Сливовое время

      Я пишу книгу, дни пролетают один за другим, и вот наступает суббота – и я выхожу из дома и сажусь на автобус до края города. Там, спустя поездку в полчаса, я оказываюсь в небольшом магазинчике, работающем двадцать четыре в сутки, где с семи начинается моя смена.       Не могу назвать это полноценной работой, хотя бы потому, что приезжать я могу сюда лишь раз в пару недель. Я устроился сюда лишь ради хоть какого-то разнообразия, и хозяева магазина совсем за это не осуждают – в городе всегда есть какие-нибудь мальчишки, которым можно отдать мою смену, если я вдруг передумаю ехать.       Но сегодня я здесь.       Когда приезжаю, парень лет двадцати с дневной смены как раз собирает вещи. Я ему киваю и усаживаюсь за кассу, доставая из ящика газету с кроссвордами. Я этого парня совсем не знаю, так что и не говорю с ним много. Обмениваемся парой дежурных фраз – холодильник для молочки скоро выйдет из строя, прежде чем зайти в подсобку, обязательно заранее включать свет, чтобы мыши успели разбежаться. Продукты пусть и в хорошем качестве и остаются целыми, но самому в темноте не хочется наступить на чей-нибудь хвост.       Парень, оказавшийся довольно приветливым, желает мне удачи, и мы прощаемся. За ним закрывается дверь, звеня колокольчиком, и я остаюсь совершенно один.       Дома ненавижу это чувство, когда оглядываюсь вокруг и понимаю, что в четырех стенах кроме меня никого нет. Но здесь такие мысли меня не посещают.       В этом крохотном магазинчике я чувствую себя странно комфортно и свободно, словно в другой жизни. Здесь нет моих забот – лишь стеллажи с продуктами, подрагивающие лампочки и горы за окном. Прямо там, напротив меня я могу видеть верхушки гор и ленты дорог, по которым редко-редко кто проезжает. Иногда я замираю, подняв голову от кроссворда, любуюсь этим видом и дума: «Разве это не счастье? Разве это не жизнь? Не так уж и плохо мне на самом деле живется».       И нет никаких Чон Чонгуков, вечно недовольных родителей. Нет ожиданий, разочарований.       Есть я, который дожидается часа ночи, когда никто точно не зайдет за пачкой рамена, и закрывает магазин. Набираю себе закусок, снеков и коктейлей, закутываюсь в плед, притащенный с собой, и поднимаюсь наверх.       Крыша у магазина ровная, не покатая, и я осторожно сметаю не понятно откуда взявшийся мусор и, постелив обрезки плотных картонных коробок, ложусь, разложив вокруг себя баррикады из упаковок снеков, будто они защитят меня от всего на свете.       Ночи еще холодные, но ясные, и я укладываюсь удобнее и нахожу взглядом на небе тонкий месяц. Вокруг множество мелких звезд, и я любуюсь ими, даже не пытаясь сосчитать.       Вселенная, – думаю я, и в наступившей тишине мне почти кажется, что я произношу это вслух, – если я попытаюсь пойти против твоих замыслов, чего мне это будет стоить?       Если я решусь и возьму все в свои руки, что ещё ты мне преподнесешь и заставишь испытать?       Если существует способ, чтобы вернуться на старые тропы, смогу ли я его найти и выдержать?       Говорят, все дороги ведут в Рим.       Но что, если мой Рим сейчас далеко-далеко и не желает, чтобы я к нему пришел? Если, пройдя эти пути, я окажусь у его порога, и окажется, что дальше меня не пропустят?       Прошло столько лет, а я до сих пор спрашиваю себя об этом. И прихожу к одному и тому же ответу.       Я не в праве что-либо решать.       Не после того, как сам с этих дорог свернул и заставил Рим поверить, что никто не пойдет по его дорогам отныне.       В моих книгах часто бывает хороший конец. Я не всегда пишу о любви, но, если это случается, стараюсь все подвести к «долго и счастливо». Может, поэтому я не люблю свои работы – потому что не верю, что такое может произойти в реальности.       Мне не известно о всех законах Вселенной, но из собственного опыта предположу, что они не такие уж и справедливые. Если кто-то и есть там, высоко над головой, то он точно не мудрый и добрый старик, прощающий наши грехи. Скорее уж это какая-нибудь скрюченная старушка, заскучавшая от бессмертной жизни, которая теперь развлекается, наблюдая за нами, её смертными игрушками. Разве не так? Разве не похоже на правду?       И как она хитро все провернула – у меня не было ни шанса не влюбиться в забавного и милого мальчишку.       Мне от размышлений о великом становится плохо, и я уговариваю себя завязывать. И снова возвращаюсь к монологу в собственной голове.       Вредных привычек у тебя нет. Почти. Только выпиваешь, когда книги не пишутся, и съедаешь сам себя за других, верно?       Из заболеваний – порок сердца вследствие неудачной юношеской влюбленности и поражение легких от воздуха, что вылетает при произношении одного конкретного имени.       Я и сам знаю, как люблю все драматизировать.       Отпустить бы и забыть, как делают все нормальные люди. А я не нормальным оказался. Бракованный какой-то, наверное. Привязал струны души к чужой, а отвязать забыл – и этот человек ушел, а я теперь хожу и вдохнуть лишний раз боюсь.       Красиво звучит.       На практике – не очень. Никому не советую.       Представляю, как через десятки лет я буду дряхлым стариком сидеть на лавочке у набережной. Может, Юнги семью заведет. Дай, Боже. Может, дети у него будут.       И однажды они спросят меня со своей детской невинностью: «Дядя, а ты влюблялся когда-нибудь?»       И я отвечу честно:       «Влюблялся».       «И что случилось с этим человеком?»       «Я отпустил его, чтобы дать свободу».       «И он ушел?»       «Ушел».       «А он любил тебя?»       «Любил».       Я откладываю закуски в сторону и прикрываю лицо рукой, глубоко вздыхая. Диалоги несуществующих людей в голове давят все сильнее и сильнее. Есть такая привычка у меня – иногда представлять, как обо мне говорили бы в книге мои персонажи. Я большой выдумщик, старый сказочник, а в груди тянет по-настоящему.       «Тогда почему ушел, если любил?»       «Потому что так было нужно».       «Кому нужно, дядя?»       «Не знаю, Вселенной, наверное»       «И ты его все ещё любишь?»       «Люблю».       А долго любить будешь, Тэхён?       Всю жизнь. Пока не умру.       И ещё дольше.       Потому что нет больше никого другого, кроме «моего» человека. Нет моего сердца больше ни для кого.       Я чужие глаза всегда с его сравниваю. Голоса. Вздохи, действия, улыбки.       И разочаровываюсь, когда не нахожу схожих черт.       Никогда не нахожу.       Уже пять лет ищу – и лишь понимаю лучше, что не смогу прикасаться к другим после того, как целовал «своего» человека.       Черт бы побрал эту волчью верность.