Посвящается тебе

Я совершенно потерял счет времени. Сколько недель прошло? Две или три? Поход в это кафе — оно называлось C Through — стал моей ежедневной рутиной после пар. Я более-менее привык к своему состоянию, сигаретам в волнительные для меня моменты, особенно тогда, когда я собирался зайти в здание кофейни. Лицевые стены были прозрачными, и я постоянно стоял к ним либо спиной, либо в пол-оборота, запрокинув голову вверх и поднося сигарету к губам. И только после того, как я набирался достаточной смелости — иногда она измерялась в одной или двух сигаретах — я заходил в кафе. Наши беседы в баристой стали практически регулярными. Каждый занимался своим делом, но было такое ощущение, будто мы работали друг рядом с другом. Я узнал, что его зовут Шин Хосок, и он приехал в Сеул года три назад после победы на международном конкурсе барист. Он же являлся владельцем этого кафе, самостоятельно содержал помещение, оплачивал аренду, оборудование, интерьер. Однако он также поделился со мной своей идеей изменить дизайн здания, где сейчас находилось кафе. Так как он арендовал это место, по договору он не мог вносить какие-либо существенные изменения в фасад здания или что-либо добавлять. Это ограничение не давало ему полностью раскрыться, как он выразился, и поэтому он всерьез думал о смене локации и о новом здании. Как же удачно я к нему тогда зашел. Я рассказал, что учусь в архитектурном университете, показал несколько своих проектов, обмолвился парой слов о Кихене, с которым мы все делали вместе: ездили на выступления, представляли свои работы, выигрывали гранты, и много еще чего студенческого. Я впервые в жизни осознал, что стараюсь кому-то рассказать о себе настолько много и преподнести себя с лучшей стороны. Кихен не раз говорил мне о том, что нужно быть смелее, когда ты хочешь каким-то образом «прорекламировать» себя на интервью, чтобы на тебя обратили внимание и дали тебе работу. Но сколько бы я ни пытался, меня останавливала либо моя лень, либо мои страхи, либо какая-то неуверенность. В случае с Хосоком все было совершенно иначе. Я действительно хотел заняться работой над новым зданием для его кафе, и поэтому сам предложил свою помощь. Я не заметил, как начал проводить в C Through все свое свободное время, а уходить уже поздно вечером. Из-за того, что я тратил много времени на проект для кафе Хосока, свои личные проекты для работы и проекты для университета, которые мы делали с Кихеном, времени на сон едва хватало. Кофе стал для меня основным источником энергии, так как спал я часа по четыре. Однако я совсем не чувствовал усталости. Находясь рядом с Хосоком каждый день, я словно пропитывался его энергией и начинал более позитивно смотреть на окружающий меня мир. Все мои работы шли в гору как по волшебству. Я никогда не чувствовал себя настолько продуктивным и увлеченным. Когда я встречался с Кихеном в университете или вне его по выходным, я не мог не замечать, что он видел, как я пытаюсь замаскировать уже более заметные круги под глазами тональным средством. Мой вечный недостаток сна давал о себе знать, но я просто не мог остановиться. Ки, наверное, меня боялся. Из плавного, неторопливого Че Хенвона я превратился в какого-то киборга-энерджайзера из какой-то попсовой рекламы полезных витаминок на KBS. Я за все брался, все успевал и с позитивом смотрел на новые возможности проявить себя. В один из таких дней я задержался допоздна в кафе, работая над очередным проектом для университета, так как на следующий день был дедлайн. От встречи с Ки я отказался, аргументировав это тем, что одному мне лучше работается, да и сам Ки, как оказалось, не возражал. Мне все же пришлось ему сказать о C Through и о своей работе, о том, как мне приходят в голову идеи, и о том каким продуктивным я стал, стоило мне сменить привычную обстановку. Ки видел мой очевидный прогресс, поэтому не спорил. Но я знал, что он чувствует что-то особенное, исходящее от меня, и явно требовал объяснений — это я читал по его глазам — но своих мыслей не озвучивал. Я устало откинулся на стуле и прикрыл глаза. Многочасовая работа за компьютером явно не шла мне на пользу. Размяв затекшие от длительного сидения плечи, я поднялся из-за столика и направился к барной стойке, где Хосок составлял чашки обратно в шкаф в конце рабочего дня. Я присел за стойку, слегка наклоняясь вперед, словно хотел лечь, и стал наблюдать за ним. Он всегда был таким сосредоточенным во время работы. Несмотря на то, что Хосок широко улыбался всем посетителям, я знал, насколько сложно ему дается вся эта работа, и как, наверное, тяжело управлять одному целым заведением. Когда я разговаривал с ним, я чувствовал, что он постепенно открывается мне, и мне казалось, что я узнал его настоящего. У него было много переживаний, мыслей, которыми он со мной делился, абсолютно не боясь. Мое внутреннее волнение постепенно притупилось, однако я все еще продолжал изредка прикладываться к сигаретам, хотя сейчас я делал это значительно реже, чем раньше. — Тебе помочь с уборкой? — наконец подал голос я, спрыгивая на пол и отправляясь за барную стойку. — Да, было бы здорово, — Хосок коротко улыбнулся, указывая мне на расставленные банки кофе, — их нужно закинуть на верхнюю полку, я пока буду возиться с посудой. Я был немного повыше, поэтому дотянуться до верхней полки мне было проще. Всегда удивлялся многообразию кофе, который был здесь. Интересно, сколько нужно времени, чтобы придумать все эти вкусы? Я взглянул на Хосока, стоявшего ко мне спиной, и представил его сидящего в окружении специй и кофейных зерен, словно шамана. Я представлял какие-то магические символы, летающие вокруг его головы, и его, задумчиво осматривающего эту кучу всего, выбирая нужные вкусы и смешивая их как зелья в Гарри Поттере. Затем он осторожно берет специи, еще специи, смешивает, а потом произносит какое-то заклинание на латыни, и получается новый вкус кофе. Я мог бы бесконечно рисовать эту картину у себя в голове, тихонько улыбаясь своим мыслям, пока одна из банок кофе не выскользнула у меня из рук. Я не понял, что произошло, но банке не дали приземлиться ни на мою голову, ни на столешницу возле меня. Каким-то образом Хосок оказался рядом и поймал эту несчастную банку. В этот момент я находился слишком близко к нему. Из-за этого все мои смешные и глупые мысли сразу улетучились, оставляя меня наедине с ним. Прижатый его крепким телом к столешнице, я чувствовал ужасный жар и вернувшуюся неловкость. Я смотрел на него широко открытыми глазами, приоткрыв рот и явно не понимал, что происходит. На вытянутой руке он держал банку с кофе, которую тут же с глухим стуком поставил недалеко от меня. — Осторожнее надо быть, — его голос стал более хриплым. Его руки расположены по обе стороны от меня, я не могу двинуться с места, лишь загипнотизированно смотрю в его еще более темные глаза, а потом перевожу взгляд на его губы. В идеальной тишине кофейни я слышу стук своего будто готового выпрыгнуть из груди сердца. А потом произошло то, что окончательно снесло мне крышу. Он резко подался вперед, касаясь моих губ своими. Его поцелуй был таким жадным, словно он ждал этого момента все это время. Я не заставил себя долго ждать и обнял его за крепкую шею, к которой мечтал прикоснуться с нашей самой первой встречи. Как же потрясающе он целуется. Я чувствовал, что едва стою на ногах. Как только я это подумал, его руки сразу же обвили мою талию, крепко прижимая к себе. Если бы не он, я, наверное, упал бы. Вцепляюсь пальцами в ткань его футболки и тяну его еще больше на себя, а он продолжает смаковать мои губы. Он с трудом отрывается от меня, тяжело дыша. Мое дыхание так же сбито, а руки все еще хватаются за его плечи.  — Идем со мной, — он смотрит на меня затуманенным взглядом. Я безумно киваю. Кое-как забрасываю вещи в рюкзак, не заботясь об аккуратности и смятых листах, и спешу за ним. *** Я недовольно поморщился от золотистых бликов закатного сеульского солнца. Пейзаж за окном автомобиля сливался в единую невнятную акварель, и я давно уже перестал различать что-либо. Перед глазами словно стояла пелена. На фоне этой пастели силуэт сидящего за рулем Хосока выглядел ярким темным пятном. Иногда свет попадал на его руки. Я обожаю его руки. Мне кажется, я запомнил все, даже самые мельчайшие детали: каждую светло-голубую венку, каждую напряженную мышцу, каждую царапинку. Сколько раз я думал о его руках, когда они с такой нежностью разливали свежемолотый кофе по чашкам, добавляли белоснежное молоко, а потом так мило протягивали их мне. Касаться губами чашки, смотря на него, ловить выжидающий взгляд и легкую улыбку. И как в нем может помещаться столько силы и нежности одновременно? Я хочу чувствовать эти руки. Я хочу пробовать его губы бесконечно. Они на вкус такие же нежно-горьковатые с легким привкусом карамели, как тот кофе, что он готовит. — Хенвон-а? — меня вывел из транса звук собственного имени. Я начал быстро моргать, пытаясь сфокусироваться, словно меня выдернули из сладкого сна, — мы на месте. Почему его улыбка выбивает меня из колеи? Пытаюсь отстегнуть ремень безопасности, и выходит только хуже. Вот же неуклюжий. Клапан больно щелкает меня по пальцам, от чего я морщусь и начинаю лихорадочно дуть на больное место. Дверь возле меня открывается. — Эмммм….- тяну я, словно идиот, — я запутался, — Хосок издает мягкий смешок и тянется к клапану моего ремня, легко справляясь с застежкой. Я готов провалиться сквозь землю от стыда. Слишком близко. Его рука тянется к моим волосам и поправляет выбившуюся прядь. Его запястье возле моих губ. Хочу поцеловать его. Провести языком по каждой выступающей венке. Хочу расцарапать его плечи. Хочу, хочу, хочу. Он отстраняется, пробормотав что-то вроде «Какой же ты забавный», а я нехотя вылезаю из машины на затекших ногах. Холодный ветерок слегка приводит меня в чувства, и мои щеки снова приобретают нездорово-бледный цвет вместо нежно-малинового. — Неужели ты живешь здесь? — недоумеваю я, оглядываясь по сторонам. Бело-серый цвет минималистичного домика в скандинавском стиле слишком не вписывается в зеленые краски вокруг. Хосок кивает. — Не люблю посторонних глаз. Здесь чувствуется свобода, — он прикрывает глаза, вдыхая полной грудью, пробуя этот воздух на вкус, смакуя, как будто в первый раз. Никогда бы не подумал. Он кажется таким открытым и общительным, и в то же время почему-то одиноким. Почему-то мне хочется запомнить каждую деталь. И почему-то не хочется уезжать отсюда. Я столько времени провел с ним в его кофейне, что мне кажется, будто запах кофе преследует меня даже здесь. Хосок зовет меня, расслабленной походкой направляясь к дому. Мне же как будто снова нужно учиться ходить. Внутри его дома все приглушенного серого цвета, но выглядит слишком дорого, что ужасно смущает меня. За все свои годы я ни разу не был в подобных домах, переезжая с одной съемной квартиры на другую. Все, что я вижу, кажется мне идеальным, и я боюсь прикасаться к чему-либо. Сам Шин Хосок кажется идеальным. Неловко мнусь у двери, небрежно снимая кроссовки. Мне всегда было так уютно рядом с ним. Но почему-то сейчас я чувствую себя иначе. Сердце колотится как бешеное. Нужно срочно отвлечься. Ничего кроме разглядывания интерьера не приходит мне в голову. На стенах гостиной висят многочисленные сертификаты с именем Хосока и названиями стран, где он бывал на кофейных чемпионатах. Я смотрю на какое-то фото, где он широко улыбается с наградой в руках. — Цюрих, 2017 год, — раздается за моей спиной, отчего я вздрагиваю. Хосок берет в руки рамку с фото, на которое я залип. — Пожалуй, моя самая значимая победа. Именно после нее я нашел в себе силы открыть собственную кофейню в Сеуле.  — На что это похоже? — выпалил я, ловя на себе недоумевающий взгляд, — ну, когда ты выигрываешь, и становишься лучшим. Хосок снова широко улыбается. — Представь, что ты прыгаешь с парашютом. Ты стоишь в самолете и смотришь вниз на облака и еле виднеющуюся землю. Ты знаешь, что тебе нужно прыгнуть — зачем, неважно, нужно и все, и эта мысль засела у тебя в голове как вирус — но тебе безумно страшно, и ты не знаешь, что ждет тебя внизу. Я внимательно следил за выражением его глаз. Он замолчал, разглядывая фото, а потом продолжил. — Если тебе удается побороть себя, ты все же летишь вниз. Первые минуты ты ничего не ощущаешь — вокруг тебя небо и ветер, а ты летишь вниз. Но ты как будто с каждой минутой обретаешь эту уверенность, ловишь драйв, и тебя накрывает, — его глаза загораются, — и потом, наконец, твои ноги касаются земли. Когда ты встаешь на землю, тебе кажется, что ты можешь сделать все, что угодно. Ты как будто чувствуешь такую силу, будто на все способен, — он переводит взгляд на меня и задерживается, — и невозможно остановиться. Мне кажется, что он смотрит на мои губы снова. Во рту пересохло, и кажется, я забыл, как дышать. — Я хочу, чтобы ты сделал мне кофе, — выпаливаю я, загипнотизированный его взглядом. Улыбка Хосока больше не кажется мне невинной. *** Я смотрю на хаотично прыгающие кофейные зерна в кофемолке. Каждое движение рук Хосока настолько отточенное, что у меня начинает кружиться голова. Гипнотизирую его спину, обтянутую тканью черной футболки. Безумно хочу прикоснуться к нему. Пересиливаю себя и встаю рядом с ним. Замечаю несколько расплескавшихся капель на столе. Неужели он тоже нервничает…? Я не знаю, почему вкус кофе, приготовленного им, кажется таким особенным. Я не знаю, как он делает так, что я могу почувствовать каждый раскрывающийся оттенок этого напитка. Я не знаю, почему горчинка на языке кажется такой обволакивающе-приятной. Я не знаю, как выходит так, что он целует меня. Долго. Тягуче. Как будто на моих губах кремовая пенка свежесваренного эспрессо. Я снова не могу устоять на ногах и чувствую, как мои любимые руки сжимают мою талию и сажают на столешницу. Не разрывая поцелуя, Хосок одной рукой собственнически притягивает меня к себе, а другой забирает чашку недопитого кофе и отставляет в сторону. Он слишком напористый, я отвечаю слишком рвано, почти не успевая за ним. Чувствую, как его горячие пальцы забираются под мою толстовку и обжигают кожу. Мне кажется, что от его прикосновений останутся следы. Ему слишком сложно сдерживаться. От этой мысли ухмыляюсь в поцелуй, оттягивая его нижнюю губу, пробую его на вкус. Мне сносит крышу. Среди горького вкуса его губ улавливаю металлический привкус крови — кажется, я слишком увлекся. Моя толстовка летит на пол. Его губы на моей шее, медленно спускаются вниз, обводят ключицу. Мне безумно жарко от прикосновений Хосока, его поцелуи дурманят не хуже ирландского виски, который я когда-то пробовал с кофе. Ощущаю его поцелуи на своих сосках и не могу сдержать громких стонов. Я никогда не думал, что это так чувствительно. Сжимаю его волосы на затылке, оттягивая назад. Хосок шипит, но даже не думает отстраняться. Из его хватки невозможно выбраться. Мне ужасно жарко, тесно, голую кожу неприятно ходит поверхность стола. Футболка Хосока начинает меня бесить. Капризно тяну ее вверх до треска ткани и выбрасываю ее. От ощущений твердых мышц его спины под своими пальцами стону еще громче, впиваясь в его кожу короткими ногтями. Я мечтал оставить следы на его коже. Он с легкостью закидывает мои ноги себе на талию и поднимает меня со стола. Куда-то несет, не разрывая поцелуя. Мое тело как будто плавится, я не знаю, куда себя девать, лишь продолжаю отчаянно хвататься за его слишком широкие для моих ладоней плечи. Прикосновение к холодной постели отрезвляет меня. Мне кажется, что нет такого места на моём теле, которого бы не коснулись губы Хосока. Я весь превратился в чувствительную струну, реагирующую на любое прикосновение его пальцев. Не могу удержаться и впиваюсь в его мощную шею губами, с садистским наслаждением оставляя алый след от моих губ. Меня одолевает страшное собственничество. Я хочу, чтобы Хосок был только моим, чтобы ласкал ТАК только меня, чтобы моя кожа знала все его прикосновения. Я не заметил, как на мне не оказалось нижнего белья, как почувствовал пальцы Хосока на внутренней стороне бедра. Он настолько осторожен со мной. Как же ему сложно сдерживать себя. Я чувствую каждую дрожь в его прикосновениях. Его пальцы внутри меня ощущаются так… Правильно. Жмурюсь, выгибаясь дугой, не разбирая шепота его хриплого голоса мне на ухо. Мне его чертовски мало. Я хочу его всего. Когда он заполняет меня, меня будто парализует. Слишком большой, слишком сильный, слишком мучительно-приятный. Он замирает, словно чувствуя меня, не двигаясь дальше, как будто спрашивая. Чувствую, что мои глаза слезятся, и тянусь к его шее, затягивая в поцелуй. Его спина напряжена до предела, руки упираются по бокам от моего лица, от чего на них проступают вены. Его поцелуи отвлекают меня от боли. Мои пальцы цепляются за его предплечья. Его сбившееся дыхание возле моего уха, губы покрывают короткими поцелуями мою шею. Когда я немного расслабляюсь, он начинает двигаться во мне, пытается быть как можно медленнее, но не может остановиться. Он слишком жадный до меня. Его темп выбивает из меня стоны, от которых я срываю голос. Хосок позволяет мне безжалостно расцарапывать его спину в кровь, кусать его плечи до фиолетовых отметок, сжимать его до онемения конечностей. Он резко выпрямляет спину, насаживая меня на себя, от чего у меня искры перед глазами. Волна удовольствия накрывает меня, и я тут же расслабляюсь в руках Хосока. Слабо приоткрываю глаза и вижу его перед собой. Чертовски возбужденный, с почерневшими глазами и прилипшей ко лбу мокрой от пота чёлкой, он кажется мне чем-то нереальным. Мой личный кайф. Он выходит из меня, и я замечаю, что ему этого мало. Словно тряпичную куклу, он подхватывает меня, переворачивая лицом к подушке, и ставит на четвереньки, заставляя прогнуться в пояснице. Слишком по-блядски. Хосок не даёт мне опомниться, резко входя в меня. Мой голос сорван, ноги дрожат, я прижат его телом к кровати и не могу пошевелиться. Его бедра доставляют мне безумное удовольствие. Моя кожа покрыта отметинами от его пальцев, шея саднит от неудобного положения и его горячих поцелуев. Я чувствую, что я близко во второй раз. Он падает возле меня, тут же сгребая меня, мелко дрожащего, в объятия. В его руках так приятно. Я не хочу двигаться. Утыкаюсь носом в его грудь, восстанавливая дыхание. Слишком разомлевший от него. -Как ты себя чувствуешь? -Я сорвал голос, — шепчу я. Хосок облизывается с ухмылкой. От этого я смущаюсь и снова прячу лицо на его груди. Его личный фетиш.