Колючий алый

Что, если в один прекрасный день или вечер демон украдёт твоё самое одинокое одиночество и скажет тебе: «Жизнь, которой ты сейчас живёшь, будет повторяться снова и снова бесчисленное множество раз; в ней не будет ничего нового, каждая боль и каждая радость, каждая мысль и каждый вздох, всё невыразимо малое и великое в твоей жизни будет возвращаться к тебе, в том же порядке и в той же последовательности — даже этот паук и этот лунный свет, пробивающийся сквозь деревья, и даже этот момент и я сам…» Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»

Пробуждение не приносит никакой радости, когда распахиваешь глаза, как от кошмара, и попадаешь в другой — наяву. Просторная комната в традиционном стиле по́лнится зернистым воздухом, будто сквозь потолочные балки просеивается серая пейна*. За окнами пустота, но стоит вглядеться в неё, как в плотной дымке угадываются знакомые очертания сада, живой изгороди и высоких деревьев. Шото ещё с секунду оглядывается и, наконец, принимает тот факт, что попал домой… Здесь темно и прохладно, а мебель пропитана тонкими намеками на запах сандалового дерева и пихты. На дворе, по ощущениям, предрассветные сумерки, не должно быть никаких звуков, но спокойствие нарушает вкрадчивый щелчок, как от удара клавесов, и мужчина рывком поднимается с футона на этот звук. Щелчки повторяются, следуют за ним по коридору, как по безлюдному переулку с укромным заугольем, в котором кто-то явно притаился и намеренно ударил в сырую деревянную бочку. Сбивчивая перкуссия преследует его, то учащаясь, в надежде взять количеством, наобум, то меняет тактику, садистски точно пощипывает струны первобытных инстинктов и вдруг обрывается. Он стоит у двери в комнату для гостей, которая всегда пустовала в этом доме с тех пор, как мама уехала. Но в этот раз там кто-то есть. И этот кто-то выдал себя тем, что старался неслышно играть на сямисэне, который никто не настраивал и не ремонтировал, сколько Шото себя знал. Он с мягким шорохом сдвигает дверь и бесцеремонно входит, чтобы посмотреть, кто же этот безнадёжный любитель. Глаза давно привыкли к темноте, но лучше бы это было не так. Лучше бы он изучал взглядом татами под ногами или пышную герань, чем того, кто примял под собой пухлый пуф у слепого окна. Спиной к Шото сидел колючий демон в традиционном чёрном кимоно. Оно закрывало собой все тело, красиво ниспадая подолом до самого пола, и лишь воротничок немного не доходил до игольчатого затылка, оставляя одну единственную линию обнаженной кожи. Светлое, матовое оби́ шириной под тридцать сантиметров туго обхватывало его талию. Так тонко, что в голову не осмеливались закрасться подозрения, почему на мужчине повязан женский пояс. На чайном столике рядом с ним остывала крошечная пиала с чёрным чаем и тлели, словно прах, благовония в медной курительнице, пуская по ветру из приоткрытого окна витиеватые дымчатые языки. Он же продолжал редко дергать струны голыми пальцами и задумчиво вслушивался в их заунывное звучание. Тодороки невольно дернулся в порыве покинуть это место, пока на него не обратили внимания, но стоило обернуться лицом к бумажной дверце, как душа похолодела. Она была закрыта, хоть мужчина её и не трогал, когда вошёл. Единственный путь отступления был отрезан, и новый расстроенный «тинь» самой тонкой струны будто оплакивал судьбу мужчины. — Двумордый, — послышался вкрадчивый голосок. Шото медленно обернулся и забыл, как дышать, — за секунду его промедления демон избавился от сямисэна и пересел на пуфе, не издав при этом ни единого шороха. Это можно было объяснить только самой настоящей мистикой, и потому Шото легче было поверить в собственную глухоту и нарушения восприятия времени, чем в то, что незваный гость просто левитировал, чтобы повернуться лицом к нему. — Подойди, — поманила к себе расслабленная кисть. Вызывающая улыбка на тонких устах так и сочилась мёдом, но в то же время это была сладость до того сладкая, что становилось горько. Она не предвещала ничего хорошего. Но Шото был безнадёжен, как глупый кролик, которого заворожил танец горностая*. Шото двигался, как в трансе — сознательно отдавал себя в лапы хитрого зверя, прекрасно зная о его дурных намерениях… — Ближе, — шептал блондин, испытующе поглядывая на него со своего невысокого уровня, но впечатление было такое, как будто именно он смотрел свысока. Как говорится в той пословице — «в ночи все кошки серы», но удивительным образом Шото видел человека перед собой во всех красках. Тон его кожи напоминал песчаные неаполитанские камни в золотой час, в глазах же плескалось молодое гранатовое вино из кувшина самого Диониса. Не хватало только тени оливковых деревьев и липких хмельных лиан вокруг его бёдер и в светлых, как сама безмятежность, но колючих и вздыбленных, как сама дикость, волосах. И когда всё это успело стать таким близким и доступным взору? Когда видение стало таким ценным, что отвернуться от него было бы вершиной глупости? Может быть, этого не произошло бы, не будь демон так доволен собой, что рассмеялся над слабостью Шото, которая ему безмерно льстила. Может, этого бы не случилось, не обнажись его шея и чистая кожа в разрезе ворота кимоно, не закинь он голову при смехе, который крупно сотрясал его грудь и плечи. — Хочешь узнать кое-что интересное? — отсмеявшись, сказал он, соблазнительно изогнувшись. Оттого между их лицами осталось каких-то тридцать сантиметров и тридцать секунд немой паники, в течение которой Тодороки тщетно стремился примириться с главным обманом его настоящей жизни — обманом чужой натуры. Он видел невооружённым глазом, как если бы тело демона было стройным готическим собором, его противоречие. Всеми башнями он стремился к свету, но чем выше взмывали конусы и остроконечные пирамидки, подобные чёрным копьям, тем активнее вылезали наружу когтистые и рычащие горгульи. Светлая неаполитанская телесность выворачивалась наизнанку, являя боль, разочарование, злобу и все то, что должно было портить его, но не могло. — Я и так знаю, — прошептал Шото, смело заглянув в алые глаза — он чувствовал, что демон собирался причинить ему боль, но против человека, который привык к его колкостям и уловкам, это было бессмысленно. — Прекрасно, значит, ты не удивишься тому, что я покажу, — сладко пропел блондин, трогаясь с места. Шото и правда не удивился, когда в один миг они перенеслись в пространстве и оказались на деревянной веранде. Снаружи все по-прежнему застилал густой туман, скрывая очертания живой изгороди и деревьев, но ближе к ним, на дорожке, выложенной немного заросшей плиткой, отчётливо виднелся серебристый автомобиль с открытым багажником. Всё было так, как и помнил Тодороки. Вот сейчас должен подойти отец с чемоданом и парой сумок. Он закинет их в багажник и напоследок оглянется прямо на маленького Шото, которому не разрешали выходить на улицу в такую рань, но он не собирался подчиняться. На отца он смотрел с ненавистью и угрозой, по одной щеке ребенка текли дорожки горьких и злых слез, на другой же стороне слезы впитывались в белую марлю плотной повязки. Энджи ничего не сказал, лишь мягко захлопнул багажник и направился к водительскому сиденью. В этот момент лавина отчаяния обрушилась на Шото, потому что хоть он и не мог видеть за тонированным стеклом автомобиля, кто сидит на заднем сидении, но знал, что там его мама, и она уезжает, даже ничего не сказав ему на прощание. — И зачем ты показываешь это? — обратился мужчина к демону, который все ещё стоял рядом и отрешённо улыбался. — Я ничего не показываю, — перевел тот взгляд на Тодороки, невинно похлопав глазами, — ты сам выбрал, что увидеть, — добавил он и снова рассмеялся, закинув голову. — Не хочешь, чтобы это повторилось? Но оно повторяется снова и снова и будет повторяться вечно. Дом, работа, дом; счастье, разочарование, боль и так по кругу до конца твоих дней. Не скучно? — А что я могу изменить? — отправил свой риторический вопрос в пустоту Шото и на этом сон закончился. Он проснулся в поту, тяжело дыша и бродя встревоженным взглядом по комнате. К счастью, интерьер принадлежал его собственной квартире, и он был здесь один. Правда, все образы и слова из сна не могли отпустить его и холодили душу до того, что, схватив телефон с прикроватной тумбы, мужчина, не глядя на время, смахнул блокировку и трясущимися пальцами невпопад набрал номер матери. Пошли медленные гудки — один, два, три, — и вот в трубке раздался всё ещё мягкий, но беспокойный голос Рей. — Шото? Что-то случилось, дорогой? Мужчина почувствовал довлеющий ком в горле и зажмурился, наконец, проглатывая его. — Привет, мам, — упавшим голосом пробормотал он, — извини если разбудил. — Ничего страшного, у тебя все хорошо? — зашептала женщина, одним голосом укрывая свое пусть и взрослое, но по тону речи явно чем-то встревоженное чадо мантией материнской любви, которой хотела уберечь его от всякого зла. — Все нормально, я просто… — запнулся мужчина, перебирая в голове веские поводы для звонка, которые могли бы успокоить и его, и мать. И даже здесь вездесущий демон Бакуго позаботился об этом, ещё в тот вечер напев ему на ухо о секретах Энджи. — …просто хотел предупредить заранее, — ненавидя себя за беспрекословное подчинение колючему кукловоду, выдавил Тодороки, — я зайду сегодня после больницы. Часам к четырём. Отец будет дома? — Конечно, приходи, мы будем тебе рады, — уже с улыбкой в голосе ответила Рей, а спустя ещё пару невнятных реплик от сына пожелала ему хорошего дня. После этого Шото надеялся, что день и правда выдастся хорошим, однако это могло произойти только с одним условием — он должен выбросить из головы тягостный смысл ночного видения. И он смог, окунувшись в рутину жизни, которую так воспевал во сне его мучитель. Безусловно, однообразие и так внезапно обретенное одиночество не радовали Шото. Полностью оправившись после операции, Тодороки теперь точно мог жить один и тем самым потерял право на чье бы то ни было присутствие и заботу, а просто так он не мог позволить себе требовать подобного даже от семьи. Он ведь так хотел снова обрести самостоятельность. И даже Изуку, который сам нуждался в поддержке, теперь будто поменялся с Шото местами и с того самого вечера остался в доме матери. Пришлось признать, какого бы мнения отныне не придерживался мужчина о своем друге, что без него было пусто на душе и тоскливо. Что касается Бакуго, то он уже давно пользовался привилегией занимать прочное первое место в перечне тягостных забот Тодороки. С удивительной лёгкостью грубый доктор открывал разномастные глаза на проблемы, которые заключались в нём самом, бросал беспомощного и слабого котенка в воду, с усмешкой наблюдая, как же он выберется из этой западни. Не говоря уже о том, что, возможно, все причиненные неудобства и принесенные горести спускались Бакуго с рук, потому что желание видеть его пересиливало здравый смысл. Шото бессознательно искал встречи с ним, и любое дело, хотя бы с натяжкой имеющее отношение к Бакуго, превращалось в удобный повод. Как и сегодняшний поход в больницу. Выдавливая горошину зубной пасты на щётку, Шото поглядывал на себя в зеркало и толком ничего не видел, ведь его голову занимали мысли далеко не только о приеме у психотерапевта, который был назначен на послеобеденное время. Мужчина надеялся каким-то образом пересечься с Бакуго в больнице. Можно было подумать, что они и так встречаются с завидной частотой, будучи едва ли знакомыми людьми, но этого было мало… Шото было необходимо видеть Бакуго чаще, хотя сказать, что тот был нужен ему как воздух, значило бы солгать, потому что этим воздухом становилось очень трудно дышать, стоило провести в его поле пару секунд. Он содержал в себе множество токсинов и вредных примесей, привыкание к которым давалось с трудом, но без этого воздуха было ещё хуже… Пути назад даже не мелькало на горизонте, а испытания, подстроенные колким извергом, казалось, только начинались, но Шото собирался справиться со всем, сам не понимая, ради чего. Итак, ровно к одиннадцати часам Тодороки оказался в холле знакомой практически до мелочей больницы. Сеанс с доктором Шинсо у него был назначен на двенадцать, однако Шото пришел на час раньше, потому что, помимо прочего, собирался встретиться с Изуку, и обеденное время только к этому располагало. В холле больнице как всегда было людно и шумно. Медбрат Киришима улыбался со стойки ресепшен во все тридцать два острых резца, с другой стороны сестра Джиро консультировала женщину преклонных лет с абсолютно бесстрастным видом. Однако с прошлого посещения Тодороки в больнице произошли некоторые изменения. К примеру, число охранников в просторном зале увеличилось, что, скорей всего, было связано с предупреждением полиции. Они больше не могли скрывать информацию об опасности, которая могла постигнуть, по сути, любую из больниц в этом районе, а может, и во всем городе. Из незримых изменений, о которых Шото узнал лично от Йоараши, в больницах должна была пройти установка новой системы безопасности, которая более тщательно контролировала взломы и фиксировала всевозможные проникновения. Эти меры были проведены во всех больницах города ещё неделю назад, однако они привели как к положительным последствиям — подозрительных проникновений в системы больниц не было зафиксировано, так и имели существенный недостаток — отсутствие этих самых проникновений говорило о том, что убийца врачей залёг на дно… — Так если он чем-то болен, может, состояние не позволяет продолжать свою деятельность? — пожимал плечами Инаса, руководствуясь информацией, которую следователи получили от Бакуго. Как бы то ни было, Шото чувствовал себя спокойнее, оценивая форму и вооружение охранников. Один из них стоял у входа в больницу и даже попросил Шото снять маску, когда тот прошёл стеклянные двери, другой прохаживался у коридора в приёмное отделение, последний же скромно сидел на стуле с мягкой спинкой в конце холла у лифтов. Наверное, стоило отдать должное главврачу за то, что не экономил средств на охрану и подготовил больницу так, будто злодеи вот-вот собирались взять её штурмом. Однако, вспоминая о докторе Айзаве, Тодороки не очень торопился выражать признательность. Быть может, он просто завидовал и хотел занять его место, место того, кто заботиться и защищает Изуку вместе с доктором Бакуго. Это бывший герой ещё мог признать, про себя качая головой и кривясь от презрения к собственной немощности, но то, что, быть может, он просто ревновал конкретного человека к этому доктору, для него было слишком безумной мыслью, даже после всех образов, в которых Бакуго появлялся в его снах. Из сообщений в мессенджере Шото узнал, что Изуку уже в больничном кафетерии и сразу направился туда. Это было достаточно уютное местечко, со светлым дизайном и желтыми люстрами, напоминающими пропеллеры, которые висели над кучей столиков. За одним из таким столиков он и обнаружил Мидорию. Тот, несмотря на то что было немало свободных мест, занял чуть ли не последнее в конце помещения, как будто стремился уйти подальше от общества. Вот уж скрытный таракашка… Шото едва улыбнулся, завидев его, и написал в мессенджер, чтобы тот тоже обратил на него внимание. Как только сообщение было прочитано, онколог и правда повернулся, рассеянно замотал головой, ища свою цель, и, наконец, нашел мужчину стоящим в очереди. Спустя какое-то время Шото уже сидел за столиком с чашкой кофе и спрашивал друга о его делах. — Это все, что ты будешь есть? — вместо того, чтобы ответить на вопрос, отметил скудный выбор мужчины онколог. В отличие от Шото, его поднос был заполнен тарелками с салатом, блинчиками, чашкой супа и прозрачным бокалом то ли с морсом, то ли с чаем. — Я поел дома перед выходом, так что — да, — улыбнулся гетерохром. — Ну ладно, — вздохнул Изуку, — мои дела… — опять вздохнул он, только более натужно, — ох, ну в целом неплохо. Как далее убедился Шото, под «неплохо» Изуку подразумевал сущий ад, который творился в его жизни. С Очако они почти не разговаривали и соответственно даже не обсуждали развод. Последняя вся была на нервах, и единственное, о чём они договорились, — это отложить решение проблемы до того, как пройдет первый триместр. Что касается Инко, то она чувствовала себя хорошо, принимая препарат, который выписал Бакуго, но… — Она постоянно порывается поговорить, то с Очако, то со мной. Надеется, что ещё можно что-то спасти, — простонал Мидория. — Господи, — прикрыл он лицо руками и шепотом добавил, как будто боялся озвучить эту мысль вовсе: — Я даже съехать от неё сейчас не могу. Деку чувствовал себя заложником всей ситуации, он не мог сбежать, не мог оставить все как есть, но и сделать что-то было невероятно сложно. По крайней мере, он уже не мог сделать хуже. — А… — начал было Шото, но тут же спохватился. Казалось, ещё хоть слово — и Деку рассыплется. — Что? — поглядел тот сквозь пальцы. — Да, ничего. Мне жаль. На самом деле, Тодороки хотел спросить о родителях Очако, но это он мог узнать и от неё самой. Правда, подумав с минуту, Шото посчитал, что не следует вообще лезть во все это… Ещё его интересовало, как Изуку поступил с виновником, раздувшим проблему до уровня трагедии, однако вопрос испарился сам собой с появлением Бакуго, который неспеша надвигался, подобно тёмному предзнаменованию, в их сторону. Изуку не придал значения застывшему на месте Тодороки и продолжал что-то бубнить о том, что «и на работе не всё так гладко», но собеседник на него даже не смотрел, хоть и продолжал внимательно слушать. Перед его глазами был только Бакуго в форменном костюме хирурга. Бледно-зелёная блуза с рукавами до локтя и v-образным воротом свободно сидела на нем, как и штаны, но даже при этом можно было спокойно сделать вывод, что мужчина довольно худ. Одной рукой тот держал поднос, другой опирался на трость и его осанка заметно кривилась при ходьбе. Нежно-ванильные колючки торчали в разные стороны, но даже при всех этих уникальных отличиях, которые давно врезались в подкорку Тодороки, в этот момент доктор Бакуго казался для него совершенно неузнаваемым. Последний остановился буквально за спиной Изуку и намеренно громко стукнул подносом об глянцевую поверхность стола. Шото машинально кивнул в знак приветствия, но вся его неловкая любезность оказалась на уровне того плафона на люстре-пропеллере, до которого Бакуго не было дела. Он назойливо палил взглядом Мидорию, который, даже не глядя на него, без труда понял, кто встрял в их компанию. Ну кому ещё была свойственна такая бесцеремонность и фарс? — Шото, — дергано улыбнувшись, позвал Мидория, — давай пересядем. Не дожидаясь ответа, он привстал из-за стола, бережно поправляя полы халата и взял свой поднос. Тодороки с секунду удивлённо наблюдал за этими действиями, после перевел вопросительный взгляд на Бакуго. Тот закатил глаза. «Что происходит между ними?» — только и успел мысленно задаться вопросом Шото, пока спешно приподнимался и кланялся, то ли извиняясь, то ли прощаясь и получая в ответ издевательский «хрум» — хирург звонко откусил свежую морковинку. Вот так последний и очутился за соседним столиком, но вдали от Деку, а Шото только оставалось мужественно держаться рядом с, как выяснилось, обиженным другом и часто оборачиваться на блондина, который подвинулся на самый край своего столика, ближе к Изуку, и назло ему продолжал так же шумно жевать морковь. Онколог поджимал губы и воротился, не смея продолжать свой монолог. В принципе, он и так уже успел рассказать всё, что было у него на душе, поэтому со вздохом переключился на Шото. — Не обращай внимания, я с ним не разговариваю, — объяснил Изуку и насупился в тарелку с «цезарем», — ну, а как твои дела? От быстрой смены тем у Шото уже кружилась голова. Его дела? Да прекрасны его дела, по сравнению с тем, что творилось с его окружением. Об этом и сказал разноволосый, вызывая скромный смешок у собеседника. — Ты ещё посещаешь сеансы с доктором Шинсо? Я думал, ты уже смог побороть свои комплексы, — немного озадачился Изуку. В каком-то смысле он был прав. Шото сейчас была не обязательна психотерапия, он прекрасно мог без неё обойтись, но в то же время не мог, как бы парадоксально это ни звучало. Всё дело было в том, что помимо принятия себя как слабого, беспомощного бывшего героя у него появилось достаточно других проблем, с решением которых он предпочитал обращаться за помощью чуткого Шинсо. Возможно, предыдущие сеансы дали свои плоды, и теперь Шото не стыдился делегировать свои проблемы другому, а для доктора с сиреневыми волосами выслушивать его и давать рекомендации было не трудно. Более того, это была его работа. И потом, Тодороки не мог себе представить, что произойдет, если он лишится этих редких визитов в больницу, в которой он мог столкнуться с одним колючим доктором, как раз сидящим почти напротив него в этот момент. Бакуго не просто сидел, но внаглую подслушивал разговор двух друзей и даже не утруждал себя сделать вид, что занят своими делами. Он прилежно сложил руки на столе и даже наклонился корпусом вперёд, всем своим видом выражая наигранную заинтересованность с чрезмерной любознательностью. Помимо этого, вредный доктор хрустел морковкой именно в те моменты, когда либо Изуку, либо Шото говорили, с целью их перебить. Конкретно Шото было очень трудно игнорировать это, и он не выдержал. — Почему ты не говоришь с Бакуго? — прошептал он, наклонившись к уху онколога. Трудно пересчитать, сколько раз уже Шото задумывался, почему Изуку терпит к себе такое скверное отношение. И как ему вообще хватает терпения? Но видимо, даже терпение Мидории было не вечным, однако вместо того, чтобы порадоваться за друга, что он наконец выразил протест, вместо того, чтобы всплеснуть руками и воскликнуть «наконец-то Изуку, иди обниму!», Шото был растерян, а на уме осталась всего одна мысль: «Как так, Изуку не говорит с Бакуго? Они что, больше не друзья?». — Ну знаешь, — громче и чётче, чем нужно, ответил онколог, откидываясь на спинку стула и невзначай скашивая взгляд на блондина, — просто я устал терпеть его выходки. Бакуго, услышав его ответ, снова театрально закатил глаза. — И потом, — продолжал Мидория, — я в праве уйти от него, если захочу. И, надеюсь, он, будучи умным взрослым человеком, примет мою волю. Всё, с меня хватит. Учитывая то, какой стала жизнь Мидории после разрыва с Очако, можно было понять, что его довел вовсе не Бакуго, скорее, он стал последней каплей, или Шото хотелось так думать, потому что ему казалось, Изуку повёл себя так необъективно радикально только из-за того, что ему сейчас было очень трудно, но не говорить с другом неделю… Неделю! Тодороки сглотнул и перевел некий жалостливый взгляд на блондина, а тот самодовольно улыбался! И как только он мог продолжать паясничать в такой ситуации? Однако Шото ещё не знал, что это только начало, потому что следом Бакуго медленно встал. Можно было подумать, что он-таки оставил Изуку в покое, но вместо того чтобы уйти подальше, хирург направился за другой, соседний с компанией столик. Тот был уже занят, там сидел какой-то незнакомый Шото хирург с темными волосами и повязкой вокруг лба. — Йосецу, — в виде приветствия позвал того блондин. Причем, сделал он это так же громко и чётко, чтобы Изуку услышал. — Бакуго, — скорее с вопросительной интонацией ответил хирург, подозрительно скашивая взгляд в сторону Мидории. — Не смотри туда, — небрежно отмахнулся незваный компаньон и нагло расположился напротив Йосецу. — Что тебе надо? Зачем ты подсел? Я вообще-то люблю сидеть один, и я не гей! — затараторил тот, бегая глазами по лицу Бакуго, который при этом хитро и как-то злоумышленно улыбнулся. Изначально этот Йосецу производил впечатление закрытого, неразговорчивого и какого-то мрачного человека, однако все в больнице знали, что стоит ему заволноваться, как тот почему-то начинает говорить без умолку. Прекрасно помня об этой особенности, Бакуго предпочел возразить коллеге на последнем слове: — Не хочешь секса — так я не настаиваю! — беззаботно развёл он руками, но после его улыбка стала ещё шире, а прищур хитрее, когда так же чётко послышалось продолжение: — Сходим куда-нибудь после работы? У бедняги отвисла челюсть, а из полураскрытого рта вырывалась только смесь возмущённых гласных. Вечная привычка тараторить в стрессовых ситуациях здесь уже не имела места, ведь Йосецу был настолько застан врасплох, что не мог связать и слова. — Что? Неужели ты хочешь отчитать меня за то, что я бестактен и резок, м? — предположил Бакуго, прищурившись. — Может, тебе не нравится мое поведение? Осуждаешь, а? — продолжал допрашивать он. — Так и хочется научить непросвещённого меня правильному тону и умению ценить личное, не так ли? — Да! — ни секунды не сомневаясь, выпалил Йосецу. — Хм-м, а ты мне нравишься, — протянул Бакуго, крайне быстро и томно заморгав. — Кого же ты мне напоминаешь? Кого же?.. Не имело смысла уточнять, какого именно человека так фальшиво старался вспомнить хирург, ведь Изуку сидел буквально за столиком напротив и всё слышал. Он злился. Эта смешная, эта мелочная и просто детская месть тем не менее задела его. Он коротко цыкнул и дёргано качнул головой, не желая дальше воспринимать, что происходит вокруг, а Шото и не обижался, что его друг так внезапно замолчал и будто отгородился даже от него, ведь всё внимание мужчины снова забрал доктор Бакуго. И тогда Тодороки понял, как же давно не испытывал надёжности и уверенности, прежде окутывавших, словно шерстяным клетчатым одеялом, его рассудок. В какой же он был безопасности и даже не ведал об этом, работая в агентстве, борясь со злодеями и разбираясь с отчётами, лишенный тревог за семью и друзей, лишенный сомнений. Как вдруг мягкая клетчатая ткань до невозможности затвердела, стала холодной, прямой и черно-белой, а игрок напротив начал беспощадно пожирать его самые важные, точёные фигуры, при этом жертвуя лишь пешками. Поначалу Шото сердился, напряжённо думал, как же перехитрить, как же победить соперника? Но сейчас, когда снятым с клетки оказался ферзь, он уже не чувствовал ничего, кроме пугающего отсутствия даже небольшого раздражения. Шото остался в одиночестве, тонко размазанным по шахматной доске, как маленький кусочек масла по слишком большому ломтю хлеба, и уже не стремился отыграться.

***

В кабинете у доктора Шинсо было мрачно из-за опущенных штор-плиссе. Сиреневые волосы врача казались почти фиолетовыми, а извечно тёмные нижние веки ещё больше бросались в глаза, но вопреки этому он не выглядел жутко, даже наоборот, было в Шинсо что-то располагающее и тонизирующее. Шото легко мог бы подружиться с этим человеком, жаль, пока что более близкие отношения с ним не складывались. — Ну как вы, Шото? — заняв своё место в глубоком кресле за столом у дальней стены, задал привычный вопрос Шинсо и этим самым загнал мужчину в ментальный тупик. — Вижу, вас что-то беспокоит, расположитесь поудобнее и начните с чего-нибудь наиболее явного, — предложил доктор, оценив состояние своего подопечного. Тодороки выглядел уставшим. Он понурил плечи в своём кресле, повесил голову и уставился взглядом, может, на свои сплетенные холодные пальцы, а может, и мимо них. Казалось, если не смотреть на вещи перед собой, то будет проще заглянуть в себя, только это совсем не так. И вновь вся надежда была на доктора Шинсо, однако тот не мог применить свой талант, не услышав хотя бы слова от пациента. — Может, начнёте с того, как прошла неделя? — с доброй насмешкой предложил последний. Возможно, это было не похоже на него, но Шинсо любил и мог иногда позволить себе подколоть или посмеяться с удручённого и поникшего вида пациента. Эти непрофессиональные отступления особенно нравились Тодороки, к тому же, он и сам признавал своё «горе» смешным. — Нет, — поморщился Шото, вместо этого прокрутив в голове начало сегодняшнего дня, — кажется, я знаю, с чего начать. Вот так он и пересказал доктору свой сон, но не уточняя личность демона, который явился в нём. Вроде бы и беспочвенные, а вроде и вполне оправданные стыд и опасение, что проницательный Шинсо заподозрит что-то странное, были пока что сильнее честности. После Шото рассказал про Изуку и его проблемы. Причём здесь без упоминания Бакуго уже не обошлось. Таким образом, из всего сказанного сформировался сбивчивый и трескучий, как оберточная бумага, рулон тревог, которые психоаналитику предстояло размотать, чтобы приблизится к сердцевине. Выслушав всё до конца, Шинсо предпочёл перейти к делу, избавившись сразу от половины ненужных слоёв, которые тут же упали на землю красивыми фалдами. И как он только не путался в этих бледных лентах, оставалось для Шото загадкой. — Вы жалеете, что ведёте себя отстранённо по отношению к близким, я правильно понимаю? — скорее утвердил, чем уточнил психоаналитик. — Да. Но не совсем, — подтвердил Шото и замолчал. — Не совсем? — улыбнулся Шинсо, наклоняя голову на бок, как любопытная кошка. Он опять смеялся с вечной немногословности Шото! Но также намекал ему, что надо бы объяснить подробнее, что имеется в виду под «не совсем». Шото тяжело вздохнул. Не хотелось воспроизводить фразу, которую в прошлый раз изрёк всё тот же Бакуго, но пришлось. Ведь он действительно был такой же неудачник, как Изуку, в том, что поставил любовь к делу выше прочего. — Правильнее будет сказать, что я вёл себя отстранённо, — пояснил наконец Шото, — Когда я работал героем, мне казалось, что я успеваю уделять время друзьям и семье, но это было не так, потому что как только попал в вашу больницу, к Изуку и доктору Бакуго, я начал узнавать такое и в таких количествах, что нельзя было не убедиться в том, что до этого я был как будто слеп. Каждый день я встречал Очако на работе, но не замечал, что её что-то беспокоит. Думал, у них с Изуку всё хорошо, — мрачнея на глазах, продолжал делиться мужчина, — Такая же ситуация была с моей мамой. Я думал, она давно пережила свою боль, но оказалось, что до сих пор винила себя за тот случай. Шинсо на это серьезно кивнул. Он уже знал всю историю пациента, его отношения с семьей, с коллегами по работе и друзьями, потому что они затрагивали всё это на предыдущих сеансах. — Все вокруг притворялись, что у них всё хорошо, а я ничего не подозревал, был занят работой и думал, что у меня нет никаких проблем, — скривил губы Тодороки. — Интересно, — добавил он, глядя куда-то в пол, — чего ещё я не знаю? Паркет на полу был тусклый и как будто запылённый. Шото устал видеть уныние перед собой и в себе, ему хотелось сорвать метафорические шторы и впустить дух золотистой осени в свою душу, но даже если бы он сделала это наяву, в кабинете Шинсо, это едва ли помогло бы. С этими мыслями мужчина поднял глаза на доктора и тут же опешил. Шинсо улыбался! — Извините, кхм, — замялся он, подавляя действительно широкую улыбку, — я не должен так реагировать, точнее, я понял, что с вами, — поспешно объяснялся психотерапевт, — сейчас объясню и надеюсь, вы не будете меня ненавидеть за то, что так часто веселюсь с ваших откровений, но сначала на всякий случай повторю то, что уже говорил, и то, что вы и так знаете, кхм… — Нет, ничего, — перебил его Шото, — просто хотел сказать, что не ненавижу вас. Мне бы на вашем месте было тоскливо себя слушать, поэтому я рад, что вам весело. — О нет, это не очень правильно, — покачал головой Шинсо, — но ладно, — вздохнул он, — раз вы не в обиде, давайте нормально продолжим. — Итак, — произнёс доктор спустя секунду, в течение которой они оба восстанавливались и приводили мысли в порядок, — вы ведь знаете, Шото, что ни в чем не виноваты. Это нормально — чего-то не знать о близких, точно так же нормально для них — что-то скрывать и делать вид, как будто всё хорошо. К тому же, вас окружают взрослые люди, они сами способны справиться со своими проблемами и не нуждаются в постоянной опеке. Это абсолютно нормально. Хоть вас взять к примеру, разве вы делитесь с Изуку или с Очако, или с матерью чем-то неприятным или странным, что произошло с вами? Наверняка есть что-то, о чём вы им не говорили, не так ли? Если подумать, кое-что Тодороки и правда не рассказал другу, но только потому, что у того и так своих проблем было по горло. И потом, он же не маленький ребёнок, чтобы не знать, что делать и как себя вести с человеком, который поцеловал его без всякой на то причины?.. — Вот видите, — оценивая задумчивость пациента, подытожил Шинсо, — не важно, есть на то веская причина или нет, но вы что-то скрываете. И это, повторюсь, нормально. К тому же, у вас есть личный психотерапевт, чтобы обсудить всё, что вас беспокоит, — добавил он и снова глуповато улыбнулся. — Боже, да что со мной сегодня? — хохотнул он, виновато запуская руку в густые волосы и оттягивая корни. — Наверное, перепил кофе, кхм. — Все нормально, Шинсо-сан, — качнул головой Тодороки и нахмурился, готовясь опровергнуть слова врача. — Подождите, я не договорил, — в ответ перебил тот, поднимая ладонь в останавливающем жесте. — Всё что я сказал ранее, по сути было просто демагогией, — поморщился Хитоши, — я сам не люблю такое, ведь никакого долгоиграющего результата это не приносит, а вот то, что я скажу дальше, действительно может вас переубедить, так что слушайте внимательно, Шото, — предупредил он, серьезно взглянув на пациента. — Вы поддались определенному влиянию, — заключил мужчина, дождавшись смирения от слушателя, — не скажу, что оно дурное, но в каком-то смысле оно сломало ваше мировоззрение. Я всё сейчас объясню, — торопливо добавил он, заметив, что Тодороки уже приоткрыл рот, чтобы задать вполне закономерный вопрос «Что это за влияние такое?» или, скорей, «Чье влияние?». В то же время Шинсо уже объяснял: — Буквально в начале нашей сегодняшней встречи вы упомянули, что переосмыслили своё отношение к близким после того, как попали в больницу, верно? Отсюда у меня к вам вопросы, только хорошо подумайте, прежде чем ответить, — серьезно предупредил он и наконец спросил то, что намеревался: — До госпитализации вы чувствовали, что пренебрегаете личной стороной жизни? Считали ли вы на тот момент, когда ещё работали героем, что ведёте себя отстранённо по отношению к близким? Не уделяете им достаточно времени, не помогаете, не видите их боль и не уделяете внимания их проблемам? Шото действительно задумался, выслушав все вопросы и даже почувствовал, как меж бровей образовалась хмурая складка. Тяжело было это признать, но… в то время он и правда не думал о чем-то таком. — В том-то и дело, — глухо произнёс он, избегая взгляда врача, как маленький ребёнок стыдливо уклоняется от взгляда взрослого, который легко прочтёт по его лицу сокрытие некого дурного поступка, — я был весь в работе, а в больнице и после госпитализации у меня стало больше времени, чтобы обратить внимание на… — Это вы говорите с позиции себя нынешнего, Шото, — перебил его Хитоши, понимающе кивнув головой сам себе. Затем он отвлёкся на пару коротких записей в рабочей тетради и будто с новыми силами вернулся к пациенту. — То есть, я не отрицаю, что ваша работа очень ответственная, энергозатратная и относительно несовместимая с заботой о ближних, но, Шото, все люди работают. У всех так или иначе есть дело, которое отнимает много времени и не даёт замечать изменения в своём окружении. Вы такой не один, но только вы так сильно и долго вините себя за то, что недостаточно внимательны и чутки! Если бы дело было только с временной отставкой, такое бы не произошло, поверьте. Глубокие глаза психотерапевта излучали неоспоримую убежденность, а тон речи был твёрд как гранит. И всё же Тодороки не желал поддаваться и принимать каждое слово за чистую монету. Однако, он был терпелив и любопытен, хотя в больше степени последнее. Поэтому счёл важным дослушать теорию этого человека до конца. — Так в чем тогда дело? — не без напряжения спросил он. — Вы говорили о каком-то влиянии, кого вы имели в виду? А вот с этого момента началась нелюбимая часть психотерапии для Тодороки. Даже не так — это была его ненавистная часть. Кому же понравится признаваться в том, в чем сами себе мы признаться не можем? — Ну, может, вы сами знаете? — пожал плечами Шинсо и с загадочным видом наклонил голову. — Давайте, предположите. Нет. Шото не хотел предполагать. Это было и не нужно, ведь правильный ответ возник в голове, едва Шинсо успел задать вопрос. А следом появились и другие, безнадежные мысли: «Только не он. Только не опять…» — Вы же не доктора Бакуго имели в виду? — с кристальной невозмутимостью, которая тем не менее далась ему с большим трудом, произнес Тодороки. — А кого же ещё? — развёл руками Шинсо. — Конечно, доктора Бакуго. Вы упоминаете его столь часто на наших сеансах, что тут нет смысла отрицать — этот человек определенно повлиял на вас, — заключил он с оттенком жалости и добавил: — А теперь разберёмся… «Да не может такого быть», — думал Шото, чувствуя себя нагло обманутым. Не мог он часто упоминать то самое имя, ведь запрещал себе делать это в принципе! Однако он не учёл того, что любой запрет порождает только большее стремление и желание, и там, где ему казалось, он произносил имя колкого доктора один-два раза, на самом деле было десять-двадцать… — Вы когда-нибудь смотрели на незнакомого человека и представляли, как он будет выглядеть в старости? — тем временем издалека начал Шинсо. — Это вы к чему? — не понял Шото. — Скоро поймёте, так было что-то такое? — Я не уверен, — озадачился мужчина, потупив взгляд. Он на самом деле никогда таким не занимался. Да и зачем ему это? — Ладно, забудьте, — быстро сменил тему Хитоши, — есть и другие примеры: кто-то может представить, как человек будет выглядеть в старости, рассматривая его лицо и мимику, а кто-то может, просто изучив рацион и нюансы профессиональной деятельности, определить отчего этот человек умрёт… Я имел в виду, пытались ли вы просчитать что-то наперёд? — Ну да, на работе было необходимо прибегать к расчётам, — до сих пор не понимая, к чему вообще психотерапевт затронул эту тему, утвердительно ответил Шото. — Хорошо, вы сами заметили, что зачастую делали это по работе, правильно? — переспросил Шинсо и, получив положительный кивок, продолжил: — Но есть люди, которые увлекаются подобным непрерывно, подвергают жизнь окружающих тотальному контролю и способны, подобно опытным шахматистам, просчитывать ходы не то что на день или неделю вперёд, а на годы. — Это вы про доктора Бакуго так говорите? — теперь настал черёд Тодороки задумчиво клонить голову на бок. — Да, — предпочёл не увиливать Хитоши и следом поинтересовался: — Метафоры с играми вам нравятся или мне стоит дальше говорить прямо? — Давайте лучше прямо, — замялся Шото, опасаясь того, что опять что-то не так поймёт. Но лучше бы он согласился на метафоры, потому что к такой прямолинейности, которую далее начал источать Шинсо, он был совсем не готов. — Хорошо, — кивнул последний, — только учтите, всё, что я скажу — это для вашего понимания себя, у меня будут большие проблемы, если доктор Бакуго узнаёт, что я обсуждаю его на своих сеансах, — объяснил он, состроив какую-то странную гримасу. Что конкретно она значила, для Шото было трудно догадаться. Это было выражение то ли отвращения, то ли горького отчаяния. Тем не менее, он понял, что лучше не выносить за эти стены знания, которые он в них получит, что он и поспешил пообещать. Последняя просьба Шинсо нагнетала обстановку и сильно интриговала Шото, но вопреки этому он не торопил доктора с ответом, потому что в то же время боялся его услышать. А Хитоши будто чувствовал это смятение и тянул с ответом, отвлекаясь на новые заметки в тетради. Прошло секунд десять до того, как он снова поднял глубокие глаза на пациента и сказал: — Я думаю, что вы бессознательно восхищаетесь доктором Бакуго и завидуете ему, потому что он, как вы выражались ранее, всегда безошибочно знает, что происходит, и реагирует быстрее, чем вы можете осознать. «Что?» — только и пронеслось в голове Тодороки иссушенным на солнце перекати поле. Откуда вообще психоаналитик это взял? Бакуго просто бесстыдный лжец и манипулятор, чем тут можно было восхищаться? Чему завидовать? — Нет… Нет, это не так, — попробовал возразить мужчина, категорично качая головой. — Тройное отрицание*, Шото, — спокойно перебил его Шинсо. «Чёрт» — мысленно вздохнул пациент, не желая сдаваться. Все эти штучки с отрицанием, которое выдавало согласие, были последней чушью. Он отчаянно не хотел признавать, что восхищается бессердечным ублюдком, которому плевать на чувства людей. — В этом нет ничего зазорного, — тем временем продолжал Хитоши, будто читая мысли собеседника, — у нас пол больницы в тайне восхищаются им. Сперва все начинается с раздражения, ведь доктор Бакуго часто задевает людей за живое, потом раздражение переходит либо в тихую ненависть, либо пробуждает желание отомстить, и тогда человек обрекает себя на новое поражение. В общем, так или иначе, ему приходиться сдаться, потому что задеть Бакуго в ответ практически невозможно. И так тихая ненависть остаётся, но в любом случае появляется и тихое восхищение. А первое объясняет, почему так не просто признать второе. Сейчас вас тревожит то, что доктор Бакуго вам больше не противен, как это было раньше, — задумчиво подытожил Шинсо, — потому что вы смирились с тем, что его на место не поставишь, не проучишь, а восхищение и зависть взялись по той простой причине, что доктор Бакуго как будто лучше знает ваших друзей, ваших родственников, вас самого и не боится намеренно вмешаться в чужие дела. Шото, вы никогда не вели себя более отстранённо с близкими, чем обычный человек, просто лучше узнав Бакуго, вам показалось, что на фоне него вы вообще ничего не знаете о своём окружении. — Как будто? — только и выронил Тодороки. — Вы сказали «как будто» он знает лучше меня и моих близких, разве это не так? — Так, но… — задумался Шинсо, — тут важно, что конкретно вы бессознательно усвоили от доктора Бакуго. Дело в том, что он всегда предполагает плохой исход, все остальное можно игнорировать, потому что если окружающие счастливы — с этим ничего не надо делать, ведь так? — Ну да, — согласился Шото. — Но счастье далеко не вечно, — продолжал Хитоши, рисуя пальцами по чистому листу тетради, — тот персонаж из вашего сновидения очень справедливо заметил, что жизнь каждого человека идёт определенным чередом: дом, работа, дом; счастье, разочарование, боль и так по кругу. Вечное возвращение Ницше… кстати, — вдруг прервал свой монолог Шинсо, обращаясь к пациенту, — вы, случайно, Заратустру недавно не читали? Просто странно, что вам такие сны снятся… — Сам труд — нет, просто увидел цитату в одной статье, — вспомнил Шото. — Понятно, — кивнул Хитоши, — ну, я все это ранее сказал, чтобы подвести вот к какой мысли: быть всегда в курсе чужих и своих проблем — значит, постоянно ожидать их. — Возможно, — со скрипом признался Тодороки, — в последнее время я боюсь, что пропущу что-то важное, не замечу чего-то и не смогу помочь. Вдруг завтра кто-то из моих знакомых покончит с собой, а я сегодня не увижу в этом человеке и намёка на переживания. Может, вы и правы, что я завидую Бакуго, потому что он точно такого не пропустит… Герои всегда вмешиваются в чужие дела, в этом смысле я плохой герой. — Нет, Шото. Нет, нет и ещё раз нет, — отчеканил Шинсо. — Вы четыре раза сказали «нет», какое это по-вашему отрицание? — чуть улыбнулся пациент. — Ха, подловили, — улыбнулся в ответ Хитоши, — но серьезно, вы ещё не поняли, что я хотел до вас донести, — нахмурился он, — я ещё раз повторю, что жизнь окружающих не состоит из сплошных бед, ваша мама не вспоминает 24/7 тот случай и не утопает в чувстве вины, Изуку ежесекундно не горюет о разрыве с женой, а вы, если бы не взяли пример с сами знаете кого, не ожидали бы новых трагедий! Окружающие вас люди в целом живут хорошо, проблемы есть всегда, они уходят и появляются вновь, и так будет вечно, как сказал демон Ницше, но тут важно не забывать, что хорошее тоже случается, лучше концентрироваться на нём, а трудности просто стоически переносить. После этой речи у Шото более или менее отлегло от сердца. Он действительно сам не заметил, как все это время сосредотачивался на плохом, находил поводы для тревог там, где их не было. Теперь же всё стало понятно, кроме одного: — Вы как будто описали способ мыслей доктора Бакуго… он что, такой пессимист? — Нет, — уверенно ответил Шинсо, — пессимистом стали вы, усвоив его способ мышления. Так происходит почти с каждым, кто пытается научиться от него этому, но мало кто понимает, что на самом деле доктор Бакуго как раз-таки стоик. Иначе и быть не может! — слегка всплеснул руками мужчина. — Сами подумайте, если человек так долго будет концентрироваться на плохом — это же с ума сойти можно. Бакуго лишь ожидает и предсказывает плохое, — пояснил Шинсо, — но он не придаёт этому значения. Поэтому ему так легко удаётся действовать в ситуациях, когда нормальные люди тревожатся и переживают. Но… когда я сказал, что он «как будто знает вас и ваших друзей лучше», я имел в виду, что именно счастливая сторона их жизней пропускается им. В этом смысле он и вас, и ваших близких знает очень плохо. — Ясно, — вздохнул Тодороки, наконец расслабляя плечи и поясницу, которые даже немного затекли от напряжения. — Что же вам ясно? — ухмыльнулся психоаналитик. — Что я слабак и мне пора перестать ныть, — пробормотал Шото, склонив голову, чтобы скрыть свой стыд и разочарование в себе. «Ещё я восхищаюсь Бакуго… господи, как же нелепо», — подумал он. — Да будет вам, — улыбнулся Шинсо, — это нормально, иногда поддаваться слабости, тем более, что в вашей жизни происходят действительно не самые радостные события. А теперь расскажите, что же такого вы скрываете от Изуку? — О чём это вы? — вновь напрягся Тодороки. Разве он что-то скрывает? Ах да… Осознание проложило тропинки из мурашек по всему телу. То, о чём он ни с кем не говорил и старался не вспоминать, разумеется, не пропустил проницательный Шинсо. — Чуть ранее, когда я спрашивал, есть ли что-то такое неприятное, о чём вы не делились с близкими и друзьями, вы так уверенно кивнули, — протянул он, подозрительно склонив голову на бок. — Я… — запнулся Тодороки и сглотнул, запоздало понимая, что сам себя выдал, — я бы не хотел… То есть, мне обязательно это говорить? — Нет, не обязательно, — ровно ответил психоаналитик, опять что-то фиксируя в тетради, — я не заставляю вас делиться со мной тем, чем вы не хотите, но если вас это беспокоит, то лучше сразу разобраться и не откладывать в долгий ящик, а я могу только в этом помочь. Как хотите, — ненавязчиво произнес он и добавил, с оглядкой на часы: — У нас как раз ещё есть время… Сказать, что Шото совершенно не успокоили слова о том, что его не заставляют, если он не хочет, — ничего не сказать. Подавляемые воспоминания и чувства — страшная вещь, когда они снова всплывают в сознании, а для Шото это было тем более страшно, потому что он стал гораздо уязвимее, когда принял тот факт, что восхищается Бакуго. «Я же восхищаюсь им не в том смысле? Правда же?» — судорожно думал он, а внимательный собеседник в это время, напротив, насторожился. — Это что-то постыдное для вас? — предположил Шинсо, отмечая легкий смущенный румянец и странные движения разноцветных глаз, как будто пациент стремился убежать взглядом от истины. — Давно это произошло? — следом спросил он, снова вооружившись карандашом. — Нет… недавно. После выписки, — сбивчиво ответил Шото, нахмурив брови и жмуря веки. Он чувствовал себя загнанным в угол, только никто, кроме него и, пожалуй, Бакуго, не был в этом виноват. — Вы не обязаны говорить прямо, — мягко заверили его, — обрисуйте ситуацию как вам угодно, если готовы. Шото был не готов. Он, черт возьми, боялся того, что его не поймут правильно, ведь правильным для него казалось, что Бакуго просто поиздевался над ним и всё. Точка. Просто так поцеловал, просто так мерил его пульс, просто так трогал его чёлку и говорил, что шрам от ожога на четверть лица красивый. Неправильным было бы подумать, что всё это значило больше как для Шото, так и для самого Бакуго, и отсюда у первого возникал ещё больший страх — то, что казалось неправильным для него, могло оказаться самым правильным для таких людей как Шинсо, как Изуку, да даже первому попавшемуся человеку с улицы стало бы ясно, что всё не так, как это воспринимает Шото. — Я не знаю, — вздохнул он, — это сложно. — Хорошо, — без колебаний принял его ответ Хитоши, — давайте отложим это до того, как вы будете готовы. «Ну уж нет», — в мыслях возмутился Тодороки. Неизвестно, была ли это завуалированная провокация от Шинсо, но она сработала. В памяти и до этого всплывали такие подробности случившегося, что Шото был не уверен, не додумал ли он чего лишнего сам. Он просто не выдержал и завалил одного ублюдка с недвусмысленной целью — причинить боль в ответ на причинённую боль, но тот воспользовался коротким замыканием, которое возникло как только Тодороки оказался нависшим над ним, и обернул всю ситуацию в пользу себя. Прежний мотив Шото улетучился в тот же миг, как губы Бакуго впились в его собственные. Уверенно, дерзко и по-собственнически. Колючий, алый взгляд обезоруживал, а тиски из некрепких бёдер и рук сковывали. Многие детали произошедшего вылетели из головы Шото, но со временем начали всплывать одна за другой, и вот сейчас, поддавшись мягким и ненавязчивым комментариям психоаналитика, мужчина оказался во власти той самой стихии опасных чувств. Ему уже давно не было так неспокойно, как сейчас, когда он вспомнил, что даже не вырывался, а напротив, застыл, позволяя делать с собой всё, что Бакуго заблагорассудится. А хуже всего было то, что Шото даже не сам освободился. Это Бакуго его отпустил и оттолкнул, продолжая всё так же лежать с раздвинутыми ногами и откровенно игривым выражением на лице. Шото поднялся рывком, отчего даже закружилась голова и помутнело перед глазами, словно двухнедельной реабилитации после операции как не бывало. Кажется, он даже схватился за край стола, чтобы удержаться на ногах и не упасть, а в этот момент Бакуго пренебрежительно бросил какую-то короткую фразу. Что-то вроде: «Забудь» или «Можешь идти». И он снова безропотно подчинился. — Тодороки-сан… Шото… Он будто очнулся, услышав, как Шинсо зовёт его по имени, и с некоторым облегчением отметил, что находится всё в том же кабинете с тусклым освещением и будто запылённым паркетом. — Вы так задумались, даже не с первого раза отозвались, — заметил психоаналитик и чуть прикусил верхушку карандаша. — Я… — запнулся Шото, — я просто не знаю, как к этому относиться, — растерянно пробормотал он, — доктор Бакуго, он… не знаю, зачем он это сделал? — Что сделал? — удивленно изогнул брови Хитоши, отпуская карандаш. — Он… Одно простое слово никак не поддавалось артикуляции. Казалось, словно язык и губы онемели и стали бесполезными. Проще было отобрать у Шинсо карандаш и написать в его же тетради это ужасное слово — «поцеловал». Но в этот момент реальность отказывалась терпеть его жалкие потуги на откровенность. Сеанс психотерапии прервало пронзительно дребезжание сигнализации из коридора, и давно не испытываемое чувство в этот миг постигло Тодороки и прошептало, что это была не учебная тревога.