Сила линейки

Я проснулся из-за бьющих мне в лицо солнечных лучей. Осмотревшись, я осознал, что лежу в постели Чеса в его трейлере. Я уж понадеялся, что всё произошедшее было всего лишь очередным кошмарным сном, но боль во всём теле говорила обратное. Я отогнал все мысли, чтобы случайно не вспомнить всё произошедшее в красках, а после попытался встать, но только сейчас заметил мирно спящего на моих коленях Чеса. Он был нахмурен и сильно сжимал одеяло. Неужели он правда спас меня? Я думал, что знаю Чеса, и всегда считал его смелые высказывания по поводу защиты просто пустыми словами. Я думал, что он просто пытался вызвать у меня улыбку своими нелепицами. Я и не представлял, что он серьёзно сможет ворваться в дом моего отца, избить его и вытащить меня оттуда. Я начал осторожно поглаживать парня по его мягким, немного спутавшимся каштановым волосам, стараясь не причинить себе боли и не разбудить мою любовь. Я мог любоваться им вечность. Это занятие успокаивало меня и заставляло абстрагироваться от реальности, забыв всё, что я пережил. Но, к сожалению, моя цель не побеспокоить сон Чеса была провалена. Он тихо прокряхтел, потянулся, словно маленький котёнок, и встал с моих коленей. Протерев глаза и полностью вернувшись из мира снов в реальность, парень заметил моё присутствие:  — Ты встал, солнышко? — Чес немного проморгался. — Как ты? — теперь на лице парня отобразилось беспокойство. Как я? Всего лишь из-за одного вопроса, состоящего только из двух слов, я вспомнил всё, что происходило вчера. Я будто бы снова оказался там, будто снова переживаю всё то, что казалось всего пару минут назад в прошлом. Я будто бы снова видел перед собой мерзкую ухмылку отца, чувствовал его противный запах и слышал его голос, который предпочёл бы вовсе не знать. Я даже не сразу заметил, как по моим щекам потекли слёзы. Я осознал это только тогда, когда Чес крепко обнял меня и начал поглаживать по спине, шепча успокаивающие фразы. Парень ещё какое-то время пытался внушить мне, что с этого момента всё уж точно пойдёт на лад, что со мной больше никогда такого не повторится, а после просто взял гитару и начал наигрывать мелодии моих любимых песен, ожидая, когда моя истерика окончательно отступит. А когда произошло и это, то тихо, будто бы не хотя, чтобы я услышал, сказал:  — Он должен гнить в тюрьме, а не спокойно бродить по улицам, будто бы ничего не делал, — от каждого слова прямо веяло ненавистью к моему отцу. Я не сразу смог перестроиться от полной абстракции к сути зарождавшегося диалога:  — Ч-что прости? — после долгой истерики я не был способен говорить ровно, без заиканий, но я хотя бы пытался.  — Ты должен написать на него заявление. Я знаю, тебе сейчас совсем не хочется об этом говорить или что-то типо, но… Блять… Ты просто должен это сделать.  — Ты прав, я не хочу об этом говорить, — я напрягся и постарался сесть поудобнее, хотя сейчас не было такого положения, которое полностью устроило бы меня.  — Глэм, я знаю, что тебе тяжело, но я не хочу, чтобы через какое-то время этот мудак попытался повторить то, что делал раньше. Я не хочу видеть тебя в таком состоянии и тем более не хочу, чтобы мудаки, причинившие тебе такую боль, счастливо жили, — Чес пристально смотрел на меня, когда я всячески старался избежать взглядов на него. — Милый, пожалуйста… — парень положил свою ладонь на мою и немного сжал её. Я не мог спорить с ним, он полностью был прав, но Чес даже и представить не мог, насколько мне было сейчас страшно. Страшно от воспоминаний, от того, что может быть в будущем, если я не напишу или наоборот напишу на отца заявление. Почему всё не могло быть тихо и спокойно, как в жизнях у других людей? Как бы я не переживал, как я и сказал ранее, я не мог спорить с парнем, поэтому просто молча кивнул, соглашаясь Чесом и, может быть, обрекая себя на вечные муки.

***

Мы с Чесом на следующий же день пошли в полицейский участок, чтобы наконец покончить с этим всем. Я до сих пор был не уверен в правильности своих действий, однако парень всячески пытался меня подбодрить и помешать плохим мыслям пробраться в мою голову. Я был бесконечно благодарен за его поддержку, помощь, слова, просто за то, что он существовал и находился сейчас именно рядом со мной. Никто и никогда не сможет передать всё, что я чувствую к этому парню. Он единственный, кто может вызвать у меня улыбку тогда, когда мне меньше всего хочется улыбаться, единственный, кто может заставить меня делать то, чего я боюсь, единственный, рядом с которым я где угодно буду чувствовать себя дома, даже если мы будем в полной глуши под открытым небом. Чес такой один, и я ни за что не потеряю его. Даже, если мне придётся умереть, я сделаю всё, чтобы до последнего оставаться с ним. И уж точно я пойду за этим парнем хоть на край света, не то, что в обычный полицейский участок.

***

Со дня подачи заявления прошло около недели. Я до сих пор не до конца уверен в правильности своих действий, однако Чес всячески пытался меня переубедить. У него немного получалось, не могу сказать, что он был мастером в этом деле, но на хорошую четвёрочку тянул. Мне даже стало казаться, что всё пошло на лад. Хоть частенько я снова не мог заснуть по ночам или у меня случались истерики, я начал хотя бы немного чувствовать себя лучше. И, конечно же, всё благодаря этому дурашливому парню, сводящему меня с ума. Я мог бы снова начать петь ему серенады, но не стану, всё равно не смогу всё достаточно красочно передать. Однако, как я и сказал, мне начало только КАЗАТЬСЯ, что всё стало хорошо. Всего одна новость смогла вернуть меня от кажущегося спокойствия к моральной смерти. Я узнал, что мой супер-замечательный отец откупился от полицейских и ему ничего не будет. Меня даже ругали за клевету на такого прекрасного человека. Он, блять, тупо откупился и теперь спокойно ходит по улицам, рассказывая всем знакомым о мудаке сыне, который ни с того, ни с сего опозорить его. Теперь мне не к кому пойти. Я не могу об этом сказать даже Чесу, потому что он начнёт пытаться убедить меня сделать ещё хоть что-нибудь. А я не хочу больше пытаться. Это бессмысленно. Куда бы мы не пошли, отец всегда будет на шаг впереди нас. Мы никогда не сможем выиграть эту игру. Это конец… Хоть я и не хотел рассказывать о произошедшем Чесу, мне пришлось это сделать. Я не мог скрывать от него что-то типа этого. Он попытался вправить мне мозги и уговорить сделать хоть что-нибудь, но мне было всё равно, поэтому парень прекратил тратить свои усилия на столь бессмысленную вещь. Я провёл в полнейшей апатии около недели, пытаясь подавить безразличием мои искренние эмоции. Чес старался сделать со мной хоть что-нибудь, но мне ничего не помогало, поэтому он решил просто оставить меня наедине со своими мыслями, чтобы я попытался сам во всём разобраться. Не знаю, поступил он правильно или нет, но… В какой-то степени мне это было нужно. За небольшой отрезок времени я осмыслил всю мою недолгую жизнь, состоящую из одних страданий, под конец разбавляющимися 1% положительных эмоций. Моя жизнь была бессмысленна. Да и отец уж точно не оставит меня в покое. Если раньше у меня были надежды, что он отстанет от меня, то сейчас я был точно уверен, что этого не произойдёт. Я до конца своих дней буду бегать от этого монстра, чтобы снова и снова попадаться ему и переживать пытки и изнасилования, а в один момент никто не придёт меня спасти, как это раньше сделал Чес. И я умру от пыток, а после меня швырнут куда-нибудь разлагаться, где меня уж точно не найдут. Я не хочу этого. Не хочу бессмысленно существовать с постоянно преследующим чувством страха. Я хочу умереть, но не от пыток в затхлом подвале, а от собственного решения в месте, которое подарило мне мои несколько положительных эмоций. Я просто хочу покончить со всем этим, покончить с собой… Я пытался смириться с этими мыслями ещё несколько дней, но, когда не смог, то просто дождался, когда Чес уйдёт за новыми струнами, достал лезвие от бритвы в шкафчике под раковиной, вернулся в комнату парня и сел на кровать. Хоть я всё и решил, мне было страшно. Я не знал, что будет после. Не знал, будет ли что-нибудь вообще. Но я больше не хочу так жить. Поэтому, я глубоко вздохнул, пытаясь набраться хоть какой-то смелости, трясущейся рукой поднёс небольшое сверкающее от света лампы лезвие к запястью другой руки и прижал его кончик к своей коже, прорывая её и глядя, как алые капли крови начали окрашивать поверхность вокруг образовавшейся раны. Я провёл лезвием вдоль руки, тихо шипя от боли, а, когда рана почти достала до локтевого сгиба, застыл. Я отодвинул руку с лезвием и начал пялить, как кровь выливается из моего организма, окрашивая всё на своём пути в ужасный красный цвет. Только, когда у меня закружилась голова от обильной потери крови, я задумался, правильно ли я поступил. Я настолько желал больше никогда не испытывать душевной боли, что решил своим поступком перенести её на человека, который мне дорог. Что будет, когда меня найдёт Чес? Почему я сделал этот тут? Я такой же ужасный, как и мой отец, и, даже если я заслуживаю смерти, то уж точно не должен был обрекать на такие муки того, кто мне дорог. Я…  — Г-Глэм? — я повернул голову к источнику звука и увидел стоящего в дверном проёме Чеса, лицо которого исказилось в гримасе полнейшего ужаса. Он смотрел на меня, будто перед ним стоял призрак. Я увидел, как на его глаза накатили панические слёзы, а передо мной всё поплыло, снова погружая меня в темноту. Теперь я мог лишь услышать его крик. — Боже, Глэм!

***

Я открыл глаза, пытаясь отойти от обморока, как заметил испуганного Чеса, водящего ваткой с нашатырным спиртом у меня перед носом:  — Божечки, ты тут, — парень крепко обнял меня, при этом стараясь не причинить мне никакой боли, а я же заметил повязку на пораненной руке. — Ты придурок… Ты такой дебил, Глэм! — с каждым словом Чес сжимал меня сильнее, будто бы боясь, что я всего лишь иллюзия, которая вот-вот исчезнет, а в его руках останется лишь бездыханный труп. — Почему ты не поговорил со мной?! Я бы помог тебе! Нахера ты хотел это сделать?!  — П-прости… — я не знал, что ответить парню, но я должен был что-то сказать. Только сейчас, увидев его страдания, я осознал, насколько то решение было глупым и опрометчивым. Я не могу и не хочу оставлять Чеса. Как бы плохо мне не было, я не могу бросить его. — П-прости меня, — по моим щекам вновь потекли слёзы, и я так же крепко обнял парня, как и он меня. Какое-то время Чес успокаивал меня, снова нацепив маску героя, хотя я знал, что ему сейчас почти так же плохо, как и мне. Обещал, что он не позволит отцу ходить безнаказанно и что-нибудь придумает, и молил, чтобы я больше не делал ничего подобного. И, не знаю почему, но я верил ему. Верил, что кто-то да накажет того мудака, что возможно жить счастливо и что именно так всё и будет. Я хотел сейчас в это верить и делал это. Чес ещё какое-то время успокаивал меня, так же стараясь самому придти в себя, как в дверь трейлера постучались. Мать Чеса снова где-то пропадала, так что открывать дверь пришлось парню, а я не хотел оставаться один, поэтому поплёлся за моей любовью. Открыв дверь, я увидел небесно-голубой свитер, из-под которого выглядывала белоснежна рубашка, чёрную юбку-карандаш, такие же, как у меня, голубые глаза и длинные светло-русые волосы, заплетённые в хвостик.  — Лидия?