ним дышит тяжело и только больше раскрывается, наконец, пряча зловещие глаза под чисто-белыми веками. И внезапно все чувства обращаются в горячую, медлительную нежность и восторг. Внезапно мужчину так затягивает, что это уже невозможно преодолеть. Шото готов умереть от стыда, лежа в постели с тяжестью в паху и колотящейся тревогой в груди, когда понимает, что ему только что приснилось. «Это какой-то бред, — думает он, — приснится же… Кошмар». С этими мыслями он рывком сбрасывает с себя одеяло, под которым и без того было жарко, а сейчас все его тело распалялось и багровело от стыда и смущения. И как он только мог желать, пускай и во сне, такого?.. Ну… Просто Бакуго, как тот жгучий тайский карри. Безумно острый и безумно горячий. Такой, что обжигает весь рот и губы, а после ты его видеть не можешь и не хочешь, потому что от одного запаха слезятся глаза и щиплет в носу. Но проходит время, и вот в один сырой, унылый и скупой на впечатления день, прямо такой, о котором напоминает редкое покрапывание за окном, неизбежно возникает эта дикая мысль: «Как же я соскучился по острому карри…». Настолько мятежных и неутешительных мыслей мужчина не фиксировал с тех пор, как… Да. Именно с тех пор, как последний раз видел Бакуго. А тот настолько оборзел, что ухитрился замучить его даже во сне. В этом до жути безумном сне. Он готов признать, что, возможно, и правда соскучился, но не настолько же! И, желая поскорее забыть этот кошмар, мужчина решительно выбирается из постели и идёт прямиком в ванную, чтобы смыть с себя наваждение. Новая обыденность быстро возвращает его к спокойствию и размеренности. Несмотря на примечательную внешность, Шото очень даже обыкновенный и, можно сказать, невзрачный. Возможно поэтому он бессознательно ищет острых ощущений, которые раньше получал на работе. Но вот уже месяц он не работает и не может на нее вернуться, потому что тело и причуда по-прежнему не поддаются контролю… Однако есть и положительные моменты его нынешнего положения. К примеру, весь этот месяц мама жила с ним и опекала как никогда прежде, пускай необходимости в этом больше не было. А еще Рей буквально впитала в себя истину, которую сообщил ей Бакуго, и с тех пор активно вмешивалась в жизнь не только Шото, но и остальных детей и внуков, не боясь снова навредить. Вот и сейчас, войдя в кухню, Шото, не отдавая себе отчета, решил не обозначать своего присутствия и наблюдал за тем, как Рей серьезно готовится подкинуть панкейк на сковородке. У нее не получилось… — Черт, — вздохнула она и взяла лопатку, чтобы справиться с нехитрым делом. А в душу гетерохрома при этом закрались смутные подозрения: от кого она могла взять привычку ругаться? — Мам, с тобой все в порядке? — не сдерживая тонкой улыбки, произнес он за ее спиной. — Ах! — вздрогнула она, но в ту же секунду на ее лице отразилась досада. — Ты все видел, да? Шото ничего не ответил, но улыбка, которая стала ещё шире, говорила сама за себя. Рей фальшиво нахмурились, вместе с тем краснея от стыда. Все же она была взрослой женщиной, которой не пристало так чудить, но в душе она была слишком юной, и тут, скорее, следовало бы радоваться, нежели стесняться, тем не менее она решила в шутку сбить эту откровенную веселость с сына той же лопаткой и вместе с тем наказать его. Однако Шото вовсе не обиделся, получив по натянутым губам, но ещё больше убедился в том, что его старушка впала в детство. — И тебе доброго утра, — запоздало поприветствовал он. Рей только фыркнула в ответ, то ли обиженно, то ли недовольно. — Ты сегодня рано проснулся, — спустя пару секунд заметила она и добавила, отмечая на лице мужчины уже не такое довольное выражение: — Что-то не так? Тот в этот момент сосредоточенно и как-то недоверчиво пронизывал взглядом апельсины, которые как всегда лежали на нижней полке. — Все в порядке, — отгораживаясь от прямого и ехидного напоминания, ответил он, доставая масло с верхней полки. Эти фрукты будто нарочно появлялись перед носом и так вкрадчиво и симпатично поблескивали своей кожицей, но Шото был уверен — за этой оболочкой таится что-то опасное. Тем не менее он не смел отказывать маме в их покупке, а та постоянно пополняла запас, не догадываясь, что эти гребаные апельсины каждый раз освежают память мужчины о дерзком поцелуе, которого он был в состоянии избежать, но позволил себе замереть как изваяние, пока наглый колючий монстр во всю извращался над его губами. Неожиданный телефонный звонок из его спальни прогнал очередное наваждение, но так же быстро завершился. — Пойду проверю, что там, — отложив масло на столешницу, выдохнул Шото. В течение месяца, проведенного дома почти в безделии, он успел отвыкнуть от срочных вызовов с работы, и даже если ему звонили друзья и знакомые, это происходило не раньше полудня. Но быть ответственным и обязательным бывший герой отнюдь не разучился, потому решил немедленно перезвонить. И как раз, когда он вошёл в комнату, устройство вновь затрезвонило, а на дисплее отразился незнакомый номер. — Да? — принял вызов Тодороки, но в ответ услышал лишь какую-то возню и, кажется, раздражённое «тц». Мужчина уже посчитал, что некто ошибся номером, как вдруг услышал голос, который нельзя было не узнать. — Двумордый! — прорычали ему на ухо, да так, будто обвиняли во всех грехах. — Бакуго? — вопрос был неуместен, однако, учитывая все недавно произошедшие катастрофы в сознании гетерохрома, а также теоретически ничтожную вероятность телефонного разговора между ними, особенно с учётом, что именно Бакуго станет инициатором последнего, Шото не мог не удивиться. Это было чем-то таким нереальным, но грубый голос мгновенно выбил всю постороннюю дурь из его сознания и заставил сосредоточиться на разговоре. Но получалось плохо, потому что Бакуго начал нести какую-то чушь. — В моем доме поселилась гадкая зелёная плесень, — перешёл сразу к делу он, а Шото только и оставалось гадать, а ему-то зачем об этом знать? Неприятно, конечно, но это ли была главная цель звонка? — М-гм, — только и было тем, что смог дать он в ответ, присев на кровать — для такого серьезного разговора о зелёной плесени ему нужно было принять более устойчивое и сгруппированное положение. — Ты, кажется, не догнал, о чем я, идиот, — язвительно констатировал Бакуго, — скажу конкретнее — отвратительная зелёная плесень-онколог. — У тебя поселился Мидория? — так и не понимая, в чем дело, переспросил мужчина. — А что, кроме него есть ещё онкологи, напоминающие плесень? От того, что Тодороки понял, что имел в виду Бакуго под плесенью, цель диалога не стала яснее, пока первый не осознал — Мидория поселился у Бакуго. Мидория живёт у Бакуго. Дома. Но с другой стороны, удивительного ничего не было, ведь они вроде как были давними друзьями. Только вот по тону Бакуго не было заметно, что он очень рад тому факту, что Изуку остался у него, и, похоже, позвонил, чтобы пожаловаться. — Хорошо, Мидория поселился у тебя, я понял, — примирительно и спокойно заговорил Шото, — что дальше? — Я терпеть не могу эту зануду, но ты — другое дело. Если ты сегодня же не заставишь его свалить к тебе, я сделаю так, что у вас обоих не будет другого выбора, — угрожающе отчеканил блондин. — Подожди, — нахмурился мужчина, — ты можешь нормально объяснить, что происходит? В ответ в трубке послышалось нетерпеливое то ли нытье, то ли вой, а потом Бакуго ответил: — Ты бесишь. Сам узнай у него, что происходит. Только Круглолицую не трогай, — и положил трубку.