Колючий алый

— И что теперь будешь делать? Сойдешься с этим парнем? — как-то монотонно и задумчиво, будто спрашивал скорее сам себя, нежели подругу, облекал насущные мысли в слова Тодороки. Очако в это время погрузилась в телефон, который до этого оповестил её сигналом о сообщении по работе, и отвечала рассеянно: — Не знаю… Я пока не готова начать новые отношения с ним, поэтому просто поживу одна, успокоюсь, подумаю. Концы её чёлки уже высушил ветер, который продолжал их перебирать и трепать. Эти пряди бились на ветру тяжелее, чем те, которых не коснулись слёзы, они же легко подпрыгивали и пушились, создавая грустный контраст, как и сухие, но опухшие и красные участки кожи, с общей нежностью лица молодой женщины. — Пойдем-ка назад, тут работа появилась, — вздохнула она, блокируя телефон и оглядываясь замученными и без привычного блеска глазами на Тодороки. — Конечно, — мягко ответил тот, уже сдвинувшись корпусом к выходу с крыши. — Сам-то что собираешься делать? — уже бодрее спрашивала Очако, переключившись со своей жизни на чужую, пока они спускались на лифте. — Судя по тому, как преобразился, не думаешь возвращаться… — О, это временно, — чуть улыбнулся Тодороки, качнув головой, чтобы сбросить темную челку с глаз, — надоело маскироваться, чтобы выйти на улицу. — Да уж, я тебя только по телосложению и признала поначалу, — охотно делилась Очако, — правда с этим цветом ты такой… прям мрачный-мрачный, — усмехнулась она. Тодороки на это лишь пожал плечами и обратился взором к маленькому табло, на котором менялись циферки этажей. — Но правда, есть какие-нибудь соображения по поводу будущего? — продолжала Уравити, скользя наивно пытливым взглядом по немного абстрагированному лицу друга. — Попробую сперва устроиться консультантом в полицию, когда закончу реабилитацию. Это на первое время, а там посмотрим, — ровно ответил тот, так и не встретившись взглядом с Очако, будто давая ей понять, что в будущем уже не видит её коллегой. — Понятно, — согласилась она, наконец отставая с вопросами и прислушиваясь к гудению стального механизма, — но ты всё равно не теряй форму и нас не забывай. Полиции ты пригодишься, они такого человека охотно возьмут… — вновь усмехнулась она, уверенная в своих словах. — Главное, чтобы они нам тебя вернули, если со здоровьем все сложится. — Я это учту, — улыбнулся в ответ Тодороки, тронутый преданностью коллеги. Они вернулись к ресепшену, где Очако сразу же разместилась у компьютера, открывая новые вкладки и перемещая какие-то документы, а Шото призывал всю свою сосредоточенность у кофе-машины, чтобы правильно заварить напитки. — Что тут интересного? — заглянул он за плечо подруги, но успел увидеть лишь название папки с документами и адрес отсылки. — А, это… Всё ещё не раскрыли дело с тем убийцей врачей. Буквально пока мы стояли на крыше, нашли новое тело в другом районе, так что их местные офисы требует все, что на нашем участке удалось накопать. — И что нам известно? — сразу преисполнился любопытства Тодороки. — Ну, что у преступника скорей всего причуда, связанная с проникновением в системы, поэтому его до сих пор не нашли, — озадаченно ответила Уравити. — Полиция проверяла пациентов этих врачей, — продолжала она, принимая чашку кофе, — потому что у их ближайшего окружения было алиби и не было мотивов, но с пациентами также не срослось, зато было зафиксировано проникновение в базы данных больниц, то есть, если этот человек и бывал на приемах у своих жертв, то заметал после себя все следы через системы, через них удалял и записи с камер, и отследить его не получается, потому что это его причуда… — Ясно, — сухо ответил Тодороки, — а что с его мотивами, есть психологический портрет? Очако надула щеки и с шумом выпустила весь воздух, прежде чем начать объяснять: — Они думают, это как-то связано со способом, которым он убивает. Фактически, как отмечал судмедэксперт, он делает им эвтаназию. Быть может, имел плохой опыт с врачом, который совершил подобное с его родственником или близким, но тут, как ты понимаешь, есть одно «но» — ни один врач никогда не признает, что так помогал своим пациентам, потому что у нас активная эвтаназия запрещена законом, и тогда не ясно, как убийца их вычислил. Тут ему даже причуда не помогла бы, потому как кто эти случаи фиксировать станет? — Подожди, — нахмурился собеседник, — разве после смерти в больнице не производится вскрытие? Патологоанатом также мог обнаружить барбитуровую кислоту… — логически заключил он. — Хах, ну так врачи и не колют барбитураты, есть куча иных способов, как это сделать и остаться чистыми, — возразила Очако. — Вот как… — Да, — утвердительно кивнула последняя и осторожно хлебнула кофе, — поэтому есть другая версия: все убитые считались первоклассными специалистами в своих кругах и среди пациентов. Может, убийца взял пример с Пятна и так пытается нам показать, что они не были достойны такого признания. Это подтверждает тот факт, что расправившись с медиком из одной больницы, он переходит к следующей, его не интересуют все врачи, которые убивали пациентов, иначе ему бы всей жизни не хватило на свою месть. — Почему? — удивился Тодороки. — Разве таких врачей много? — Ох, Шото, — вздохнула женщина и совершенно невозмутимо добавила: — Они все это делают. — С чего ты взяла? — Изуку говорил… Скорей всего ему тоже приходилось, но, как я уже сказала, никто из них этого не признает. Тодороки и раньше представлял, что работа врачей трудна, но не думал, что настолько. Ещё тяжелее на душе ему стало от мысли, что лучшего друга такие вещи не обошли стороной. — Удалось узнать, откуда убийца брал препараты? — задал последний вопрос мужчина, потому что не хотел наглеть и пользоваться доверием бывшей коллеги. — Кражи препаратов случались в разных местах, — недовольно насупилась Очако, — только подумать, он усыпляет своих жертв, как животных… — Да это слишком бросается в глаза, я думаю, обе версии подходят, — рассуждал Шото, — предположим, этот человек в прошлом понадеялся на какого-то гениального доктора, но тот не смог спасти его близкого и просто… — Хрен его знает! — вспыльчиво продолжила за ним Уравити, — но этот тип просто выбешивает уже не только наших следователей, но и из других отделов, — воскликнула она и сердито отвернулась к горящему монитору, на котором не появилось ничего важного или любопытного. — Не знаю, сколько ещё это будет продолжаться, — спустя некоторое время робко вздохнула Уравити, — но прошу, предупреди Изуку, — попросила она, потупив взгляд, — ведь новый убитый работал в больнице в их районе… — А ты… — хотел было спросить Тодороки. — Я пока не готова общаться с ним, — без труда прочла мысли друга Очако, — но, думаю, мы сможем остаться хотя бы друзьями, — добавила она, неуверенно улыбнувшись. У Шото болела душа, когда он смотрел неё такую и ничего не мог поделать, в конце концов, это было не его дело и каждой из сторон он одинаково сочувствовал. В таком подавленном состоянии мужчине пришлось довольно скоро покинуть агентство, ведь стоило бы кому-то из знакомых вернуться в офис, как его бы тут же окружили тучи внимания и коллеги уже не отпустили бы так просто. Однако возвращаться домой тоже не хотелось. Не хотелось видеть Изуку, и тем более Бакуго, но первому он пообещал и не собирался нарушать слово. Просто ему нужно было разобраться в себе, прийти к какому-то решению: осудить друга или оставить все как есть, а времени на это было катастрофически мало. Шото буквально ломал голову, тихонько бодая лбом стену в своей комнате. «Что же мне делать?» — думал он и продолжал думать ровно о том же весь день, пока не начало темнеть.