Колючий алый

Каччан, я тебя ненавижу. Сообщение мелькнуло на экране девайса с ироничными обоями в виде пустыни и летящим по ней перекати поле, но так и осталось непрочитанным. Владелец даже не потрудился смахнуть блокировку, чтобы его открыть, в то время как отправитель, этот мерзкий всезнайка, был уверен, что оно осталось замеченным, потому продолжал с большим энтузиазмом клепать следующие: Остаюсь у Шото, доволен?.. Он постелил футон… И собрался спать на нем, а мне уступил кровать… Ты понимаешь?.. Ублюдок… Завтра Рей-сан придется уехать! Из-за меня! И тебя. Что ж, Деку, по своему обыкновению, играл роль голоса совести Бакуго, пока тот скучающе разглядывал сменяющиеся виды ночного города за окном такси. К новым истеричным воплям то и дело привлекала внимание вибрация телефона, но лишь на долю секунды. После он мимолетно ухмылялся, вызывая немые, а иногда и нет, вопросы у любопытного водителя, но Бакуго терпеливо молчал и просто снова отводил взгляд на размытые красочные вывески, толпы черных зонтиков на пешеходных переходах и огни многочисленных окон и реклам. Все это многообразие быстро смешивалось на слизистой потемневших алых глаз, в алых каплях и подтеках на стекле, в алом свечении сырого асфальта под лампочками светофора… И непонятно, что больше размывало видимость: может, ливень, а может, абсолютная бесцельность взгляда. Алые глаза определенно отражали торжествующий немерено красный свет, и в то же время сырой и солёный глянец склеры прятал под собой приятную, воодушевленную усталость, как от чувства выполненного долга в конце дня. От очередной попытки задрота уколоть, да побольнее, от попытки добраться до метафорического сердца, которое давно атрофировалось как мотор, производящий светлые и толкающие тело на причинение добра чувства, Бакуго также равнодушно отмахнулся. Ему было так насрать… Гудящее роение транспорта и шум дороги словно погружали в транс, дождь усилился, но в салоне было так расслабляюще тепло, так приторно-сладко пахло алой в свете светофора ёлкой, что пассажира неминуемо клонило в сон. И почему всем надо было обязательно ткнуть его носом в неправоту, как в липкую грязь?.. Имеет ли значение, сколько методы борьбы с неопределенностью доставляют неприятностей и причиняют неудобств окружающим, если они самые действенные? Да и какие же это неудобства, если пользы от них намного больше, чем от мнимого комфорта? «Не стоит благодарностей», — думал про себя Бакуго, абсолютно непоколебимый в своей правоте, которая так осуждалась задротом. А правда заключалась в том, что всем было лучше от последствий странного безобразия, которое он учудил. И новое прилетевшие сообщение стало тому доказательством: Надеюсь, теперь тебе никто не помешает. Оно пришло уже с нового номера в коротеньком списке контактов. И можно было подумать, что Половинчатый присоединился к Деку и решил за компанию с ним вызвать чувство вины, стыда, короче, всего того, что темной душе Бакуго было давно чуждо. Можно было подумать, что Тодороки в этакой холодной и высокомерной манере выказывал свое возмущение в сообщении, которое Бакуго также беззаботно проигнорировал, просто чтобы отправитель немного помучился в ожидании, когда оно будет прочитано. Можно было надумать всякого, но только будучи поверхностно знакомым с Шото, что совершенно нельзя было сказать о колючем неврологе, которому хватило нескольких встреч, чтобы научиться читать своего ныне бывшего пациента как открытую книгу. Истиной было противное — Тодороки раздражали не только недосказанности, неточности, что в речах, что в поступках, но и двусмысленность. И сам он всегда старался избегать двусмысленностей в словах и действиях. Таким образом, справедливым являлось лишь то, что в это сообщение мужчина вложил подлинную любезность. Потому как, в отличие от Деку, Шото незачем было скрывать свою признательность, ведь благодаря Бакуго он получил, что хотел — узнал правду и стал полноправным спасителем и «опекуном» несчастного. И потому Тодороки ничего не стоило честно признать правомерность действий Бакуго, однако последнему было проще и уютнее, когда его превосходство в решении разного рода проблем оставалось негласным. Вот Деку, зная о сей скромности друга, не спешил с благодарностью и с отчитыванием перегибал. На самом деле, он был не менее признателен великому вершителю справедливости и дарителю метафизического блага — Кацуки Бакуго, просто либо отрицал его правоту, чтобы тот не зазнавался, либо не мог ее принять из-за своих убеждений. Если бы не Бакуго, эта великая надежда всех страждущих, Изуку так дальше и молчал о своих проблемах, чтобы не беспокоить других, а самому Бакуго он доверился, потому что тот все равно обо всем догадался намного раньше него — строить верные предположения было, пожалуй, самым выдающимся умением колючего пройдохи. И потом, Изуку посчитал, что другу будет достаточно плевать, но, по-видимому, ошибся. Впрочем, сам Бакуго никогда бы не признал, что подстроил все это из лучших, а не из корыстных побуждений. Из всего этого вытекало, что Бакуго было проще признавать нечто негативное в действиях Тодороки, нежели проявление искренней заботы о его, блять, качестве жизни. И лучше бы странные слова Двумордого были пассивно-агрессивными, саркастичными и обвиняющими. Было бы лучше, если бы он просто промолчал, как делал это всегда, через силу, через боль. Но, похоже, было исключение из чувств, которые Тодороки мог перемолчать. И Бакуго не сомневался в том, какое именно чувство постигло половинчатого беднягу, только вот «такое» внимание к себе ему сто лет не было нужно. Мне ничего не нравится в тебе, Бакуго, — вспоминались слова Тодороки, а затем поцелуй, замешательство и скованность в голосе, искаженном телефонной связью, разномастный взгляд, полный желания, которому почти не было сил сопротивляться, и пульсирующая артерия на красноватой то ли от оледенения, то ли, наоборот, от жара шее. Двумордый красноречиво пялился и ждал, а Бакуго тем временем думал: «Пускай бы и дальше ничего не нравилось». Осторожнее, — так и хотелось предупредить и его, и себя, но Бакуго сделал это лишь мысленно. Тодороки питал и едва подавлял, пожалуй, искреннюю неприязнь, и Бакуго сознательно делал всё, чтобы это чувство перешло границы. У него была идеальная стратегия. Однако вместо того, чтобы разжечь настоящую ненависть, всё причиненное им было как будто бессмысленно, потому что Шото бессознательно двигался к противному.

***

В тот день солнце не спешило заходить за линию горизонта, усаженную макушками многоэтажек. В небольшой съемной квартире каждый угол, каждый подоконник и стык невзрачно бурых, словно вельветовых, обоев стали какими-то родными, какими-то сами собой разумеющимися, как и корявые буквы в чужом конспекте. Шота всегда вел конспекты подробно, но в то же время как будто бы «на отъебись». И все же было в десять раз проще разобрать его почерк, чем собственные каракули. Бакуго придирчиво скользил по строкам, при этом рисуя в голове только ему понятные схемы и простые метафоры для тупых, потом обращался к увесистому тому Х*, сопоставляя его содержание с записями семпая. Ему нравилось изучать заболевания до мельчайших деталей, было даже что-то привлекательное в том, каким образом та или иная инфекция или опухоль разъедает человеческое тело, что оно напоминает гнилое яблоко. Но не успел он окончательно погрузиться в процесс, как занятие пришлось прервать. Послышался стук в дверь, и парень болезненно поморщился, привставая на здоровую ногу, потом взял трость и уже с ней направился открыть дверь. Он не сомневался, что за ней стоял Шота, потому что каждого из своих немногочисленных гостей он отличал по звуку и продолжительности стука. Однако, отворив дверь, Бакуго невольно задался вопросом: правда ли это он? Ведь тот выглядел совсем иначе. Длинные вьющиеся патлы были аккуратно острижены и красиво лежали на плечах, гладкое и чистое лицо светилось, словно месяц. Даже запах от преобразившегося до неузнаваемости семпая исходил другой — свежий, мужественный и прозрачный, воплотивший в себе воздух, гуляющий среди драматических горных вершин и поросли вересковых трав. С первых секунд для Бакуго все стало ясно, гораздо больше потребовалось времени, чтобы это принять и пережить. — Выглядишь, как хост, — глухо проворчал он, отворачиваясь и отступая в темную и гнетущую глубь квартирного ущелья. — Я пришел поговорить с тобой, — сделал пару шагов Шота и закрыл за собой дверь. Получилось, что они оба стояли друг к другу спинами. Бакуго не хотел оборачиваться, потому что все было понятно без слов, вместо него первым решился это сделать Шота. Неожиданно его постоянные флегматичность и прохладность уступили место серьезности и некой неуловимой печали в красивых черных глазах. — У нас последнее время ничего не получалось, — начал он. Последнее время — это весь год, в течение которого Бакуго заедал боль апиоидами и никого, вообще никого не хотел впускать в свою жизнь, от которой лишь имя и осталось. Все, что делал Бакуго, — это барахтался в агрессии, тонул в ненавистной жалости к самому себе и плескался на всех окружающих ядовитой желчью с презрением. И он никого не просил стоически выдерживать это, однако было два человека, которые пытались. Деку справлялся блестяще. Как бы на него не срывались — для него все было как с гуся вода. А на Шота Бакуго даже не срывался: достаточно было одного болезненно тяжёлого взгляда и парень просто уходил в сырую ночь ни с чем. Не было никаких «нас», был только Бакуго, отравляющий все вокруг себя. Страшно осунувшийся и побледневший парень, не способный ровно ходить без трости и засыпать без снотворного. И он был на все сто уверен, что с кем-то другим у Шота все бы получилось, но последний по какой-то неизвестной причине хотел и был с ним. — Ясно, — сухо ответил Бакуго и торопливо добавил: — Вали уже. Чего тянуть? Невооруженного взгляда было достаточно, чтобы увидеть глубокую пропасть между ними. Босой и шаткий Кацуки в потёртых и мятых штанах, в нестираной рубашке, которая висела на нем мешком, полностью соответствовал своему обнищавшему внутреннему миру, который давно был заперт от всех, и опрятный, сияющий энтузиазмом и пышущий здоровьем Шота совершенно не оправдывал своё пребывание в одном месте. И все же, каким бы ущербным не казался себе Кацуки со стороны, Шота все равно приблизился к нему и робко обнял. — Прости, — сказал он и последний раз поцеловал его в щеку, а потом ушёл, на этот раз оставив Кацуки ни с чем. За что он извинялся, Бакуго понял только с возрастом, как и то, что объединяло Шота с Деку и держало их рядом с ним. Они оба стремились его спасти, но первому было тяжелее, потому что всегда от тех, кто ближе, и требуется нечто большее. Быть близким Бакуго означало быть при этом самым далёким. А то, что их связывало нечто больше, чем потуги на дружбу, даже он был вынужден признать, правда, только после того, как «это» потерял. Губы подрагивали подобно листьям на порывистом ветру, когда они несмело отпали друг от друга в немом «о», по щекам побежали слёзы, прежде чем он сумел уколоть стык зубов языком и выдохнуть «т». «Жалкий», — думал Бакуго, насмешливо улыбаясь сквозь слёзы и дрожа всем телом. Последнее ужасно отяжелело, настолько, что ноги перестали держать даже с опорой на трясущуюся трость. И тогда он осел на пол, подобно камню, лёгшему на дно, и невидящим, мокрым взглядом уставился на дверь. Какие к черту «от…»? Они просто учились вместе и трахались. Бакуго нравилось дразнить и провоцировать Шота на действия, сценарии которых одному дьяволу известно как приходили ему в голову. И Шота выполнял их с неизменными усталыми вздохами и короткими, неодобрительными мотками головой. Он был таким идеальным — абсолютным и непоколебимым флегматичным похуистом, принимающим все, что бы Кацуки не выкинул. Последний знал многое о своём семпае и в то же время ничего. Будто помешанный, сталкер Бакуго в тайне от Айзавы присматривал за ним из тени. Он был в курсе его успеваемости и расписания в университете, знал, куда распределят и всех возможных лиц, которые охотно приняли бы его интерном, знал хорошие и дурные привычки своего семпая и даже то, что порою тот в тайне от всех принимал бета-блокаторы, потому что за столько лет ночного образа жизни и постоянного недосыпания его сердце предсказуемо подкачало. Все это он мог узнать просто спросив самого Айзаву, но Бакуго всегда выбирал окольные пути, вычислял истину через тригонометрические уравнения и был готов пойти даже на коммуникацию с другими людьми, даже не стеснялся воспользоваться связями медика-опекуна, чтобы узнать больше. И он не остановился, невзирая на то, что давно являлся прошлым Шота. Бакуго продолжал жить их «от…», несмотря на то, что их давно, а может, и никогда не было.

***

А дождь тем временем все накрапывал за окном, и вдруг, даже при том, что в салоне было тепло и душно, мужчине стало зябко и неуютно. Едва он успел открыть глаза и понять, что просто забылся в зыбком сне, как машина остановилась и таксист оповестил: — Просыпайтесь, мистер, мы на месте! Бакуго поморщился, пренебрежительно бросил деньги на соседнее сиденье и вышел из машины под недовольное кряхтение водителя, которому пришлось выворачиваться и перегибаться через спинку, чтобы забрать оплату. Снаружи было так свежо и прохладно, что мужчина сразу продрог и торопливо зашлепал по водянистому покрывалу. Крупнозернистый асфальт сплошь пропитался в извилинках холодными каплями, и напоминал он при этом черный шершавый язык, о который хотелось приложиться щекой, ладонями, да и всем телом. Насытиться мокрой смесью камушков, крошек песка и дорожной пыли, превратиться в лежачего полицейского и только недовольно сощуриться от резкого отражения света фар приближающейся машины на угольной ленте дороги. Как же было на все насрать, и вместе с тем, мечты о мягких резиновых колесах, медленно, чувственно и участливо выдавливающих из сознания злосчастные переживания, совсем не так сокрушительно и мгновенно, как железная голова поезда, что просто протаранила бы в щепки мясо и хребет, были лучшим, что Бакуго мог представить. Когда он вошёл в квартиру, та встретила его темнотой и холодом. Какая-то сука оставила открытым окно, и теперь в просторном зале с высокими потолками гулял сквозняк и сырой, наводящий тоску запах дождя, а тонкая тюль порывисто развивалась, пропитанная цветом рыбьего жира от света уличного фонаря, который падал на темные половые доски косой гильотиной.       Но как бы ни было все леденяще тихо и безжизненно, Бакуго расслабленно улыбнулся, шумно выдыхая через нос, потому что, наконец, он остался в привычном мире один и со знанием, что через какое-то время в нем станет ещё лучше. С этими мыслями мужчина разблокировал телефон, набрал короткое сообщение озябшими пальцами и отправил, не исправляя опечаток. На другом конце, вероятно, могли подумать, что он пьян, и Кацуки решил не обманывать чужих ожиданий, направляясь в сторону кухни прямо в кроссовках, чтобы открыть бутылку вина. Утвердительный ответ не заставил себя долго ждать, и губы вновь растянулись в предвкушающей ухмылке, перед тем как он сделал первый глоток. Сухой и терпкий вкус сразу разлился по всей полости рта вместе с теплом. В голову ударило также быстро, ведь он редко пил. А еще не любил ждать, пока винишко подышит и смягчится. Не потому, что был профаном в таких делах, и не потому, что ценителем, которому важно знать все тонкости вкуса до раскрытия, и даже не потому, что хотел уже скорее согреться, просто на сколько характер был тяжёлым и дерзким, на столько же ему нужно было ощущать что-то подобное, а самое отвратительное и постыдное — порою, ощущать было недостаточно, нужно было ещё и делить. Но Бакуго мастерски утаивал свои слабости, и разве что от задрота они не могли пройти незаметно. Последний вовремя съехал, так что в этот вечер уже никто не мог помешать (на что так трогательно возлагал надежды Половинчатый) замкнутому отшельнику разделить что-то дикое с кем-то таким же диким и без всяких последствий.

***

Мелодичный дин-дон прозвучал ровно в половину десятого, и Бакуго в который раз посетила непрошеная догадка о том, что его «знакомый» наверняка ждал под дверью, но она тут же была недовольно отметена из соображений ничтожной вероятности синхронного хода их часов. Потуже затянув пояс на лёгком сером халате, он прошаркал к входной двери, миновав самую большую комнату, которая ещё недавно напоминала залы внутри затонувшего Титаника, но сейчас превратилась в «Yellow Submarine», наполнившись теплом, исходящим вместе с янтарным светом от двух высоких торшеров и пяти бордовых свечей с ароматом смородины. Бакуго рывком открыл дверь, и прямо с порога на него хлынула волна адского обаяния от человека, что уже одаривал его развратной улыбкой и многозначительным скольжением взгляда вдоль всего тела. Один взгляд заставлял чувствовать себя абсолютно нагим, сожранным и обглоданным до костей. Брови нахмурились, будто жили своей жизнью, поясница напряглась и ссутулились плечи. Каждый раз было одно и то же, когда Бакуго впускал к себе это нечеловечески красивое безобразие. Вот Мидория удивился бы, прознав, что есть кто-то, способный заставить такое безусловное зло и проклятье всего человечества, как Кацуки Бакуго, трепетать и поджимать хвост. — Привет, детка, — улыбнулся гость, проникновенно глядя в лицо блондина, — ого, ты смущён… — протянул он особенно бархатно и низко, растягивая то, что осталось от губ ещё в более несдержанной, маньячной улыбке. «Издевается, скотина», — подумал Бакуго, дуя щеки и хмурясь пуще прежнего, настороженно и сердито. — Что у тебя там? — грубо поинтересовался он, преградив путь для позднего гостя, как будто не собирался его впускать, пока тот не покажет, что прятал у себя за спиной. С такой внешностью и манерами, как у него, не могло быть сомнений, что скрывает он внушительный нож для разделки, которые обычно предпочитают психопаты-потрошители и которые Бакуго, имевший дело с тонкими скальпелями, ненавидел. Но вдруг прямо перед его носом замелькал темно-алый полураскрытый бутон, и пока мужчина находился в замешательстве, тот прошёлся нежными и немного сырыми с улицы лепестками по приоткрытым губам и отпавшей челюсти. — Ты ебанулся? — воскликнул блондин, придя в себя от такой выходки, и резко отмахнулся от и без секунды надоевшей розы. Пришлось позорно отступить назад, но его тут же настигли. Руками Бакуго протестующе уперся в чужую грудь и прогнулся в спине, не позволяя еще больше вжать себя в более крупное, но стройное тело, однако его тонкая талия уже в плотную прилегала к крепкому торсу мужчины, перехваченная сильной рукой. — Расслабься, — велел он вполголоса, и Кацуки послушно обмяк, пусть ещё нервничал и ежился от прохлады чужого длинного плаща, который был таким черным, как если бы впитал в себя саму ночь. Ему очень не нравилось быть заложником, но стоило поднять глаза на своего захватчика, как они встречались с таким гипнотическим, исполненным превосходства взглядом, который его полностью пленял и обезоруживал. В такие моменты пауза могла затягиваться на несколько секунд, в течение которых Бакуго продолжал мысленно сопротивляться и мог сотню раз передумать. Вот-вот он намеревался выпереть наглеца за дверь, но противоречивое чувство нависающей угрозы и вместе с тем обещанной нежности, исходившей от чужого тела, не позволяли ему даже вздохнуть. — Ты кое-что забыл, — горячо прошептали ему на ухо, отчего щеки успели сменить десяток оттенков: от самого бледного до красного, — потому что только после этого Кацуки осознал, что его ладони всё ещё трусливо лежали на чужой груди, а момент, когда гость успел так приблизиться к его голове, остался неуловимым. — Да пошёл ты, — без должной уверенности в голосе пробормотал в ответ Кацуки, запоздало переложив одну руку на прохладное плечо мужчины, а другой обвив шею под высоким воротом плаща, избегая коснуться открытой, испещрённой шрамами кожи. Последний коротко выдохнул, но прозвучало, как сдержанный смешок. — Ты всегда такой недотрога, — произнес он, нарочно оставляя какой-то миллиметр пространства между их с Кацуки скулами и позволяя только волосам перемешиваться с ванильными колючками, а те при этом словно вибрировали от кончиков до корней. — Всегда такой невинный… — продолжал нашептывать вкрадчивый голос, от которого каждый раз Кацуки хотелось съёжиться ушами, если бы такое было возможно, и пропустить мимо всякий смысл сказанного, прямо как сейчас. Ему уже было до звезды, что там несёт этот ублюдок, пока он доверял лицо и шею его точечным и сдержанным поцелуям, которых вечно было так мало, но, черт возьми, ублюдок знал, что делает, доводя несчастного Кацуки до предела томления, до такого состояния, когда тот мог только сокрушаться по своей памяти и гордости. Как истинный злодей, этот тип вымогал у Бакуго самые постыдные просьбы, которые при ком угодно тот не постеснялся бы озвучить, но почему-то именно Даби одним своим присутствием вводил его в состояния катастрофической уязвимости и этой мнимой, а может, и действительной невинности, которую тот понарошку, а может, и взаправду спешил стереть с лица Кацуки, каждый раз теряющего того перед ним. Он совершенно забылся в поцелуях и касаниях горячих рук, вившихся плющом вокруг всех доступных мест его тела. Словно паучьи лапы, они пьянили и заволакивали в кокон возбуждения, в котором Кацуки безвольно смягчался, цепляясь за твердые плечи, и сладко страдал, пока из него так медленно высасывали все соки. — Сколько у нас времени? — беззаботно спрашивал Даби между делом. — Как обычно, — рассеянно отвечал Кацуки, неуклюже переминаясь на цыпочках, пока его вовсе не оторвали от пола и не понесли в известном направлении. — Хочешь долго? — горячо выдохнул Даби прямо ему в губы. — Хочу спать, — скорчился блондин, невольно облизываясь и пальцами комкая черный ворот чужого плаща. — Тогда закрой глаза, я позабочусь, чтобы ты увидел самый сладкий сон. Не успел Кацуки что-либо съязвить в ответ, как его губы накрыли чужие, наполовину изувеченные. В спину что-то кольнуло, но в этот момент он и не вспомнил о шипах, что редко выдавались из стебля розы, которую Даби всё ещё не выпускал вместе с его талией. Горячий язык компенсировал искусной техникой отсутствие нормальной нижней губы у мужчины. Большая часть кожи на его теле была покрыта ужасными сине-бордовыми шрамами; симметрично от ключиц до середины щек все было когда-то сожжено и очень неаккуратно залечено. Никто не сделал ему пересадку кожи, сам Даби говорил, что его лечили трупные черви, что очень позабавило Кацуки, ведь кому как не ему было знать о подобном способе, просто он сталкивался с ним только в теории. Удивительно, что Даби вообще выжил, получив столько глубоких ожогов, и потому, вероятно, при первой встрече с ним даже привычные ко всякому клюквенно-алые глаза полезли на лоб. В тот раз минут пятнадцать ушло на то, что доктор изучал тело мужчины вдоль и поперек, а больше всего вопросов вызвали хирургические скобы, которые украшали линии границ между испорченной и нетронутой кожей. «Ну хватит, детка, — сказал тогда Даби, неожиданно опрокинув Кацуки на постель и угрожающе взобравшись на него сверху, — не возражаешь, если теперь я покажу себя в деле?» С ним Бакуго чувствовал себя настоящим некрофилом — внешний вид у Даби был ещё тот, и даже его глаза казались какими-то холодными и безжизненными, как два сизых алмаза на дне кимберлитового тоннеля. И они всегда были на виду, потому что брюнет не закрывал их когда целовал и смотрел ими так долго и проникновенно, что у Кацуки почти останавливалось сердце. — Я же сказал тебе закрыть глаза, — насмешливо заметил Даби, когда Кацуки осмелился встретиться с его взглядом во время поцелуя. Даби целовал мягко и тягуче, проскальзывая холодным металлом скоб по его щекам и подбородку, вызывая этим мелкую рябь перед глазами. Одной рукой он продолжал без особых усилий удерживать Бакуго за талию, а другой то ненавязчиво ерошил ванильный ёжик волос на затылке, то беззастенчиво сжимал мягкое место сквозь дымчатый сатин. Оттого их путь до спальни занял больше времени, в течение которого Кацуки успел весь известить, и когда он, наконец, был усажен на постель, все его существо изнывало и трепетало в ожидании большего. Но Даби не торопился, снимая плащ, под которым все было таким же угольно-черным. Он позволил себе коротко осмотреться и, заметив початый бокал, оставленный на невысокой полке с книгами, тут же направился к нему. — Всё-таки ты немного нетрезв, — игриво заметил он и снисходительно покачал головой, прежде чем сделал небольшой глоток. При этом он не отрывал самоуверенного взгляда от возмущенного и немного застенчивого Бакуго. Пальцами другой руки Даби до сих пор вертел длинный стебель розы, о которой сам Кацуки уже успел позабыть. — Разве это входит в твои услуги? — прогудел он, провожая взглядом цветок, который Даби отнес на подоконник. Улыбка, брошенная в ответ через плечо, могла бы сойти за умиленную, не будь лицо Даби на половину обезображенным черничными рубцами. Поставив бокал на место, он подошёл вплотную к постели, развел ноги Кацуки коленом и закрыл своей темной тенью его светлый лик. — В мои услуги входит всё, что сделает тебе приятно, — просто и певуче ответил Даби и одним движением заставил лечь возмущённо притихшего недотрогу.

***

Кацуки непрерывно и шумно дышал, ронял постыдные тонкие стоны от невыносимого желания и пресыщения, которое приносили ему и нежные, и плотные касания. Горячее тело Даби было повсюду, его губы и пальцы заставляли тело изнывать и заламываться, как тонкий хворост в языках жидкого пламени, пока от него не останется пепел, схожий по тону с длинным сатиновым халатом, который всё ещё покрывал и лип к распалённому, обессиленному в сладких пытках телу. Даби мучительно ласкал и мял его через ткань и простодушно упрекал Кацуки за то, что под ней тот был абсолютно голым. Последнее препятствие он нарочно оставлял на Кацуки, пока тот вылезал вон из кожи, мятый потрёпанный и намокший в причинном месте, как бесстыдная уличная девка в ближайшей подворотне. — Хватит, — умолял он, чуть дыша и съеживаясь плечами от крошечных мурашек, клубящихся по телу стихийным бедствием. Вопреки всем просьбам, Даби покусывал и втягивал губами его молочно-белую мякоть, горячо и весомо поглаживал ребристый бочок, перетекающий в плавный и глубокий изгиб его осиной талии, потому что как никто другой знал, что колючий ворчун под ним на самом деле хочет, чтобы это никогда не кончалось. — Детка… — шепнул Даби, дразняще скользнув рукой почти до лобка, отчего Бакуго так и подбросило навстречу, но, к его разочарованию, все припекающие поползновения остановились на маленьком пуфике, под котором сейчас, должно быть, прятался его ужин. — … когда ты так потеешь, то начинаешь пахнуть сладкой ватой, — довольный своим произведением, улыбался ползучий гад. Кацуки плыл под ним, весь молочно-розовый и липкий, он был уже не в состоянии связать хоть слово, только нетерпеливо постанывал и скулил укоризненно, призывал поскорее трахнуть себя. За терпение Даби решил вознаградить его глубоким и страстным поцелуем, чем воспользовался Бакуго, зарывшись пальцами в густые черничные волосы в стремлении привлечь его ближе к себе. Эта прыткость была крайне заразительна, но Даби не повелся. — Ты прекрасен, — пылко прошептал он, на секунду отстраняясь, чтобы убрать взмокшую чёлку и разгладить морщинки над сердитыми бровями блондина. Последний за эту секунду успел пережить целую мысленную истерику, которая обернулась безумием, когда пальцы Даби оказались на оголенной коже внутренней стороны его бедра и медленно последовали все выше и выше. Такое простое действие всегда влияло на Бакуго безотказно: — Быстрее, быстрее вставь их! — сбивчиво и впопыхах умолял он, метаясь и заламывая руки, которые не решался оставить ни на безобразной шее Даби, ни на своем прекрасном паху. Последний только и ждал этого момента и в считанные секунды ввел сразу два в растянутый и скользкий проход, однако то, что последовало за этим, превысило его самые завышенные ожидания. Мягкие стенки, что до этого так свободно пропустили его в себя, резко и плотно сжались вокруг, Кацуки перестал дышать и только источал короткие сдавленные стоны, напоминающие заикание, пока и без того пропитанный смазкой сатин быстро намокал и лип к его напряженному торсу. — Не сдерживайся, крошка, кончай, — горячо шепнул Даби, медленно закружив пальцами вокруг их собственной оси, и Кацуки безропотно сдался, выгнулся граненым мостиком и на выдохе отчаянно заверещал, прибился к постели под градом крупной дрожи и дернулся так ещё несколько раз. На пару секунд Даби забыл, что делал и где находился. До сих пор он никогда не терял контроль над ситуацией, но сейчас его полностью захватил и поглотил без надежды на возврат к прежнему себе образ взрослого парня, который здесь и сейчас так обильно и сладостно кончал от одних его пальцев и ронял слезы, цепляясь взглядом за него, как за последнюю надежду. Слёзы Бакуго были подобны слепому дождю. Порою в солнечный день случаются редкие осадки, которые быстро таят в душном мареве, не оставляя после себя ни следа. Так и слёзы на ресницах Кацуки были слепы к откровенному выражению лица. Его черты не скорчились, как это обычно бывает при плаче, просто одна за другой маленькие капли бежали с рдеющих скул, способных осветить собой всю комнату, будь она погружена в темноту. Где-то глубоко в душе Даби стало неловко находиться на своем месте, в поле зрения таких всезахватывающих и всеотдающих глаз, ведь он не должен был и не имел права этим моментом дорожить. Быть причиной слёз податливого и нежного создания и быть единственным, кто его утешит — являлось, пожалуй, одной из величайшей причин для мужской гордости, однако не в случае Даби. Потому что тот приходился Бакуго абсолютно никем, и всё-таки именно он сейчас считал слёзы, которые не имели цены, потому что такой человек, как Бакуго, едва ли кому-то позволил бы их увидеть. Именно Даби, как только волна восторга, смешанная со странным наваждением, схлынула, аккуратно извлёк пальцы и полностью накрыл собой обмякшее тело Кацуки, а следом и его губы. Именно он взял на себя эту роль и сделал то, в чем, по всей вероятности, Кацуки очень сильно нуждался. Словно ничего не видя перед собой, влажно алые глаза застыли в одной точке — Даби, который, напротив, глядел в ответ осмысленно, с неподдельным изумлением и находил вопиюще несправедливым то, каким изнуренным и скованным представало тело колючего крохи, длительное время лишённое любовных ласк, и в то же время не находил оправдания унижению, какое начало проступать на лице Бакуго новыми прозрачными дорожками, когда он потихоньку приходил в себя. Своим телом Даби ощущал его дрожь, липкую влажность, распространившуюся темным пятном на животе и по-прежнему твердому, пульсирующему паху, которым Кацуки вжимался в его чресла и требовательно тёрся, изнывая от желания, которое не смогла притупить даже столь яркая вспышка. — Прости, кажется, я перестарался, — хрипло заключил Даби, одной рукой бережно приподнимая Кацуки над подушками, другой, наконец, смахивая халат с его плеч. В месте, пропитанном преэякулятом и семенем, ткань красиво отлипала от кожи, растягивая за собой прозрачные клейкие нити, и Даби заботливо впитывал влажность сухими краями все того же халата, ведь тот и без этого был сильно испачкан. Вслед за темной тканью Бакуго приподнялся и также быстро рухнул, полностью обессиленный и раскрепощенный. — Даби, — тихо позвал он, раскрываясь навстречу со слабовыраженной му́кой на лице. — Сейчас, — прошептал тот, в душе жалея, что не успевает уделить внимание чувствительным бёдрам, одно из которых почти окольцовывали бледные кружева последствий давней травмы. — Быстрее, — торопил Кацуки, томно поглядывая из-под приспущенных, слипающихся от сонливости и усталости век. Ему не нужно было повторять дважды, в следующие секунды Даби плавно заполнил его и получил благодарный вздох в изгиб изуродованной рубцами шеи. — Да, да, — сбивчиво шептал Кацуки, запрокинув голову назад, — возьми меня… И Даби брал, на столько нежно и страстно, на сколько был способен, и возможно, этого было достаточно для Бакуго, ведь просил он немного — элементарно трахнуть его членом и дело с концом, но даже те старания, которые прилагал Даби, чтобы его удовлетворить, были несоразмерны тому, что он заслуживал, и тем не менее, каждое неторопливое движение вызывало столько блаженства в дыхании и стонах блондина, сколько Даби не рассчитывал принести. Бакуго слеп и сгорал от неподвластной похоти, сквозь сгустившуюся дымку тумана, порою, ловил перед собой жуткую, испещрённую бороздами кожу, запотевшие скобы и опасное синее пламя в пронзительных глазах напротив и думал, что его трахает сам падший ангел. Но при этом чувственная нежность, которую Кацуки с мучениями терпел по отношению к себе, совершенно ломала этот образ. — Быстрее, быстрее, быстрее, — неразборчиво лепетал он в перерывах между самозабвенными поцелуями и шумными вздохами, желая почувствовать больше и чаще, ненасытный в своем эгоизме. Но Даби все пропускал мимо ушей и, наоборот, замедлялся, тем самым мучая его до крупной ряби перед глазами и немеющих конечностей. — Ты не просто прекрасен, — услышал Бакуго прежде, чем новая волна освобождения выбросила его на скалы и убила, — ты, — убежденно шептал Даби, наконец прибавляя скорость, — само, — шептал в самое ухо, каждым словом метко попадая прямо в душу, — совершенство.

***

Бакуго почти сразу погрузился в сон, только и успев более удобно устроиться в постели. И так было всегда: сколько бы раз они этим не занимались, в конце Бакуго то ли и правда был вымотан на столько, что сразу отключался, то ли стеснялся, неизменно упрямо игнорируя Даби, которого искренне веселило то, как агрессивно уклончиво вел себя этот человек, будто ничего особенного не произошло, ощетинивался даже во сне, если его пытались обнять или просто погладить. «Зачем так всему противоречить?» — задавался вопросом Даби, невесомо поглаживая колючий одуванчик. Он был предоставлен самому себе, но не уходил, потому что в условленном месте Кацуки всегда оставлял ему деньги за целую ночь, но при этом бесился и ворчал поутру, обнаруживая его в постели. Платил за присутствие, которое было нежелательно, крайне неохотно делился завтраком, без которого не отпускал. Даби с озорной улыбкой представлял, как отреагирует угрюмый «букашка», наутро обнаружив все ту же розу. При этом последняя его немного озадачивала, ведь он знал, что не найдет в этой квартире специальной вазы. За столько проведенных ночей Даби, поражаясь оказанному доверию, полностью освоился и почти чувствовал себя здесь как дома. Комнаты в квартире Бакуго не отличались декором, вся мебель была простой, стены темными: грязно-зелеными или бурыми, как в какой-то норе, — а ванная, в которой Даби каждый раз принимал душ, была и вовсе выложена стилизованной под черный гранит плиткой. В самой большой и более-менее светлой из-за крупных окон комнате стоял небольшой рояль, на котором, сколько бы Даби не просил, Бакуго не сыграл, но позволил себя на нем трахнуть, и три гитары на специальных подставках: одна акустическая и две электро. Были и другие инструменты, потому, впервые оказавшись в этой комнате, Даби логически заключил, что Бакуго музыкант, но позднее, осмотрев море книг на полках в спальне, он изменил свое мнение, потому что большинство из них было по медицине. Было только одно место, которое Даби не изучал и не стал искать в нем вазу — небольшой чулан, заполненный не распакованными картонными коробками, на которых пожелтел от времени и во многих местах начал отклеиваться скотч. Скелет в шкафу, как ни посмотри, впрочем, сам Бакуго никогда не запрещал на словах туда влазить. В очередной раз осматривая ветхие коробки, Даби задумчиво переминался с пятки на носок, почти чихнул от пыли и все же ушел с пустыми руками. Зато на кухне, среди прочей посуды, в том числе из медицинской стали, он обнаружил небольшую плоскодонную колбу, в которой роза очень удачно и странно эстетично пристроилась, хоть и пришлось укоротить стебель. Завершив пакость, Даби коротко ухмыльнулся и направился обратно в спальню. Там он потратил пару секунд, чтобы убедиться, что их с Бакуго часы идут, не отставая ни на секунду, и наконец забрался в постель. Он лёг достаточно близко к мужчине, чтобы осторожно обнять его, ведь к этому времени тот должен был заснуть крепче и меньше сопротивляться. И чтобы на рассвете произнести неизменное: «Доброе утро, детка».