Колючий алый

Демона не понимают — путают с чёртом и дьяволом, тогда как «чёрт» по-гречески значит просто «рогатый», дьявол — «клеветник», а «демон» значит «душа» и олицетворяет собой вечную борьбу мятущегося человеческого духа, ищущего примирения обуревающих его страстей, познания жизни и не находящего ответа на свои сомнения ни на земле, ни на небе. Михаил Врубель

Они спускаются под землю и забывают о кипящей жизни городских улиц, оставленных позади, о брызжущих грязными фонтанами машинах, с гудением и шумным всплеском бросающихся шинами в глубокие лужи, и о возмущенных криках прохожих, которым не посчастливилось попасть под уныло моросящий осенний дождь, не говоря уже о выхлопных газах и выбросах ледяных брызг на тротуар. Они в забытом обществом месте. Здесь прохладно, здесь немного сыро и мрачно, как в погребе, а воздух насыщенный, горьковатый и в то же время пресный, как заплесневелый церковный хлеб. — …зуку, — неуверенно шепчет Тодороки, едва перекрывая вдумчивые звуки музыки за стенами холла с гардеробом и уборными, в котором они снимают верхнюю одежду. — М, ты что-то спрашивал? — охотно вглядывается в него друг с самым простым и открытым выражением. Он долго изучает Тодороки в тусклом освещении, на фоне стен цвета натуральной умбры и в потемневших глазах теплой искоркой проносится понимание — Шото некомфортно, о чем и свидетельствует его осторожный вопрос: — Почему это место? — Здесь хорошо, поверь, — успокаивает его друг одной интонацией голоса, в то время как его глаза напоминают некрупные маслины в разрезе, с чернеющей дырой вместо косточки-зрачка, которыми так брезгует Тодороки. — Спокойно… и живая музыка есть, — продолжает с кроткой улыбкой посвящать мужчину в мрачное таинство этого места его личный поэт Вергилий. Шото старается проникнуться заботой друга и его бережностью к чужим нервам, поэтому дальше не выражает никаких протестов и следует за ним в самую глубь воронки, которая порождает в душе тревожные, резонирующие щелчки, как от удара клавесов или сырой деревянной бочки в сумеречном тумане безлюдного переулка. Щелки то естественно спонтанные, то меткие, грамотно выверенные с определенным расчетом — навести таинственности и ужаса, сопроводить каждый шаг в мерно и глухо гомонящую темень подземного бара. «Бу-бу-бу-бу-бу», — собиралось вокруг в единый, противоречивый тон — ля бемоль минор, а лиц и даже людей не разглядеть — все притаились, каждый в своем мрачном закутке, словно тараканы или клопы, и вызывало изумление то, как официанты не сбивались с пути в длинных щупальцах вязких теней, и не путали столики, освещаемые лишь тусклым светом ламп под матовыми плафонами. Надуманная или даже внушаемая самому себе перкуссия сопровождала и медлительную чечётку по темной лакированной лестнице куда-то вверх. Там было не светлее, чем внизу, но когда молчаливый администратор проводил двух мужчин до заказанного места, оказалось, что свет можно сделать ярче по просьбе посетителей, но Мидория не спешил этим воспользоваться, а Шото просто боялся, как бы лампа не привлекла к ним бледных как поганки мотыльков с щекотливыми до предсмертных хрипов волосатыми усиками. Они чинно умостились за столом, поверхность которого обезображивал застывший масленый налет от кисейных волн искусственного тумана. На тонком жирноватом слое под бликом от лампы даже виднелись круговые царапины — свидетельство безуспешной попытки оттереть этот мерзкий осадок. Тодороки брезговал даже сидеть за этим столом, не то что прикасаться, а Изуку напротив, обратился невозмутимой статичной трапецией с основанием в заднице и только улыбнулся мрачному и немного встревоженному другу, чтобы его приободрить, но тот просто отвернулся, сосредоточенно делая вид, что его заинтересовало внутреннее убранство помещения и его контингент. Гетерохромные глаза скользили по длинной барной стойке, которую облепили, словно черная тля, маргинальные личности; за ней находилась стена, заполненная красивыми бутылками, томно переливающимися под лучами подсветки. Не менее подозрительный, чем сами посетители, бармен с заботой муравья обхаживал каждого из них, чтобы выцедить побольше выручки, а недалеко от стойки располагалась дверь с круглыми, светящимися жёлтым, окнами, очевидно, ведущая на кухню, из которой выбирались официанты с блюдами и за которой они же скрывались, относя пустые тарелки и бокалы. Гетерохромные глаза скользили по небольшой сцене прямо под широким балконом, который они с Изуку занимали вместе с другими посетителями, и ничего по сути не видели, как и уши не слышали фоновой блюзовой мелодии, доносившийся с неё, потому, что всё это время душу Тодороки, как загнанное животное, держала на вожжах вся эта кошмарная ситуация с бывшей семейной парой его друзей. — И часто ты сюда ходишь? — выдохнул мужчина, стараясь погасить проступающее порицание и осуждение в голосе, однако сам вопрос заставил Изуку насторожиться. Он нервно покашлял, забарахтался, отмахиваясь от нитей табачного дыма, посылаемого с соседнего столика, за котором сидела компания из двух женщин. Одна из них — брюнетка в закрытом бордовом платье, но с вырезом над крупными грудями, курила с длинного мундштука и не испытывала никаких угрызений совести за то, что топит их столик в клубах удушливых миазмов. — Только не обманывай меня, — предостерег Тодороки, ненамеренно одарив мужчину испытывающим взглядом, которого, порою, было достаточно, чтобы человек сдался, и который свидетельствовал о том, что часть правды ему уже известна. Шото и правда начал о многом догадываться — когда тебя окружают такие противоречивые и необъяснимые натуры, как… В общем, он был вынужден стать подозрительнее и умнее, был вынужден прибегнуть к профессиональным компетенциям, должен был мыслить как преступник, чтобы во всем разобраться. И теперь он точно мог заверить Изуку одним взглядом, что знает — они находились в подобном месте, потому что колючий друг последнего иной обстановки не жаловал. Это было очевидно, потому что Изуку был не из тех, кто любит зашиться в темном углу, как какой-то отшельник, и в каком-то смысле он был избалован лакшерными заведениями на головокружительной высоте и с видом на панораму города, в которых они с Очако, Иидой и самим Тодороки проводили время, когда собирались. Но сегодня онколог намеревался провести время прежде всего с Бакуго, и, судя по тому, как он прекрасно ориентировался в этой затхлой, уединенной пещере, он был здесь явно не в первый раз. «Как часто ты ходил сюда с ним, когда Очако ждала тебя дома?» — думал Тодороки, ненавидя самого себя за неуместное разочарование в друге. — Я многое не рассказывал тебе, это правда, — виновато улыбнулся Мидория, — но это не значит, что я тебе не доверяю, Шото. Просто… — просто ему было стыдно предстать перед друзьями в том виде, в котором он не стеснялся показаться перед Бакуго. — Я понимаю, ты не всё можешь разделить со мной или с кем-то из наших, — говорил Шото, при этом вспоминая слова Очако об эвтаназии, — у тебя с Бакуго больше общего, — заключил он, не подумав, что это может навести Изуку на мысли о некоторой ревности, однако тот опроверг опасения мужчины спокойствием удава. Вместо того, чтобы возразить и как всегда убедить друга в обратном, вместо искреннего «не говори так, Шото, с тобой у меня тоже много общего!», Изуку произнес что-то совершенно не вяжущееся с натурой, которую, как был уверен Шото, он знал. — Да, за столько лет общения я не мог не поддаться и стал таким же циничным мудаком, — не меняясь в лице, сказал его друг. — Я не это имел в виду, — Шото почти стало совестно за свою резкость и было совсем не по себе, потому что перед ним сидел будто другой человек. Пространство завертелось на глазах, будто опоры, на которых держался их балкон, кто-то ненамеренно расшатывал, и они вот-вот должны были упасть в яму, сбив собой небольшую музыкальную банду под гулкое уханье контрабаса и треск гнилой древесины. — Он меня не вынуждает… — отчужденно продолжал Мидория, будто и не слышал, что сказал Шото. — Я сам не против, — пожал он плечами. Не зная, что ответить, Тодороки огляделся по сторонам, будто искал помощи, и к его счастью, в этот момент к ним подошёл больно чопорный и прилизанный для такого заведения официант. Изуку вяло, но без колебаний сделал заказ, а вот Шото потребовалось гораздо больше времени, во-первых, для того чтобы принять как новую данность крепкий выбор друга, во-вторых, чтобы сделать свой. Терпеливый молодой человек выразил понимание одними глазами и так же незаметно растворился в мрачноватой атмосфере, как и появился до этого. — Почему его нет? — выдержав недолгую паузу, спросил Шото, будто до этого отсутствия третьего в их компании не замечал. Просто раньше необходимости в колючем демоне поблизости не имелось, но сейчас, когда мужчина чувствовал себя так неуверенно с Изуку, который превратился из привычного взрослого ребенка во что-то совершенно неузнаваемое, ему вновь был нужен этот сверлящий, как диковинная хирургическая дрель, взгляд алых глаз, под которым превращалось в стружку всё на свете. — Не знаю, — пожал плечами Изуку и слегка поехал локтем по столу, постепенно оседая корпусом над ним, — он смылся из больницы до того, как я успел его найти, — продолжал он и непринужденно улыбался, глядя в матовую от затверделого масла поверхность, — не удивлюсь, если он вообще не придет. Ублюдок, — в конце добавил мужчина, не тая ни в душе, ни в словах ни обиды, ни зла. Тусклые светильники окутывали их скромную компанию грязновато-янтарным облаком и создавали камерную атмосферу, в которой тени под глазами Деку приводили Шото к полному осознанию своей обреченности и беспомощности. Но тут вновь явился официант, увлекая мужчину из мрачного плена дум в другой, не менее тревожный. Он бесшумно поставил перед Изуку стакан с изумрудной настойкой, которую тот незамедлительно в себя опрокинул, и в этот момент Шото даже не обратил внимания на идеальный латте, заказанный им, несмотря на поздний час. — Хотите повторить? — мягко поинтересовался официант, забирая пустой стакан, на дне и краях которого теперь блестели крупицы сахара. — Когда пицца будет готова, если можно, — очень вежливо и скромно ответил Мидория, краснея на глазах и очень счастливой и воодушевленной улыбкой провожая исчезающего в местном колорите мужчину.

***

Бакуго всё ещё задерживался, по крайне мере, Шото старался убедить себя в этом, иначе пришлось бы признать свой полный провал и совсем растеряться в компании единственного Мидории, который со второй стопки начал источать снопы изумрудных искр из глаз и болтать что-то нечленораздельное, причем нельзя было точно сказать, было ли это следствием воздействия абсента или вся проблема заключалась в горячей сырной пицце, которую тот поглощал с диким аппетитом, шумно втягивая воздух ртом, чтобы избежать ожогов слизистой. — Гоподи, фскуфно щас умру, — жевал он со вкусом слова и тянул их со вздохами удовольствия и сливочным сыром, помимо прочего ерзая на месте из стороны в сторону, пританцовывая плечами и кивая головой в такт ненавязчивым блюзовым ритмам. Когда дошло до третьей стопки, Тодороки откровенно разнервничался и начал потеть не меньше, чем разогретый спиртом Мидория, но у того пока что был вполне вменяемый и осмысленный взгляд, пусть в нём и кружили изумрудные феи, которые вдохновенно сдували искристую пыль с наконечников волшебных палочек в виде пятипалых звёзд. — Шото, ешь, а то тебе ничего не останется, — предупреждал он, проглатывая уже третий кусок пиццы и не решаясь взять четвертый. — Спасибо. Я не голоден, — натянуто улыбнулся Тодороки. — Как знаешь, — не стал возражать Мидория, в котором алкоголь притупил чувство стыда и свойственного в трезвом состоянии беспокойства, — а я должен, иначе плохо будет, — будто оправдывался за свою прожорливость мужчина. — Как говорил один наш препод — печень причуды не лечат. «Зачем же тогда так пить?» — про себя возмутился Тодороки и вновь огляделся по сторонам в поисках своего спасения. О том, что при появлении Бакуго все может стать только хуже, он предпочитал не думать. «Какого черта я жду его?» — сердился мужчина, ко всему прочему воспроизводя в голове любимую отцовскую фразу о том, что нельзя полагаться на других, его же засевшем в подкорке басистым голосом. Но именно в тот момент, когда Тодороки вспомнил об этом, уже смирился со своей участью и набрался смелости, чтобы противостоять алкоголику, пусть и не знал каким образом, именно в этот момент Изуку как-то удивлённо выпучил глаза, устремлённые к барной стойке, и пьяно промямлил: — Каччан… Проследив за его взглядом, Шото стремительно обернулся, не тая своего беспокойства от Изуку, который в своем состоянии ничего подозрительного уже заметить не мог, и действительно обнаружил такой знакомый ванильный кактус в ламповом свечении кристальных стеллажей с алкоголем на любой вкус — Кацуки Бакуго собственной персоны стоял, опираясь локтем на стойку и даже не глядел в их сторону, о чём-то договариваясь с расторопным барменом. Его худые плечи будто прогибались под гнетом морщинистой кожи байкерской куртки, белую шею закрывал чёрный воротник рубашки, оставляя почти незаметную обнаженную полоску, перетекающую в игольчатый затылок. Шото не успел вовремя словить свой пробирающий взгляд, который так и сосредоточился на этой полоске, как вдруг голова мужчины пришла в движение и вот алый взгляд остро бил в упор, притупляясь лишь крупицей искреннего удивления, но оно так же быстро пропало, как и появилось, уступая место единственной и неповторимой инфернальной жестокости. Бакуго гибко и неторопливо увел плечо назад, обращаясь вполоборота к бармену, и что-то бросил ему, не отрывая взгляда от Шото, который не мог прервать этот зрительный контакт то ли из упрямства, то ли из страха потерять его навсегда. Он продолжал следить за Бакуго, томясь в ожидании, пока тот проследует к лестнице и лишь на минуту уступит в этом состязании, чтобы недовольно оценить взглядом ступеньки, а затем медленно подняться по ним, опираясь на трость. Необъяснимый трепетный восторг настиг Тодороки вместе с приближением обворожительного колючего демона, который смотрел свысока, но уже на его соседа — Изуку полулежал на столе, подперев голову кулаком и также надменно сверлил его взглядом из-под густых бровей. — Двинь задницу, сучара, — с низким наездом приказал блондин, демонстрируя, пожалуй, самый угнетающий и жестокий взгляд за всё то время, которое Шото провёл в знакомстве с ним. Бакуго смотрел на Изуку как на жалкую чернь, которая посмела занять его трон, но даже такого взора было недостаточно, чтобы пронять бесстрашного в своей нетрезвости врача. Последний, на изумление и потайную зависть Тодороки, всего на всего закатил глаза, как-то ехидно фыркая себе под нос, и лениво сдвинулся ближе к краю стола и, соответственно, балкона. — Привет, — приглушённо обозначил свое присутствие Шото, наблюдая, как осторожно его ночной кошмар располагается на диванчике и небрежно бросает трость куда-то под стол, а в ответ на приветствие долго и прямо смотрит на левую сторону его лица. — Двумордый, — наконец, нарушает тягучее молчание Бакуго, — зачем ты прячешь его? — вдруг спрашивает он, имея в виду ни что иное, как пятно от ожога вокруг глаза мужчины. — …он ужасен, — сконфуженно бормочет Шото, стряхивая непривычно тёмную чёлку на глаза, не сомневаясь, какой бордовой выглядит кожа в том месте в столь тусклом освещении. — Бред, — мгновенно отрезает блондин и вдруг тянется рукой под застывшим в предчувствии прикосновения взглядом Шото, невесомо убирает рваные пряди в сторону и без заминки на стеснение или обдумывание следующей фразы, произносит её с короткой усмешкой: — По-моему, очень красиво. Фантомное, пробирающее до мурашек тепло чужих пальцев на линии прикосновения, которую те проложили вплоть до самого уха, ни в какое сравнение не шло с разрушающей силой этих слов. С этого момента Шото находился в смятении. — Качча-ан, — с пьяным укором протянул Деку, отрывая беззастенчивую руку от чёлки мужчины, — что ты делаешь? — прошипел он, поучительно предостерегая: — Тодороки может неправильно понять. — Деку, — тут же переключился на того блондин, оставляя окаменевшего и в то же время полностью разбитого Тодороки без внимания, которого ему было и мало, и вместе с тем уже досталось слишком много. Никак не комментируя произошедшее, Бакуго начинает обыденно язвить с Мидорией, мелочно поддевает задрота замечаниями о жирной пицце, которая рано или поздно, по его словам, превратит фигуру Изуку в пышную булку. «Как у твоей мамочки», — добавляет он, коварно прищуриваясь, выслушивая ответные просьбы даже не вспоминать об этом сейчас, потому что Изуку так и не рассказал ей о своем разрыве с женой. — У неё и так сердце нездоровое, — кривил губы онколог, — не хватало ещё, чтобы из-за стресса всё усугубилось. — Ну сказать-то всё равно придется, — гнул свою линию Бакуго, лениво выбираясь из куртки и одним движением освобождая худощавую шею из плена пуговок на прямом воротнике. — Так, почему ты опоздал? — спешил переменить тему Мидория. — А мы что, договаривались на определенное время? — вскинул бровь Бакуго в немом «ты ещё попрекать меня вздумал? Скажи спасибо, что вообще пришёл» и с наигранной важностью продолжил: — Я был занят. Даже не представляешь, каким дерьмом. — И каким же? — выпрямился на глазах Мидория, тем самым выражая полную готовность слушать, однако его жестокий друг по своему обыкновению не торопился с ответом, задумчиво перебирая немного узловатыми, но изящными, пальцами по столу и прислушиваясь к тишине, которая вдруг наступила в результате ухода музыкантов на перерыв. — Не так быстро, — прогудел Бакуго, вновь обращая внимание на Шото и как-то придирчиво осматривая его. — Сегодня ко мне завалились копы, — начал он, все так же пронзая взглядом последнего, отчего создавалось впечатление, что говорит он именно с ним. — Что? С какой стати? — выпалил Изуку, приподнимаясь ещё больше со своего места и вытягивая шею, чтобы заглянуть рассказчику в лицо. — А вот тут самое интересное, — зловеще ухмыльнулся Бакуго, — но, боюсь, ты ничего не узнаешь, задрот, потому что мне пришлось пообещать не распространяться об этом, — пояснил он. — Какого чёрта? — выпучил на него глаза Изуку, — во что ты вляпался? Тебя подозревают? В ответ Бакуго снова перевёл многозначительный взгляд на Тодороки, а тому самому стало жутко любопытно (и жутко, и любопытно), хоть он и понимал, что если дело доходит до того, что информацию по нему нельзя разглашать — значит дело серьезное. — Подозревали, — утвердительно кивнул блондин, взирая на посуровевшего Тодороки уже с долей необъяснимой насмешки, — но у меня было железное алиби, так что… — Рассказывай, мы тебя не сдадим, — громко шепнул Мидория, одними глазами требуя у Шото поддержки. — Нет, это неправильно, — вопреки всем просьбам ответил тот, потому что считал принципы всех расследований полиции и героев незыблемыми, однако нашелся человек, который мог пошатнуть своим вмешательством что угодно — это был все тот же Кацуки Бакуго. — Очень зря, двумордый, — протянул он, продолжая довольно улыбаться под разочарованный вой Мидории, — потому что тебя это дело также касается, — как бы между прочим добавил он, отводя взгляд в ту сторону, где в этот момент возник официант с новой стопкой абсента для Изуку и стаканом, кто бы мог подумать, апельсинового фреша для Бакуго. Изуку с горьким видом опрокинул в себя обжигающее содержимое, а у Шото даже губы не дрогнули сказать «тебе уже хватит», потому что зерно сомнения, посеянное в душу колючим демоном, не давало сосредоточиться ни на чём, кроме странного дела, в котором оказался замешан последний. Не скрывая своего возмущения и замешательства, Шото следил за красивыми пальцами хирурга, которыми тот обхватывал полный стакан насыщенного сока с мякотью, невозмутимо потягивал из прозрачной трубочки и выражал насмешку одним клюквенным взглядом над любопытством и нетерпением, которое пробудили в бывшем герое его слова. Помимо прочего на Тодороки давило осознание, что Бакуго — врач, а последнее дело, в котором хоть и немного, но успел поучаствовать мужчина, было об убийце врачей. Дело, которое до сих пор оставалось нераскрытым… — Ну так что, Шо-то? — дразняще переспрашивал Бакуго, выпуская трубочку изо рта и слишком двусмысленно облизывая губы. — Хочешь узнать кое-что интересное? Изуку, который до этого немного обиженно глотал пиццу, теперь снова встрепенулся, но его снова постигло разочарование. — Нет, — дал твердый ответ Тодороки, ругая себя в душе за сомнения и колебания, а в голове прокручивая одну и ту же мысль: «Полиция и герои скоро разберутся с этим, нужно им доверять». — Как ты можешь говорить «нет», когда даже не знаешь, о чём я скажу? — ухмыльнулся Кацуки. — А впрочем, неважно, ведь согласие о неразглашении я не подписывал, значит… — Качча-ан! Ну за что ты так со мной, говори, ублюдок! — моментально взвился Мидория и тут же рухнул обратно — оказалось, что его уже шатает, впрочем взгляд продолжал быть осмысленным, а речь внятной. — Ха, дай-ка угадаю, это была четвёртая? — ухмыльнулся Бакуго, наслаждаясь то ли раздражением, сквозившим от Тодороки, то ли возмущением Мидории, то ли своей маленькой победой в игре на скорость захвата всеобщего внимания. В этом Бакуго был действительно хорош, ведь, как бы Шото не сердился на него за каверзную провокацию и неугомонную жажду чужих негативных реакций, он всё ещё с трепетным удовольствием ловил глазами каждое изменение в мимике на этом жутковатом кроличьем лице, охотно впитывал ушами виляющие, как хвост змеи, интонации и взрывы согласных с его уст, вместе с низким резонирующим эхом гортанных хрипов, бессознательно надеясь, что колючий доктор продолжит таким своеобразным образом уговаривать его, чтобы в итоге он мог сдаться и позволить, наконец, открыть правду, которую так хотел узнать сам. Из этого обреченного состояния Шото вывел громкий возглас Мидории, который просил друга не переключаться и не менять тему, что привлекло нежелательное внимание с соседних столиков — Изуку, тебе уже хватит, — заключил Тодороки. — Ха-а? — возмущённо зыркнул на него Бакуго, одним взглядом требуя «захлопнуться», — пусть пьёт, только тихо, — обратился он уже к пьянице, — иначе я ничего не скажу, усёк? При таком раскладе Деку пришлось умерить свой пыл, но только не Шото, который уже устал позволять творить ублюдку, что вздумается. — Ты что, не видишь в каком он состоянии? — прошипел он, осаждая Бакуго гневным взглядом. — Ой-ой-ой, — дразняще междометил тот, покачивая головой, словно ребенок, у которого не нашлось убедительных аргументов в споре с угрюмым, но правильным взрослым, — подумаешь, выпил немного, ты его недооцениваешь! Да, Деку? — Определенно, — с извиняющейся улыбкой промямлил тот и добавил, стараясь выглядеть серьёзно: — Шото, не переживай, я знаю свой предел. «Чёрт тебя возьми, Изуку», — негодовал в душе последний. Он и так чувствовал себя пустым местом, а после этих слов окончательно в этом убедился. «Да делайте, что хотите», — выразительно мотнул головой в сторону сцены мужчина, мельком замечая одного из музыкантов — необычного парня с головой ворона, который на пробу производил нехитрые басовые риффы в ожидании остальных участников группы. — Они сегодня без солиста, — скучающе заметил Бакуго, призывая Шото назад своим скребущим душу голосом в пучину жуткой, иррациональной и грязной действительности, от которой тот и без этого не мог отдалиться. — Каччан, ты будешь говорить или нет? — продолжал донимать Изуку. — Я же и так говорю. — Ты понял, о чем я! — Хм, — не сдавался так просто Бакуго, — Мидория-сан, — вкрадчиво произнёс он, псевдоневинным выражением на лице заставляя и его, и Тодороки ожидать худшего, а несвойственным обращением приводя обоих в замешательство, которое не прошло, пока, хитро не скосив глаза на онколога, демон в человечьей шкуре не спросил: — Кто твой лучший друг? — и оба мужчины не поняли, что это очередная провокация. «И не надоело ему?» — мысленно закатил глаза Тодороки, затрудняясь сказать, кому из них это должно было наскучить больше. Очевидно, ему самому, потому что грязная игра будто только началась с этого вопроса, и мужчине пришлось набраться терпения, ведь жаловаться он не собирался. — Хм, — на манер собеседника хмыкнул Мидория и заставил Шото пожалеть о своём последнем умозаключении — ему стало интересно, как ответит друг, а тот в это время выпрямлялся, мужая на глазах и будто набираясь циничного сволочизма от своего бесстыдного собеседника. — Бакуго-сан, — обратился он с фальшивой лояльностью в интонации, — я бы послал тебя нахуй, но твоё сучье поведение намекает мне, что ты там недавно был. В этот момент у Шото отпала челюсть настолько, что он перестал ощущать кофейное послевкусие от выпитого латте на языке. Удивить Тодороки Шото было крайне сложно, но даже он не смог остаться невозмутимым после такого, а вот Бакуго и бровью не повёл, оставаясь непроницаемым самим собой. Глаза в глаза эти двое сверлили друг друга не менее двух секунд, пока Изуку не слил, пьяно хихикнув куда-то в стол и покраснев до ушей. — Посмотрите какой довольный, хвост распушил, — продолжал смущать мужчину насмешливым взглядом сверху-вниз и обратно Бакуго. — Не будь ты так озабочен моей сексуальной жизнью, глядишь, своя бы появилась, — рассуждал он, ни капли не задетый и вальяжны. — Н-ну, да ладно, раз уж смог прочесть меня — получишь сухарик. Шото был раздосадован, Шото был взвинчен и угнетён. И неизвестно, что заставляло его задыхаться от горечи и отвращения больше: то, что Изуку охотно включался в такие грязные, такие мерзкие беседы, а Бакуго подобное только поощрял, или то, что этот ублюдок знал, как сильно Мидория привязан к нему, настолько, что даже готов пожертвовать своей личной жизнью, и только насмехался и критиковал в ответ, вместо того чтобы оставить его, наконец, в покое. Вокруг Бакуго всё искажалось и портилось, всё мало-мальски живое корчилось и погибало, сама его мягкая, неаполитанско-телесная наружность покрывалась скверной чёрной магмой изнутри метафорического Везувия, которым Бакуго без сомнения был на самом деле. Шото портился сам, по ту сторону своей сознательности ухватываясь за стебли чего-то кремово-возвышенного, которые жалили ядом противной ревности. У Бакуго кто-то был. «Но почему тогда?..» — недоумевал Шото, вспоминая момент в парке у озоново-сизого озера, колючие алые глаза, аккуратные, тонкие пальцы на своем голом и незащищенном затылке и кусачий поцелуй со вкусом цитруса и подлинной воли. — Помнишь Сакомото? — вернул его в реальность голос Бакуго. Голос, который хотелось слушать, но при этом раз и навсегда забыть того, кому он принадлежит. — Да, хороший врач, — отвечал Изуку, без особых усилий собравшись и сосредоточив плавающий взгляд в одной точке — Бакуго, который его бессовестно перебивал: — Тот ещё ублюдок. То есть, был тем ещё ублюдком. Сегодня нашли его труп. «Неужели?» — получив подтверждение своих опасений, тем не менее удивился Тодороки. — Что… — напугано промямлил Изуку и выпучил весело блестящие глаза. — Каччан, неужели ты его убил? — отшутился он, тщетно пытаясь принять эту новость. — Да, и съел его печень с тушеными бобами и под хорошее кьянти, — не жалея сил на убедительный тон и растягивая паузы с выражением сдержанного безумия и страсти маньяка, ответил Бакуго. — Это цитата из «Молчания ягнят», — испортил представление Мидория. — Зануда, опять подловил, — прошипел на него недавний притворщик, а затем, как полагается, наградил терпеливого и сверхвнимательного несмотря на нетрезвое состояние слушателя долгожданным рассказом. Оказалось, что упомянутый доктор приходил к Бакуго на консультацию за двое суток до убийства. — Неоперабельная херня в мозгу, я его послал. Этот маньяк ему, считай, одолжение сделал, — неохотно делился блондин, изредка поглядывая на Тодороки, который от возбуждения незаметно сцепил пальцами колено нетерпеливо дергающейся под столом ноги. — И это все? — со смесью разочарования и надежды на продолжение допытывал Изуку. — Не-а, — ухмыльнулся Кацуки, игнорируя официанта, который внезапно возник из тени и поставил бокал мартини с оливкой прямо перед ним. И только тогда светлые брови почти незаметно дёрнулись в немом вопросе. — Простите за беспокойство, — уважительно склонился молодой человек, пропуская мимо себя недоуменные взгляды мужчин, — вас угощают, — добавил он, обращаясь к Бакуго. — Передай этому ничтожеству, что я не принимаю подачек от лиц, которых в глаза не видел, — без заминки отчеканил тот и демонстративно отодвинул напиток на край стола. Официант понимающе кивнул, но мартини оставил, растворяясь в тяжёлом мраке. Вместе с ним пропала и скованность, воцарившаяся между собравшимися, но все, кроме Бакуго, оставались озадаченными. Деку таращился на него, открыв рот в немом «э», но чудовищным усилием воли не произнес ни слова, оставляя в приоритете историю об убийстве Сакомото. Что касается Шото, то он настолько запутался во всём, что начал подозревать за этим маленьким происшествием просто очередную выходку колючего демона, который так превосходно умел и любил морочить всем головы. Сам же Бакуго невозмутимо прокашлялся: — Так на чём мы там остановились? — начал он скорее ради того, чтобы вернуть своих слушателей к прежней теме. — Ах да-а, консультация была предлогом, чтобы обсудить другого пациента. — Ну и что? — отвлекшийся на странный жест инкогнито, Изуку медленно вникал в суть. — Думаешь этот пациент мог убить его? — Это ты не у меня должен спрашивать, — развел руками блондин и вдруг удивительно мягко улыбнулся, откидываясь на спинку дивана с бокалом все того же фреша. — А у кого? — еле связал Мидория. — Хм, ну, а кто твой второй лучший друг? — наклонил голову Бакуго, даже не взглянув на Тодороки, который моментально напрягся, осознав свою подставу — теперь Изуку виновато, но всё ещё с жутким любопытством смотрел прямо на него.

***

— Значит, — спустя некоторое время заключал Мидория, — он приходит на прием и, если его что-то не устраивает, просто усыпляет врача, а потом заметает за собой следы через системы? Шото лишь пожал плечами, потому что мотивы или причины убийства до сих пор оставались в рамках недоказуемых теорий, а вот Бакуго был иного мнения. — Не просто что-то, — выпустив трубочку изо рта, поправил он, — а диагноз. Сакомото не смог или не успел разобраться, что с пациентом, вот и поплатился, — надменно и без капли жалости изрёк он, расплываясь в самодовольной усмешке. Он говорил так, как если бы его догадка была неоспоримой истиной. Тодороки давно понял для себя, что с Бакуго нельзя быть предвзятым, но то, как омерзительно, как порочно и как гнусно тот себя вёл, вызывало в мужчине лишь острое отторжение, усиленное в несколько раз этой густой, пачкающей душу атмосферой. — Тебе совсем его не жаль? — сделал напрасную попытку Шото, сцепляя пальцы на коленной чашечке до побеления костяшек, впрочем, оно того стоило, потому что усмешка на лице Бакуго поблекла, а светлые брови резко свелись у переносицы. — А чем жалость поможет найти ответ? — без заминки обожгло Шото резко похолодевшим низким расщеплением звуков, которое издавало тщедушное горло колючего монстра. — Поиском ответов занимаются полиция и герои, — с нажимом на каждое слово парировал Тодороки, игнорируя совсем уже никакого Деку, который одними помутневшими глазами в обрамлении тяжёлых век просил его по-хорошему остановиться. — Ошибаешься, двумордый, — с особенно низким рокотом в голосе ответил Бакуго, намеренно твёрже и отчётливее выговаривая букву «р», отчего до сей поры безобидное прозвище впервые задело Шото. — Этот идиот пришёл ко мне за диагнозом — и я его поставил, — продолжал Бакуго, — но раз ублюдок мёртв — значит, я ошибся, — заключил он особенно яростно и отвёл, наконец, убийственный взгляд от гетерохромных глаз. — Какой диагноз, Каччан? — поспешил встрять в их диалог Изуку, дабы не случилось ничего худого. Бакуго прищурился, переключаясь на него, и коротко бросил: — Рак, — а затем вновь припал губами к трубочке, пока Изуку понятливо кивал, впрочем, было больше похоже, что он просто пьяно мотает головой, будто пытается не заснуть прямо в сидячем положении, а Шото судорожно выдыхал, путаясь в своих мыслях и впечатлениях. Только с появлением официанта собравшиеся вспомнили о том, где находятся. Перед Изуку вновь очутилась стопка абсента, которую тот долго буравил задумчивым взглядом, перед тем как отточенным за много лет движением опрокинуть. В это время Бакуго потянулся за своей курткой и достал из кармана пузырек с таблетками. Внезапно за столом воцарилось молчание, которое сильнее угнетало на фоне тишины, образовавшейся в баре из-за того, что музыканты снова устроили перерыв. На секунду его нарушили щелчок и копошение, с которыми блондин открывал пузырек и двумя пальцами извлекал из него одну белую и продолговатую таблетку. Затем он без всякого стеснения отправил её в рот, слегка закидывая шею и глотая всухую. Под светлой кожей будто прокатился клубок и быстро пропал, преодолев пологий костный выступ, но в глазах Тодороки это движение прошло как в замедленной съёмке, которая прервалась, стоило ему заметить на периферии зрения крупные огни в полной темноте, напоминавшие жёлтые глаза. Плотная тень, словно от птицы высотой с человека, по мере приближения к свету будто таяла, являя за собой того самого музыканта с головой ворона, который играл на бас-гитаре. На свету от мутных плафонов темная тень, загораживающая его фигуру, совсем пропала, а тем временем парень остановился у их столика, привлекая внимание компании, и прямо обратился к Бакуго. — Я Токоями, — представился траурно-мрачный музыкант. — Ты сказал, что хочешь видеть меня, я не мог подойти. — Бакуго, — коротко ответил блондин, быстро сообразив, что к чему, и с непринуждённым видом пододвинул к себе мартини, зажав тонкую ножку у основания не менее утонченными пальцами. — А я Мидория, — вклинился Деку, качнувшись в сторону незнакомца и чуть не сбив со стола салфетницу и приборы непослушной рукой, которую он так спешил протянуть, чтобы её в ответ пожали. Бакуго гаденько усмехнулся с его неловкости, отодвигая с греха подальше пустой бокал из-под сока и до сих пор нетронутый мартини, а затем снова обернулся к Токоями, который не успел ничего ответить на такой порыв дружелюбия от опьяневшего в край мужчины. — Сядь, — приказал Бакуго, кивнув на единственное свободное место рядом с Тодороки. Последнему пришлось отодвинуться к перегородке, за которой открывался вид на пропасть с пустой сценой в самой её глубине. Своё имя он предпочёл не сообщать, тем более что, как выяснилось, музыканта никто, кроме Бакуго, не интересовал. Он без возражений присел напротив блондина, и вблизи Шото краем глаза смог оценить, какими гладкими, иссиня-чёрными перьями была покрыта его птичья голова, а крупный клюв глянцево бликовал под тусклым свечением ламп. — Мне интересно, — беззаботно начал Бакуго, но с вызывающей усмешкой на устах, — как с тобой сосаться? Токоями, по всей видимости, нисколько не задел столь бесстыдный выпад, хотя по его нечеловеческому лицу мало что можно было сказать, а вот вполне человеческое тело не выдавало никаких намеков на смущенность или озадаченность, что нельзя было сказать о прочих свидетелях столь странной ситуации. Изуку вновь залился краской и попытался хлопнуть ладонью по губам бесстыдника, а Тодороки наблюдал за всем этим представлением с равными долями скепсиса и разочарования. И этого мерзкого, желчного и язвительного монстра он видел во снах как чистое, невинное и податливое существо? Ранее все пакости, все грехи и принесённые оскорбления с обидами терпеливо сносились и прощались мужчиной, но с этого момента он пообещал себе не забывать, каким аморальным чудовищем при всей пользе, всей сообразительности и медицинском профессионализме являлся Бакуго. От него уже тошнило. Тошнило от всей затхлой, пропитанной табачным дымом и запахом полыни действительности, пьяного и грязного, как свинья, Изуку, но прежде всего — от бессильного что-либо изменить самого себя. — Я тебя не клеил, — тем временем отвечал Токоями на редкость мягким, велюровым голосом. — А что тогда тебе от меня надо? — круговыми движениями плашмя лежащей ладони вращал бокал с мартини Бакуго, зажимая прозрачную ножку между средним и безымянным пальцами. Ещё совсем недавно его кроличья морда выражала одержимость прогнившей насквозь геенной, но стоило Токоями попасть в зону видимости клюквенных глаз, как они засветились озорством, а тяжёлая, тлетворная аура сменилась приторной накалённостью. В голове Шото все смешалось, стоило почувствовать это дурманящее поле вокруг колючего демона. До боли противная какофония мыслей и чувств заставляла голову гудеть и клониться куда-то в пол, как будто если не смотреть на Бакуго, то и не расслышишь фраз, рожденных в бездонной полости его грудной клетки. На деле же он почти не слышал, что говорил Токоями, но и не хотел, чтобы он ушёл. Шото предпочёл бы уйти сам. — Я видел тебя здесь не так давно. Ты забрался на сцену без разрешения… — говорил Токоями, непроизвольно издавая клювом щелчки, нарушающие плавность его речи. — Каччан, как ты мог… — выдавил Изуку, уже не пытаясь приподняться со стола, на котором лежал, выгнув спину дугой. Он устало нахмурился, потому что последняя фраза стоила ему немалых сил и самоконтроля. — Н-ну и? — не обращая внимания на пьяный лепет друга, отрывисто произнес Кацуки. — Что с того, что я был на вашей сцене? Я ничего там не испортил. — Я просто услышал, как ты играл. — И что дальше? — Сыграем вместе? — внезапно предложил Токоями и добавил, без труда предугадывая следующий вопрос: — Сейчас. Очевидно Токоями очень угодил Бакуго своим предложением, ибо в тот же миг светлые скулы на кроличьем лице приподнялись, а тонкие губы поджались в стремлении задержать и не выдать самодовольную ухмылку. Бакуго наклонился корпусом над столом, приближаясь к Токоями на столько, на сколько это было возможно, и ехидно изрёк тому прямо в лицо: — Ты не просто клеишь, ты соблазняешь, птицеголовый, — а после коротко мотнул головой в сторону лестницы, которая вела на нижний уровень. — Каччан, ты оставишь нас? — буркнул Мидория куда-то в локоть, на котором удобно устроил свою голову. — Ненадолго, задрот, — обещал тот, выбираясь из-за столика и следуя за Токоями уже без трости. — Вот всегда так, — пожаловался Изуку, переворачивая голову и устраиваясь на левой руке, чтобы видеть сцену, на которой уже собрались остальные участники группы. Шото в ответ промолчал, мысленно делая выводы о непроглядно тёмной натуре Бакуго. Он вёл себя слишком независимо несмотря на то, что у него был кто-то, с кем, по словам Изуку, тот недавно провел ночь. Из этого следовало лишь одно — Бакуго удачно использовал других, что только укрепляло его самоуверенность и колкость. Бакуго не хотел сочувствовать, не хотел любить, а стоило Шото оглянуться назад и вспомнить всё, что он знал об этом человеке, как можно было понять, что он даже не умел ни любить, ни сочувствовать или просто предпочёл забыть. Янтарный свет на сцене под ногами стал ярче, когда Бакуго и Токоями поднялись на неё. Другие музыканты никак не возражали против появления чужака в их составе, а наоборот, будто возбудились. Поразительное умение Бакуго заключалось ещё и в том, что он мог вести себя как свой в любой обстановке и компании, но при этом оставался самим собой. Он совсем не нервничал и быстро освоился, оказавшись в центре внимания всего бара, и продолжал рисоваться перед птицеголовым басистом, пока тот по причине вызывающего бездействия колючего демона был вынужден самостоятельно накинуть пояс гитары через шею на его плечо. Софиты снова потускнели, а весь зал словно обратился тишиной перед бурей. Раздались первые психоделические переливы с органным звучанием, которые будто ленивыми и заплетающимся пальцами извлекал из синтезатора клавишник. Следом вступили настораживающе отрывистые и распутные щипки по толстым струнам, а два такта спустя к ним присоединились утяжеленные, раздражающие уши скребущим звучанием риффы второй гитары. Последовательно зал тонул в мистической мелодии на стыке с плотной тяжестью и лёгкой эфемерностью, пока её не разразило агрессивно низким, вибрирующим голосом, который так дополнял мотив и при этом выделялся на его фоне, и так же мрачно контрастировал со смыслом первых фраз.

В райском саду, крошка В райском саду, детка

Бакуго не выделывался и не выражал телом ничего лишнего, но естественные сухие хрипы в его голосе и намеренное, пошлое придыхание под конец фраз максимально развязно и органично вливались в гипнотическую медлительность всего инструментального сопровождения. Слова и звучание этого голоса искушали взять колючего демона за руку и пойти следом по прекрасному райскому саду, о котором так заманчиво им пелось. Однако нежно цветущие кущи и сени древ так и остались в песне, а реальность рисовала совершенно другой райский сад, в котором под водопадом из едкой, чёрной сажи и перьев вырастала заострённая фигура коварного и алчного до чужой агонии демона. Крылья тёмной тени Токоями расправлялись за его спиной, а моральный закон падал ниц.

***

Когда Бакуго вернулся к столику, Изуку благополучно уснул, а некий обескровленный Шото отрешенно вращал по-прежнему полный бокал мартини, как это ранее делал сам блондин. — Поднимай этого неудачника, — небрежным кивком указал он на пьяного в хлам онколога, — я вызову такси. «Наконец-то», — подумал Шото, но ожидаемого облегчения не наступило, потому что призраки этого вечера так просто не отвяжутся, как бы далеко он не убежал от этого места. Некогда сильный мужчина теперь не без усилий приподнял спящую тушу, которая ещё смела что-то протестующе бурчать. В это время Бакуго подобрал трость, валяющуюся на полу, а когда Шото с Изуку на плече выбрался из-за стола, беззастенчиво выудил из чужого кармана бумажник и положил на стол пару купюр, придавив их ножкой от бокала с мартини. — Пошли, — не оглядываясь на мужчин, увлекал он за собой и совсем не торопился возвращать бумажник на место. Они долго спускались по лестнице, так как перебравший Изуку теперь едва перебирал ногами. В гардеробной его ещё и пришлось одевать как ребенка, так что, когда компания наконец выбралась наружу, Шото уже не верил, что эти чудо и блажь свежего воздуха случились с ним. А вот Бакуго был не очень рад осенней прохладе, вжимая узкую шею в плечи. На его счастье такси уже ждало их у входа и, не тратя ни секунды на конституирование новой реальности, он подошёл к машине, любезно отворяя заднюю дверь, для того чтобы Шото без лишней суеты мог сгрузить Мидорию на сиденье. Бакуго сел на переднее, озвучивая водителю адрес. Шото хотел возмутиться, так как по названию улицы понял, что они едут на край города, но, блять, он ещё удивлялся поступкам этой сволочи, для которой личное удобство было в приоритете? — Почему ты живёшь так далеко от центра? — глухо поинтересовался Тодороки. — Хочу виллу с бассейном, решил сэкономить, — колко ответил Бакуго. Шото сразу понял, что это ложь, поэтому больше ничего не спрашивал. Полная тишина и спокойствие в салоне обременяли его. Хотелось, чтобы хоть водитель его нарушил, но тот просто следил за дорогой и ничего не говорил. — Останови-ка здесь, — спустя некоторое время потребовал пассажир с переднего, тем самым отвлекая Шото от мрачных, беспорядочных мыслей, нить которых он, слава богу, быстро терял. Машина припарковалась у высокого здания с разными вывесками, но мужчина без труда понял по плюсу, горящему красными диодами, что Бакуго хотел зайти в круглосуточную аптеку. После того как блондин вернулся, такси снова двинулось в путь по сырому, ночному городу. Изуку сладко похрапывал в запотевшее стекло, Шото также клонило в сон, ведь на часах уже был одиннадцатый час. Они всё ехали в полном безмолвии, как вдруг Бакуго зашевелился, вынимая бумажник Мидории из кармана. В этот момент водитель остановил такси у довольно чистого и ухоженного домика, и такими были, на удивление, все дома в этих захолустных ебенях. — Выходи, — неожиданно приказал Бакуго, отдавая шофёру деньги. — Зачем? — не понял Шото. — Узнаешь зачем, выходи. Но мужчина предсказуемо остался на своем месте, взволновано посмотрел по сторонам в поисках какого-то ответа или подсказки, а тем временем блондин с улицы подошёл к задней дверце, на которую налегал Изуку, и так резко открыл её, что тот чуть не вывалился из машины прямо на тротуар. — Что ты делаешь? — выпалил Тодороки, обхватывая друга руками вокруг корпуса. — Я сказал, выходи, — твердо и невозмутимо потребовал Бакуго и смерил мужчину презрительным взглядом. — Иначе что? — возражал Тодороки, игнорируя водителя такси, который в это момент прокашлялся, намекая на то, что пора бы ему либо свалить из тачки, либо сообщить адрес. Тодороки осознавал себя как никогда зажатым и невольным, оттого острое желание порвать цепи, которыми Бакуго сковывал всё его существо, завладело им и призвало к сопротивлению. Он точно не будет делать всё, что угодно этой чёрной душе. Хватит! Бакуго посмотрел на него с притворной жалостью, а затем наклонился, опираясь ладонью на крышу авто, и вкрадчивым полушёпотом пригрозил: — Иначе я сейчас один зайду к его мамочке и выложу всё, что ублюдок от неё скрывает. После этого Тодороки Шото понял, что нет смысла бороться — цепи сковывали его намертво. Всё указывало на то, что Бакуго любит и прекрасно умеет манипулировать людьми. Этот чудовищный план созрел у него спонтанно, как только на глаза попался Шото за одним столиком с Мидорией. Бакуго с чистой совестью позволил Изуку напиться в хлам, зная, что третий лишний поможет беспрепятственно приволочь его к порогу матери. Осознание накрыло Тодороки волной липких водорослей. Он стал необходимым соучастником Бакуго, как только пересёкся с ним взглядом в тот самый момент, когда последний ещё заказывал у барной стойки свой блядский апельсиновый фреш. — Знаешь, из тебя бы вышел опасный злодей, — холодно чеканил бывший герой, когда компания поднималась на лифте к нужному этажу. — Тоже мне ещё, новость! — хохотнул Бакуго. Ему подобное говорили всю жизнь, и только единицы считали иначе. Ставни лифта разъехались в стороны, а спустя минуту компания уже стояла рядом с нужной дверью и ожидала, пока мама Изуку откроет. Для Шото это время казалось несоразмерным с тем океаном вины и переживаний, который бушевал в его душе. Впервые он встретил Инко Мидорию на свадьбе Изуку с Очако, и с тех самых пор у него сложилось мнение, что она — скромная и эмоциональная женщина, которую очень просто растрогать или задеть. Поэтому сейчас Шото ужасно хотелось провалиться сквозь землю и утащить Бакуго за собой, лишь бы уберечь Инко от встречи с этим кошмаром. Бакуго, напротив, терял терпение и уже собирался открыть квартиру ключами Изуку — мало ли, вдруг с его матерью что-то случилось. Но как раз в тот момент, когда его рука потянулась, чтобы снова позвонить в дверь, та робко приоткрылась, а на пороге показалась тучная женщина с распущенными зелёными волосами до плеч и большими то ли от природы, то ли от изумления глазами. — Кацуки? — прошептала она, отворяя дверь пошире, и тут её неподготовленному взору открылась живописная картина с её сыном в центре золотого сечения, который висел на Тодороки, как ленивец на дереве. — О боже! — захлебнулась воздухом Инко, а её и без того крупные глаза округлились и выразили такую панику и волнение, что казалось, она вот-вот рухнет на пол. — Мамка, не паникуй, — предупреждая пронзительный вопль, скомандовал Бакуго, — он просто пьян, полный абсанс, с кем не бывает? — пренебрежительно добавил он и следом потребовал: — Ты лучше дорогу дай, Тодороки его в спальню отнесет. — Простите за поздний визит, Мидория-сан, — поклонился последний, пытаясь компенсировать своим соболезнующим и виноватым видом жестокое и наплевательское отношение блондина. Инко взглянула на него в ответ, как будто только что заметила или как будто вообще видела впервые. Она бессознательно отошла в сторону с целью пропустить мужчин внутрь, хотя больше было похоже, что женщина хотела спрятаться от всей этой ситуации. — О боже, о боже, — шокировано лепетала она всю дорогу, пока Бакуго показывал, куда тащить бессознательное тело. Шото помнил, что Инко осталась жить там, куда они с Изуку переехали из Мусутафу, но в этой квартире он был впервые. Комнаты в ней были тесные, а по коридорчикам нельзя было пройти сразу втроём, потому Бакуго шёл первый, за ним сразу Шото с едва волочащим ноги Изуку, а уже за ними семенила хозяйка, которая так и не пришла в себя. Они оказались в комнате, заклеенной от пола до потолка плакатами со Всемогущим, шторами со Всемогущим, одеялом, подушками, боже, да тут всё было с мерчем выдающегося героя. — Побудь тут с ним, я с ней разберусь, — шепнул Бакуго у самого уха Тодороки, а у того по спине и шее побежали мурашки то ли от чужого, щекочущего дыхания, то ли от близости с этим ужасным человеком. — Мамаша, иди на кухню, поговорить надо, — направил он женщину, мягко разворачивая её за плечо и толкая в спину. — Давай-давай, шуруй. Шото ничего не оставалось, кроме как снять с Мидории верхнюю одежду и уложить в постель, которая, к счастью, была застелена. «Изуку, надеюсь, ты…» — думал он, стягивая с мужчины туфли и штаны с ремнём. А что мог сделать Изуку? Бакуго вертел им, как хотел, не считаясь с желаниями и чувствами другого. Точно так же колючий урод действовал, когда Мидория съехал к нему от Очако, чтобы избавиться от нежелательного сожителя, и Шото, с одной стороны, был благодарен, но чёрт возьми, он мог и потерпеть, пока Изуку сам всё не расскажет. Зачем все эти насильственные меры? «И правда, зачем ему?..» — думал Тодороки, пытаясь понять, какие на этот раз мотивы у «злодея». Если раньше он просто пытался избавиться от «отвратительной, зелёной плесени» в своём доме, то сейчас… Шото, призывая всевозможные кары на свою голову, тихонько прокрался через небольшой зал в коридорчик, ведущий на кухню, и прислушался, потому что чувствовал, что если не разгадает замысел Бакуго, то облажается как герой. Первое время из кухни доносились только слабые всхлипы и шёпот: — Я знала, что что-то не так, я знала. Но постепенно, как по волшебству, Инко успокаивалась под шорохи целлофана и хруст фольги. — Это дашь ему утром, — говорил Бакуго, — примет и будет как новенький. Шото не смог удержаться и выглянул из своего укрытия, чтобы узнать, о чём речь. И он не ошибся, предположив, что Бакуго говорил о таблетках, за которыми целенаправленно зашёл в аптеку по пути в это место. — А это тебе от нервишек, прими одну сейчас, — с этими словами доктор выдавил одну таблетку из пластинки и положил её на доверчиво протянутую ладонь Инко. Женщина отправила лекарство в рот и запила водой из стакана, который уже заранее ждал своего часа на столике с аляповатой скатертью. — Что у них с Очако стряслось? Кацуки… — тревожно окликнула она, ожидая ответа, который Бакуго не собирался дать. — Сама у него спросишь утром. Он будет врать про работу, но завтра до обеда у него пациентов нет… Инко неуверенно кивнула и утерла вновь набежавшие слёзы, а потом тускло произнесла, уходя в себя: — Он… Совсем как Хисаши… — Ой-ой-ой, — подразнил её Бакуго, неодобрительно качая головой, — какой ещё Хисаши, ну ёб… — оборвал он себя и уверенно продолжил: — Он на тебя больше похож, такой же нытик! До этого Инко ещё пыталась сдерживать эмоции, но тут она улыбнулась сквозь слёзы и бросилась мужчине на шею, тоненько и надрывно шепча ему в плечо: — А ты как Мицу… Тодороки стало не по себе от этой сцены, и он ушел назад в комнату Изуку, где его и просили сидеть, а тем временем Бакуго мельком прошёлся взглядом по коридору и таинственно ухмыльнулся.

***

Они покинули тесную квартирку как только Инко успокоилась, а наступило это очень быстро, поскольку Бакуго накачал её какими-то лёгкими антидепрессантами или что-то вроде того. — Думаешь, если напичкаешь человека таблетками, он забудет о плохом? — хмурился Шото, пока они спускались на лифте. — Я не думаю, двумордый, я это знаю. — Ну да, судя по тому, сколько ты глотаешь, жизнь у тебя самая беззаботная. Бакуго ухмыльнулся, иронично сложив брови домиком, и ничего не ответил, выходя из лифта. Черная трость мерно покачивалась в его руке, пока он шёл чуть ли не вприпрыжку, кожаная куртка сидела на хрупких плечах идеально, а воротничок рубашки всё ещё обнажал светлую линию шеи, которая переходила в колючий ванильный ёжик. Шото прекрасно видел всё это, но больше не мог любоваться, понимая, что скрывается за этой приятной наружностью. — Ты хоть знаешь, в какой день и почему Очако изменила ему? — спрашивал он, когда они выбрались во двор. На улице в это время было тихо и темно, только шум от шоссе и терракотовый свет фонарей напоминали о том, что они всё ещё в цивилизации. — Давай, удиви меня, — отвечал Бакуго, совершенно не задетый ледяным тоном Тодороки, под непробиваемой коркой которого скрывалось столько невысказанных слов и чувств. — Она ждала Изуку на прошлое рождество. Не хочешь рассказать, где он был и чем занимался, что даже на утро не вернулся? Вид Бакуго после этих слов заставил Тодороки пожалеть о сказанном. Алый взгляд направился в никуда, в бездонное «вне пространства и времени», и ничто смотрело на Тодороки из его пустых и недвижимых глаз, пока бледные уста медленно натягивались в бессмысленной улыбке. — Ладно, ничего не говори… — предпочел сделать шаг назад мужчина и вынул телефон из кармана, чтобы вызвать такси. Надеяться ему было не на что и вовсе не стоило, судя по лицу блондина, которое было как у живого мертвеца в тот момент. Хотелось поскорее выбросить его из головы, но внезапный ехидный голосок заставил мужчину вновь взглянуть в лицо, которое ничуть не изменилось. — Ты же не это хочешь знать, а то, почему задрот так носится за мной, — с лёгкостью железной бабочки угадал Бакуго и снова натянул эту жуткую улыбку. — А ты… будто расскажешь? — сглотнул Тодороки, сомневаясь в душе, стоит ли ему и правда «это» знать? — Считай это большим одолжением. И Бакуго рассказал ему не самую красивую и не самую счастливую историю о мальчике, который мечтал стать героем, но не имел причуды и был слаб физически. У этого мальчика был сверстник, с которым они были вместе с рождения, вместе играли и вместе грезили стать героями. Другой паренёк тоже был не силён, но как только проявилась его причуда — яркая, взрывная, мощная — он тут же понял, что его мечта обязательно сбудется. Все вокруг восхищались им, говорили, что он обязательно достигнет невероятных высот, а беспричудный малявка кричал громче всех и верил сильнее всех. Но по вечерам в своей комнате он плакал, снова и снова пересматривая видео о своём кумире, который за пару минут спасал сотни людей. Никто не говорил ему, что он сможет так же, а родная мать не хотела обманывать ребёнка, поэтому в один из таких вечеров на коленях молила простить её непонятно за что. А потом успокоилась, перевела дыхание и рассказала сыну, кем был его отец. Хисаши Мидория закончил медицинский с отличием и мог устроиться в лучшую больницу, если бы только захотел. Но вместо этого, он отправился лечить людей в странах третьего мира, где не было тех средств и того оборудования, которыми баловали медиков в тех самых лучших больницах. Не было даже чистой воды, не то что лекарств и других необходимых средств. Но Хисаши не сдавался. Он возвращался в Японию только затем, чтобы привлечь разных спонсоров и привезти препараты нуждающимся, а их все равно не хватало. Тем не менее он спасал людей тысячами, пока не подхватил редкий вирус и не скончался. Маленький Изуку растерялся, когда услышал всё это, но больше не плакал и не жалел, что не сможет стать таким же выдающимся героем, как Всемогущий. Спустя годы, будучи подростком, он уже со смехом вспоминал свои детские мечты, но продолжал искренне верить — то, что для него недостижимо, обязательно достигнет его друг. И потом Изуку смирился окончательно, зная, что всё равно сможет спасать людей, будучи врачом. Однако все то светлое и прекрасное, что витало вместе с ним всю среднюю школу, обратилось пустотой, когда стало известно, что его друг умер как будущий герой, в которого он так неистово верил. Банальная авария надолго стёрла с лица Изуку улыбку, а мечта, которая не прошла проверку на прочность, породила страх, увидеть друга-врача в метафорическом гробу. — Это логичная версия, но она не объясняет, почему Очако осталась одна, — выслушав всё в немом сожалении, возразил Тодороки. — Думаешь, для Изуку ты важнее, чем она? — спросил он, наблюдая за тростью блондина, которую тот вращал, медленно перебирая пальцами. — Это версия всё объясняет, — леденящим душу голосом и всё так же ехидненько отвечал Бакуго, — и не будь ты таким зацикленным на мне, то понял бы, что между истеричной женой и, — он театрально задумался, — к примеру, маленькой, умирающей девочкой с лейкемией, которой надо провести сложнейшую операцию, чтобы она прожила хотя бы ещё год, выбор очевиден. — Если бы круглолицая заболела, задрот прибежал бы к ней одним из первых, — уверенно добавил колючий упырь, — ты это и по своему опыту знаешь. Тодороки, конечно, знал, но оставить всё как есть и полностью согласиться со всем ему мешала наивная вера в лучшее. — Он же любил её, — надтреснуто произнес мужчина, поражённо склоняя голову. — Любовь, — закатил глаза Бакуго и ни с того ни с сего подошёл ближе к Шото, настолько, что краем потупленных в нерешительности глаз тот видел эту абсурдную улыбку и слишком отчётливо слышал вибрирующий тон с томным придыханием на кончиках фраз. — …она как лошадь, на который ты скачешь сперва галопом, во всю прыть, а потом все тише и тише, — гнул свою линию Бакуго ехидно запугивающим тоном. — Смотришь, а лошадка-то уже вся в мыле, задыхается, хрипит и наконец падает. А дальше ты уже тянешь за собой дохлую клячу, пока не найдется храбрости её пристрелить. — Да нет, нахер, никакой вечной любви! — хохотнул он спустя долгую паузу, в течение которой Шото утопал в гнетущем молчании и безнадёге. — Он заслуживает счастья, — предпринял последнюю попытку мужчина, но всё было тщетно. — Ты тоже. Ну и? Где твое счастье? — упивался своей маленькой, но безраздельной победой Бакуго.

— Ты такой же неудачник, как и он, в том, что поставил любовь к делу выше прочего.

***

Когда они забрались в такси, на часах уже было двенадцать. И куда только время утекло? Бакуго, на удивление, сообщил водителю адрес Тодороки, а на вопрос «почему так?» беззаботно пояснил, что к его дому ближе. — Ты просто не хочешь, чтобы я знал, где ты живёшь, — глухо заключил Шото. — Думай, что хочешь, двумордый, я спать, — лениво ответил Кацуки и, действительно, расстегнув куртку и устроившись поудобнее, быстро задремал. Он казался спокойным и мягким. Больше не было того ужаса и яростной мятежности — зло уснуло, и внезапно колючий демон обратился безобидным и чистым ангелом. Его тело расслабилось и легко мотало на поворотах, потому вскоре такой же задремавший Шото немало удивился, разбуженный давлением на плечо и шею, которое создавала чужая голова. Жёсткие ванильные пряди остроконечными кончиками щекотали нос, от них веяло сигаретным дымом, который прочно въелся ещё в баре. Но Тодороки продолжал дышать этой горечью и перематывать в голове воспоминания о вечере. Именно так он понял, что кое-что осталось не прояснённым. — Бакуго, — робко позвал он и повёл плечом вверх. — Чего тебе? — ответил тот сонно и даже не попытался отстраниться. — Откуда ты узнал, что дело об убийце врачей связано со мной? — прошептал Шото достаточно тихо, чтобы таксист не услышал, но достаточно отчётливо, чтобы кое-кто в непозволительной близости всё понял. — Один из копов упомянул твоего папашу в разговоре по мобиле, значит, он интересуется этим делом, — хрипло пояснил Бакуго и не без издёвки добавил: — Думал, ты знаешь. — Нет, не знал, — признался Шото, больше самому себе, нежели язвительному плуту. Энджи уже год как не спешил вникать в дела полиции и героев. Ещё раньше он ушёл в отставку, занялся здоровьем и нашел себе пару полезных хобби, чтобы не сидеть без дела. Потому сейчас его участие вызывало если не подозрения, то как минимум вопросы. — М-м, геройские секретики… — тем временем протянул Бакуго, будто прочитав мысли Тодороки, но не услышав больше ни слова в ответ, снова отключился.