Колючий алый

Холодная рука касается его шеи вызывая неприятную дрожь, ледяные пальцы неторопливо рисуют невидимые узоры на затылке, губы синие, поджимаются в тонкую линию, но вдруг расслабляются, мельком выпуская теплый язык, а тем временем алые глаза ждут. Они уже не сверкают озорством, но наоборот, потухли и остановились на Шото, необычайно серьезные и смиренные. Больше нет яркой, инфернальной усмешки, демон скован будто невидимым льдом, тогда как видимые остроконечные глыбы окружают их и прочно удерживают холод. — Н-ну? — постукивая зубами, тянет демон. — Долго ещё будешь задерживать меня? — говорит он, и в алых глазах читается просьба оставить… — Я не отпущу тебя, пока весь лёд не растает, — обещает Шото, левой рукой обнимая чрезмерно зауженную и будто деформированную талию, другой — проникая в колючие на вид, но просто густые и жёсткие на ощупь ванильные волосы. — Так ведь теплее? — добавляет он, активируя причуду. — Да, — выдыхая пар изо рта, отвечает это существо и приникает ближе, греется о его тело, а Шото только и остаётся видеть и ощущать кожей торчащие в разные стороны ванильные колючки и чувствовать холодный нос, уткнувшийся куда-то в шею. На этом он просыпается и долго просто лежит, глядя в потолок, пока в голове мелькают фрагменты очередного сна, связанного с колючим доктором. И вновь Шото запоздало понимает, что это уже не смешно, пускай сон был не таким откровенным, какие снились ему раньше. Он отличался иным чувством, без намека на бессознательное желание чего-то опасного и дерзкого, наоборот, представляемые образы воплощали собой слабость и уязвимость, которую хотелось спрятать и защитить. И как же, черт возьми, странно, что все его, может, нежелательные, а может, и естественные чаяния были живым воплощением одного человека — Бакуго. «Мне сейчас не об этом нужно думать», — отчитывал себя мужчина, осторожно ковыряясь в глазах и потирая веки. В его жизни столько всего произошло, а он думает только об одном. Но в свое оправдание Шото мог бы заметить, что это «одно» было связано со всеми проблемами, которыми он был озабочен, главная из которых сейчас шумела на кухне чайником и кастрюлями, заставляя свериться со временем на часах и понять, что Изуку, должно быть, торопится на работу. Но что бы себе не говорил в душе Тодороки, та же реальность озвучивала голосом его нового сожителя, что проблема у него всё-таки одна: — Я сегодня буду поздно и скорей всего приду пьяным как свинья, — робко говорил Мидория, а после, замечая чёрточки удивления на половинчатом лице, объяснял: — Мы с Бакуго идём в бар… — Оу, — только и протянул Тодороки. Он просто впал в ступор от такого заявления. А Изуку тем временем как-то странно поглядывал на него, вновь с непривычки таращился на отрощенные посредством причуды волосы мужчины, которые тот, к тому же, недавно покрасил в темный цвет, и вдруг предложил: — Если хочешь, можешь присоединиться, но тебе пока что нельзя принимать алкоголь… После этих слов Шото окончательно растерялся: в его голове слонялось столько мыслей и опасений, что она даже начала побаливать. Во-первых, он всегда чурался подобных сходок, выпивал крайне редко, да и вообще, был не силен в обливании грязью неверных жён за кружкой пива или чего покрепче, однако сейчас он чувствовал необходимость поддержать Изуку, и тем более он не хотел снова уступать Бакуго в конкурсе на «лучшего друга Мидории». Во-вторых, он одновременно не хотел и хотел встречаться с колючим монстром. И как бы сильно это противоречие не коробило сердце, как бы не ломало голову и сколько бы он себе не твердил, что это плохая идея, тем не менее Тодороки Шото ответил следующее: — Я могу пить кофе или сок вместо алкоголя, к тому же кто-то должен позаботиться о тебе, если ты перепьешь. Только сказав это, Шото понял, что в его словах было даже больше смысла, чем он рассчитывал вложить. Ведь и правда — кто будет тащить Изуку домой, если он сильно накидается и не сможет даже ногами передвигать? Тодороки хоть и тяжело было представить такого Изуку, зато он прекрасно понимал, что в таком случае сделает Бакуго, а именно — оставит бедного онколога в ближайшей от паба канаве и уйдет с чистой совестью. Но сколько бы сомнений Шото не испытывал, все они улетучились, как только он увидел эту странно восхищенную улыбку на веснушчатом лице. — Знаешь, я уверен, что тебе такое не по вкусу, да и Каччан — не лучшая компания, — рассуждал Изуку, все так же непринужденно улыбаясь, — но за прошлый месяц столько всего произошло, что тебе также необходимо развеяться, ага? Шото в ответ закатил глаза и покачал головой. После того как все было решено, друзья вместе позавтракали сырым омлетом и подгоревшими тостами, которые кое-как приготовил Мидория, и попрощались. Изуку в хорошем расположении духа уехал на работу, а Шото… Не сказать, что он пребывал в таком же приподнятом настроении, но, по крайней мере, он был решительно настроен на следующие действия: он тоже собирался в тайне от Изуку поехать на работу. Свою бывшую работу.

***

Офис геройского агентства — это довольно шумное место, особенно поутру. Усталые герои ворчат, лениво борются с сонливостью и не спешат взяться за дела, а те, кто более активные и бодрые по жизни, такие как Йоараши Инаса, только бесят остальных своим неисчерпаемым энтузиазмом. Однако благодаря только одному Инасе деятельность постепенно раскачивается, и вот уже героев не остановить на пути к вершению справедливости. Офис стремительно пустеет, сотрудники, не имеющие отношения к геройской работе, расходятся по своим кабинетам, и только зона ресепшена остаётся занятой. В это благоприятное время Шото и входит в помещение, по которому успел чертовски соскучиться, однако он здесь не ради ностальгии и даже не ради дружеской болтовни с бывшими коллегами, иначе не пришел бы специально к тому времени, когда в офисе почти никого не останется. С порога мужчина сразу уверенно направляется к стойке ресепшена, на которой его уже встречают тяжёлым и виноватым взглядом. Очако не сомневалась, что это произойдет, и уже морально подготовилась к нелегкому разговору, однако, как бы она себя не настраивала, только встретившись взглядом с Шото и распознав в его холодных глазах почти невидимые, но от того не менее реальные признаки непонимания и осуждения, не могла не взбеситься. То ли гормоны из-за беременности были тому виной, то ли стресс из-за разрыва с мужем, но она чувствовала себя оскорбленной до глубины души. Очако понимала, что большая часть вины лежит на ней, но это не отменяло того факта, что другая часть лежала на Изуку. — Поговорим в другом месте, — только и сказала она, схватив телефон на случай вызова и направившись к лифту, который поднял их на самый последний этаж, и оттуда они выбрались на крышу. Солнце здесь слепило глаза так, что Очако непроизвольно наклонила голову и поморщилась, и если бы не это, можно было подумать, что она просто так понурилась и собиралась вот-вот разрыдаться. Порывистый ветер трепал ее блестящие каштановые волосы, которые единственные были не затронуты эмалью усталости, раздражения, грусти — всего того, что так синхронно навалилось на ее плечи. — С чего мне начать, Шото?! — выпалила она, нервно подернув бровями. — Не знаю, — честно ответил мужчина и следом предложил: — Давай всё по порядку. Очако на долгую секунду задумалась с горькой улыбкой на устах и слезящимися то ли от резкого света, то ли от ветра, но скорей всего от банального горя и отвращения к самой себе, глазами. — Знаешь, — начала она тяжёлый монолог, — когда мы только поженились, нам было очень тяжело. Изуку только стал ординатором, пропадал на работе сутками, а домой приходил, только чтобы поменять одежду и поспать, как нормальный человек, в постели. И я была не лучше, — выдохнула женщина, — но ты и сам помнишь, как мы работали, когда выбились из младших. — Да, было нелегко, — глухо заполнил своим голосом новую паузу Шото. Он стоял на небольшом расстоянии от Мидории, хотя сейчас к ней уже едва ли можно было обращаться по фамилии мужа. Смотрел на неё и находил уже не такой свежей и полной сил, как было раньше, пока вокруг них шумел и надрывался ветер, качая волны соляриса. Казалось, все в жизни Шото резко изменилось, и Очако была, пожалуй, самой разительной переменой, которая прежде от него ускользала. «С каких пор это началось, когда все стало так? Почему я раньше ничего не замечал?» — взволнованно шептал в душе Тодороки, а Очако тем временем продолжала: — Да, нам было тяжело, но мы терпели, ведь оба понимали, что надо просто подождать, пережить это время и потом станет легче, проще и спокойнее. Так и произошло, когда Изуку начал собственную практику, а я сократила нагрузку. Мы стали больше времени проводить вместе, переехали в новый дом. И я тогда думала — вот оно! Наконец-то вне работы все улеглось и та жизнь, о которой я мечтала, такая беззаботная, уютная и полная поддержки, началась. Мы и правда поддерживали друг друга, вместе грустили, если на работе случались трагедии, вместе радовались, если удавалось спасти безнадёжных. Но мне все равно было мало… Я эгоистично хотела больше свободного времени с ним и меньше проблем и стресса на работе, поэтому на третий год я стала участвовать в подготовке и выезжать только на такие задания и операции, где мои навыки и причуда были необходимы, стала администратором агентства, чтобы быть полезной, но при этом менее занятой. И тогда я начала догадываться, что происходит что-то не то… Из-за своей нагрузки я многое не замечала, а как только избавилась от нее и стала больше проводить времени дома, то стала обращать внимание, как часто Изуку задерживается на работе, иногда до самой ночи. Он говорил, что у него тяжёлые пациенты, но я не глупая, Шото. Я знаю, что онкологическим больным требуется наблюдение и все такое, но врачу не обязательно сидеть в больнице до вечера и постоянно проверять их. Если что-то случится, ему могут сообщить по телефону, и лечение для таких больных достаточно однообразное, над диагнозом долго думать не надо, Изуку сам всегда так говорил. И тогда я поняла, что речь не о его больных, хотя если бы я была внимательнее к тому, чем он иногда делился, может, это произошло и раньше… — Ты имеешь в виду работу в клинике? — пытался разобраться Шото. — Нет, часы в клинике он отрабатывал по утрам, и ему не нужно было делать это часто. — Тогда… — Это были особенные пациенты, которым другие врачи не смогли поставить диагноз и предпочли передать, вот только… в этой больнице таких пациентов передают только одному врачу. — Бакуго? — догадался Шото. — Да, всё верно, — неохотно кивнула головой Очако и поежилась ещё сильнее, пускай на крыше было достаточно тепло и даже душно. — Тогда мне стало легче, по крайней мере, уже не нужно было думать и гадать, где муж пропадает, я знала, что он просто помогает этому ублюдку спасать жизни, потому что один Бакуго не успевал. Ему нужен был кто-то, кто сделает анализы, поможет с исследованиями и теориями, но если одни вопросы у меня отпали и я относительно успокоилась, то это было ненадолго, потому что возникли другие. Если Бакуго нужна была помощь, почему он не мог попросить кого-то другого? Почему всегда Изуку? Почему он не мог потребовать себе сотрудника в помощь? В общем, долго терпеть все это я не смогла и пошла поговорить сразу к Бакуго, потому что знала, что Изуку со мной согласится, а потом снова не сможет отказать этому мерзавцу в помощи из-за своего мягкого характера, сострадания… Не знаю. Сказав это, Очако вновь замолчала, только по ее шее было заметно, что все непроизнесенные слова она сглатывала. Все слова, которые ее душили, она тем не менее не спешила озвучить, чтобы освободиться. — И что сказал Бакуго? — с трудом подавляя тревогу в голосе, спросил Тодороки, в душе ненавидя себя за любопытство, которое не было совместимо с долгим ожиданием ответа. Очако посмотрела на него с горькой иронией, и с ее напряжённых губ сорвался истеричный, вымученный смешок, а затем большие карие глаза наполнились злыми слезами. — Этот наглый ублюдок, эта мразь, — процедила она сквозь зубы, — он сказал… Он сказал… «Что? Что, черт возьми?» — беззвучно шевелил губами Тодороки, предчувствуя нечто ужасно несправедливое, глубоко ранящее, то, с чем просто так нельзя смириться, а ведь судя потому, как трудно было его подруге высказаться, судя по тому, каким безжалостным и жестоким он знал колючего доктора, это было действительно так. — Он сказал, что единственное, что мне остаётся — это подать на развод! Потому что Изуку не изменится! — выпалила, наконец, Очако и схватила себя за плечи, будто пыталась так сдержать неконтролируемую, злобную и ревностную дрожь. — Я так его ненавижу, Шото! Да, он гений! Да, он разгадывает такие загадки, которые другим не по зубам! — сквозь сдавленные всхлипы, признавала Очако. — Да, он позаботился о моем друге, — добавила она уже спокойнее, почти ласково посмотрев на Шото, который в это время замер и побледнел, не в силах совладать с морем переживаний. В нём не было никакой нерешительности, наоборот, он едва пытался подавить в себе катастрофический избыток энергии. Все его чувства в данный момент диктовали ему прямо сейчас сорваться с места, вытащить мелкого идиота-онколога из его кабинета и снова посмотреть в его бесчестные глаза, снова, в какой уже раз, попытаться понять причину, по которой друг так легко прощал, так оправдывал и так старался ради человека, который без сомнения расшатывал его брак. И в то же время Тодороки так и прирос к месту, потому что не мог забыть той доброты, того внимания, которое лучший друг ему безвозмездно дарил. — Но блять, — в это время продолжала Очако, больше не выдерживая давления всего накопившегося зла, вины и сожалений, — он такая сволочь, Шото. А самое ужасное, что эта сволочь всегда оказывается прав! — Уравити, — как-то тускло и растерянно промолвил мужчина, не зная, что ещё сказать. — М? — подняла красные от слез веки последняя и шмыгнула носом. — П-прости, я так вышла из себя, это из-за гормонов, — оправдывалась она, неодобрительно покачивая головой и пряча заплаканные и полные неуместного стыда глаза под растрепанной и липкой от слёз челкой. — Нет, это я должен извиниться… — отчаянно подбирал правильные слова Тодороки, доставая маленький платочек из переднего кармана брюк и суетливо протягивая его растроганной от таких жестов и слов женщине. — Забудь, — перебила она, принимая платок с виноватой улыбкой, — ты имеешь полное право меня осуждать, ведь я — та ещё сука. — Я так не думаю, — серьезно ответил Тодороки, — «уже не думаю». — Нет, правда, — нервно дернула шеей Очако, — это мне вечно не хватало внимания, я ревновала и не хотела отпускать Изуку, мне было сложно позволять ему делать то, что нравится. А ему правда нравились все эти игры в Шерлока Холмса. Поэтому я решила просто смириться, пойти на уступку и довольствоваться тем, что у нас было. Я не хотела разводиться, потому что несмотря на все это Изуку всегда был прекрасным, преданным мужем. Ласковым, внимательным и понимающим. Он так старался для других, но я эгоистично желала, чтобы он меньше распылялся и больше уделял внимания мне. Лучше бы я и правда подала на развод ещё тогда, потому что дальше всё стало куда хуже. Я убеждалась, что веду себя некрасиво, хотя была на месте Изуку множество раз и прекрасно понимала, как важно то, что он делает, что они делают… Но даже осознавая это, я продолжала себя жалеть и обижаться на него, хотя он мною не пренебрегал, просто… Просто всегда, когда Изуку не было рядом, мне казалось, что он особенно нужен, а он в это время был с «ним», — наконец, произнесла Очако и прерывисто выдохнула. — Да. Всегда, когда он срывался к Бакуго, я так противилась этому всем своим существом, — продолжала спустя некоторое время рассказчица, — но отпускала, потому что у Изуку был такой вид, будто это очень важно. На деле же, когда пациенты кончались, у Бакуго всегда находились не такие уж важные поводы, но даже их хватало, чтобы Изуку бросил все ради него. Это так отвратительно с моей стороны — беситься с того, что муж проводит время с другом, но, черт, когда это был ты, Тодороки, я была спокойна, потому что знаю — ты его не используешь, знаю, что если у тебя есть проблемы, ты сам можешь с ними справиться, как взрослый. А Бакуго! Господи, я всегда поражалась, как у человека может быть столько проблем? Да он сам по себе охренительно огромный узел проблем! А Изуку только и думает, как его распутать, — воскликнула она и тут же ответила, хоть последняя фраза была без вопросительной интонации: — Никак. Никак ты его не распутаешь, этот мерзкий кокон только разрастается, и я все ждала, когда же он окончательно впутает в себя Изуку? Оказалось, что скоро… — наконец обессиленно покачала головой Очако и прикрыла веки, чтобы пропитать платок скудными, но от того не менее горькими слезами. — Ты не обязана, но если хочешь рассказать… — начал было Шото. — О, — вздохнула в ответ Уравити, — тут все настолько банально и смешно… За себя мне уже не стыдно, да вообще, если честно, плевать, но тебе точно будет неприятно слушать, поэтому… — Обо мне не переживай, если тебе от этого станет легче, то я готов слушать все что угодно. И потом, я хотел бы знать все, в чем по-твоему провинился Изуку, — решительно и непоколебимо произнес Тодороки, уже представляя как жестоко будет стыдить друга. — Спасибо тебе, Шото, — мягко произнесла Очако, — но не торопись осуждать его, потому что… — запнулась она. — Потому что я уже однажды сделала поспешные выводы… — Это было в канун прошлого Рождества, — несмело продолжила подруга. — Мы планировали провести его вместе, хотя я особо не надеялась, потому что Изуку опять был занят в больнице. Работы в тот день у меня не было, к родителям я тоже не поехала. Просто не хотелось притворяться перед ними радостной, ведь на самом деле мне было очень тоскливо. Я нарядила дом от нечего делать, не помню уже, что приготовила на ужин, а вечером просто пила в одиночестве, как вдруг мне пришло сообщение от «него» с извинениями. Следующие я даже не стала читать, просто закинула телефон куда подальше. Мне было плевать, что там у них опять стряслось, как минимум, чума или какая-нибудь супер-смертоносная оспа, подумала я. Но знаешь, как себя не убеждала, что не жду, а все равно было обидно и жаль себя. Она вновь заплакала, уже не так сдержанно как прежде, но все равно сквозь слезы и всхлипы продолжала: — Я могла поговорить с кем-то или просто лечь спать, но вместо этого я впустила в дом нашего соседа, который просто зашёл поздравить, а я предложила ему посидеть и выпить со мной, потому что знала, что он одинок. Этот парень всегда был с нами приветлив, очень уважал Изуку, а мною восхищался как героем или что-то типа того, но я не раз замечала, как он смотрит на меня украдкой… Это смущало и беспокоило, но никаких действий он не предпринимал, потому что был порядочным парнем, а я взяла и испортила помимо своей личной жизни ещё и его. Не сомневаюсь, что он теперь убивается чувством вины, но на тот момент мне было плевать на всё… Я напоила его и затащила в нашу с Изуку постель, а после даже не попросила уйти, не замела следы, как будто чувствовала, что Изуку не вернётся переночевать дома. — Я такая плохая, — продолжила Уравити спустя несколько секунд, заполненных лишь гулом ветра и шумом города, который расстилался буквально под их ногами, — такая недалекая, — продолжала, глядя куда-то в пустоту. — Конечно, Изуку было гораздо интереснее с таким… — запнулась она и на секунду задумалась, чтобы в итоге нетерпеливо сдаться: — Не знаю. Никогда не понимала, что такого в этом Бакуго? — Если тебя это утешит, я тоже не понимаю, что в нём такого, — предпринял попытку Тодороки, но тут же пожалел и рассердился на себя за то, что ляпнул. Как такое вообще могло утешить кого-то и в подобной ситуации? В такие моменты он больше всего ненавидел себя за свое тугодумие, неразборчивость в чужих чувствах, неумение говорить о личном и просто за некое пренебрежение той составляющей жизни людей, которая потому и пренебрегалась им, что была не ясна. Его попытки получались такими жалкими, однако, вопреки этому, Очако, хоть и грустно, но улыбнулась, и образовавшиеся от плача горестные морщины на её лице немного разгладились. — Похоже, только Изуку это и понимает, ведь, насколько я знаю, он бегал за Бакуго с самого детства и сейчас продолжает бегать, — устало заключила она. — Каччан то, Каччан сё… Женился бы уже на своем Каччане… А не на мне. И мама его туда же — когда мы приходили в гости к ней или она приезжала к нам, то я только и слышала: как там поживает Кацуки? Все ли у него хорошо? — совсем равнодушно и бесцветно воспроизводила реплики свекрови Очако. — Я, конечно, очень сильно утрирую, но, черт, как же раздражает! — продолжала она, уже вовсе не обращая внимания на Шото, который, может, и хотел бы что-то объяснить подруге, да только все это уже было бессмысленно, поэтому продолжал молча слушать. — Раздражает то, как при всех недостатках Бакуго, они продолжают искренне и по-доброму относиться к нему, а он в ответ ведёт себя так, словно для него это ничего не значит. Инко для него как смола, про Изуку я вообще молчу. Неужели они не видят, какой он отвратительный? Шото хоть и задумывался об этом раньше ввиду того, что его собственная мать таким же странным образом относилась к Бакуго, но ответ на этот вопрос для него по-прежнему отсутствовал. Как вдруг… — То есть, нет, они, конечно, видят какой он, — опровергла сама себя Очако, — но почему-то их это не отталкивает. Именно после этих слов Тодороки осознал одну простую, но вместе с тем сложную и неподвластную его пониманию вещь — может, по иной причине, нежели той, которая была у Изуку, Инко или Рей, но его также не отталкивал Бакуго, несмотря на то, что он прекрасно понимал, какое бессердечное чудовище тот из себя представлял. В нем что-то было, но что именно, Тодороки не мог уловить, как бы не пытался. Даже в этой истории Уравити, колючий блондин представал корнем всех зол и вместе с тем оставался крайним. Его хотелось найти и задушить, а с другой стороны, Шото просто боялся, потому что помнил, чем обернулась его единственная и, наверное, последняя попытка наказать Бакуго.