Сливовое время

      Юнги вытаскивает меня в мир общественных отношений спустя неделю. Мы встречаемся у памятника основателя города, и дальше друг ведет меня вдоль набережной.       – Как ты себя чувствуешь? Как дела с книгой?       – Неплохо, книга пишется, – пожимаю плечами, нагло вру.       «Неплохо» – это у меня когда вообще ничего не происходит, и я просто ем, сплю, пишу, и, на самом деле, это действительно терпимо. Лишь спать разве что хорошо не получается. Только голова подушки касается – и накрывает волна беспокойств.       Опять, за Чонгука.       То, что я с ним быть не могу, что не нужен ему вообще никак – тема давняя. Я её уже раз сто обмусолил, обдумал, почти смирился. Но, что сейчас с ним происходит не пойми что – лежит ли он в больнице, как себя чувствует, все ли в порядке – вот что заставляет меня волноваться. Одна мысль, что дорогой мне человек мог получить травму, нагоняет ужас.       Юнги знает меня давно и, кажется, читает все по глазам.       – Так все и мучаешься?       – Ну что ты начинаешь… Какая разница? Подумай…       – Значит, да.       Вздыхаю, отворачиваюсь, разглядывая блестящие воды Сувы по правую сторону. Эти разговоры никогда мне не нравились. Обожаю то, как мы общались раньше. Шутили, смеялись, дразнились, обзывались. Были у каждого свои заботы, но это все равно было так легко, так весело. А теперь каждое слово сводится к старым ранам – будто поговорить не о чем больше.       Может, это стало так именно из-за меня?       Не бегущая ли красная строка в моих собственных глазах становится причиной, возвращающей нас в прошлое?       Я сам, похоже, не готов к разговорам о настоящем.       – Если не хочешь его отпускать, – начинает задумчиво Юнги, – попробуй связаться с ним?       Я даже смеюсь, хриплю словно от боли в собственную ладонь и отрицательно качаю головой.       Как он, зная так много, не может понять?       Так работает Вселенная. Её банальные законы и истины.       Тебе обязательно дается шанс обрести нечто дорогое, самое ценное. И шанс это потерять. И если ты это нечто обретаешь и теряешь впоследствии, способа замолить грехи и вернуть это больше нет. Иными словами, я крупно облажался однажды. И теперь глупо думать, что ещё не все потеряно.       – Прекрати, Юнги. Эти отношения закончились, и ты это знаешь.       – Нет, смотри. Если ты так убиваешься, ты можешь попытаться хотя бы написать ему. Начать общаться.       – Сомневаюсь, – перебиваю неожиданно резко, и голос срывается на высокие ноты. Откашливаюсь. – Сомневаюсь, что это нужно кому-то кроме меня.       – Ты уже говорил это сто раз.       – И ты тоже.       – Так, может, стоит задуматься?       – Может, это тебе пора успокоиться?       Мы останавливаемся и молча смотрим друг на друга в течение некоторого времени. Я пытаюсь без слов дать понять, что больше не хочу об этом говорить. Я упрям и труслив.       Второе, потому что боюсь действительно сделать что-либо и осознать, что на самом деле не нужен тому, ради которого, кажется, был рожден. Блаженно незнание. Не знаю, смогу ли собрать себя, если услышу тем самым голосом роковые слова «я не хочу тебя видеть».       – Ладно, – сдается Юнги. В его голосе что-то тяжелое и грустное, и я чувствую вину за то, что заставляю его чувствовать себя так. – Наверное, мне не стоило опять начинать это.       – Все порядке, – побыстрее отмахиваюсь и перевожу тему: – Как дела со школой? Надеюсь, никто её все-таки не сжег?       – Ну, знаешь, многие пытались… – и мы одновременно улыбаемся, не в силах сдержаться.       Эти улыбки такие искренние, что мне внезапно хочется упасть на холодный грязный асфальт и протяжно завыть от колющего-режущего, почти забытого чувства легкости.       Думаю, давай вот так ещё немного постоим, продолжим улыбаться. Всего пару секунду, пока я не забуду о реальности и людях, которых давно в ней нет.       – Что сказали инвесторы?       – Встреча прошла только вчера, но они довольно часто помогают подобным школам. Сказал им, что здесь вырос великий волейболист Японии. Кажется, они заинтересованы. Обещали позвонить в течение недели.       Юнги продолжает улыбаться, рассказывая, и я невольно засматриваюсь, зачарованный его страстью, с которой он описывает школу. Если это то, как люди меняются, то это прекрасно. Если это то, как люди находят способ стать счастливыми в этом странном и жестоком мире, я бы хотел узнать, когда настанет моя очередь.       – Я никогда этого не говорил, но я очень горжусь тобой, Юнги-сан, – выдаю я внезапно, заставляя того остановится.       Юнги смотрит на меня внимательно, и от этого сканирующего взгляда у меня по шее бегут красные пятна.       – Я тоже этого никогда не говорил, но я тоже горжусь тобой, Тэ.       – А мной-то за что? – улыбаюсь невинно, стараясь сделать вид, что не понимаю, о чем снова пойдет речь.       Думаю, может, так друг заметит, что я хочу лишь побыстрее обо всем забыть. Но это же Юнги. Он обычно не говорит о своих чувствах, но если появляется подходящее настроение, становится упрямым как танк.       И он продолжает, и голос его звучит уж очень по-отцовски гордо, так, как ко мне не обращались уже много-много лет, и это отчего-то вдруг больно.       – Ты, похоже, действительно переживаешь трудные времена. Я не знаю, что ты чувствуешь. И помочь не знаю чем. Но ты молодец. То, что ты так стараешься, пишешь книги, работаешь, чувствуя себя так… То, что ты так хорошо держишься… Это стоит восхищения.       И тут он вдруг подходит ближе и обнимает меня. Это третий раз за все время, когда мы обнимаемся. Первый был, когда Чонгук уехал в Токио. Второй спустя два месяца, когда я окончательно разорвал свою жизнь по швам и не знал, что делать дальше, да и стоит ли что-то делать вообще.       И вот сейчас.       Юнги старше меня всего на полгода, но ниже на две головы, и, когда он меня обнимает, я подбородком врезаюсь в его макушку. Он пахнет шампунем и каким-то одеколоном. Я не могу назвать этот запах родным, но, зная, кому он принадлежит, автоматически расслабляюсь и замираю. Большая теплая ладонь опускается мне на спину и неторопливо поглаживает. А мне кажется, что я вот-вот сделаю что-то страшное.       – Ты молодец, Тэхёни. Все будет хорошо.       И он продолжает удерживать меня на месте и повторяет одни и те же слова, и я понимаю, что больше не могу молчать. Обнимаю его в ответ и прикрываю глаза, рвано вздыхая.       – Я так устал… Что я делаю со своей жизнью? Как мне это пережить? Я ничего не понимаю. Я так устал, Юнги, так устал от этого…       Юнги говорит «я знаю», «ты молодец», «я горжусь тобой», и я забываю все, ради чего я так долго сдерживался. Я вцепляюсь изо всех сил в его пальто и позволяю себе сорваться – не заплакать, но сухо и отчаянно затрястись, задыхаясь воздухом в собственных легких.       Я был не прав, когда говорил, что совершенно один. Около меня всегда есть Юнги. Но даже он сам понимает, что его присутствие не поможет мне магическим образом почувствовать себя лучше.       Я не могу сказать это сейчас, потому что из меня вырываются лишь странные всхлипы-хрипы, но спасибо тебе, Мин Юнги. Не знаю, как я бы справился с этим раскуроченным порванным, если бы не было тебя. Надеюсь, однажды у меня появится достаточно сил, чтобы вернуть хотя бы малую часть этого долга.