Сливовое время

      У Юнги дома тепло и уютно. Я никогда не устаю поражаться, как он один, казалось бы, мужчина, с девяти до семи сидящий на работе по будням и лениво валяющийся на диване по выходным, смог сделать из четырех стен что-то, так сильно напоминающее дом.       Иногда, как думаю об этом, становится даже немного стыдно за себя. Есть люди такие, как Юнги – завидные женихи, хозяйственные, надежные. Кому как не мне знать это.       А есть такие, как я. Горе луковое, которое умеет разве что рамен заваривать да посуду мыть.       Это огорчает меня в какой-то степени, но потом я думаю: а зачем все это? Как будто я собрался искать отношения и жениться.       Уж лучше одному, так привычнее, чем впускать в свою жизнь какого-нибудь постороннего человека. Кого-то, кто не Чонгук. Какой смысл во всем этом, если мне, похоже, уготовано до самой смерти быть одному и мусолить по сотому кругу воспоминания?       Из раздумий вырывает Юнги, со звоном ставящий на стол передо мной кружку с горячим чаем. Пар поднимается вверх и растворяется за считанные секунды.       – У меня вчера родители развелись, – изрекает друг громко, и я удивленно поднимаю на него взгляд, уверенный, что ослышался.       – Кто?       – Мои родители, глухой, – повторяет как-то горько и усаживается за стол.       – Стой… То есть ты говоришь, что мистер и миссис Мин больше не мистер и миссис Мин?       Сдержанный кивок. Бледная ладонь тянется за кружкой, подносит к лицу, и её хозяин залпом выпивает содержимое, странно морщась. Только не говорите, что этот засранец налил себе коньяк, а мне простой чай.       Но сейчас меня волнует совсем не это.       – Но… Сколько им лет? Сорок?       – Отцу сорок семь, мать младше на три года.       – Офигеть…       У меня не остается слов. Я растерянно наблюдаю, как Юнги как-то нервно кивает и собирается отпить из кружки еще, но понимает, что та уже пуста, и ставит её разочарованно подальше.       Не могу толком понять, что же означают его слова.       Его родители, которые всегда мило целовались перед дверью, когда я в первом классе старшей школы дожидался Юнги у входа, чтобы вместе пойти на занятия, теперь развелись? Которые уже были вместе больше двадцати семи лет? Которые вырастили такого прекрасного сына? Которые… казалось, любили друг друга.       Как это возможно?       – Что случилось? Кто-то кому-то изменил? Поссорились? Как так?!       – Успокойся, – тихо просит друг и подпирает лоб ладонью, скрывая от меня свое лицо. – Никто никому не изменял. Они просто… Не знаю. Сказали, разлюбили друг друга. Не хотят быть вместе.       – Мне так жаль, – выдыхаю едва слышно, но тот лишь отмахивается.       А я вдруг задумываюсь.       Может ли такое быть, что эти люди никогда и не любили друг друга? Или все-таки любили?       Я понимаю, что не могу представить это.       Это люди другой породы. Это не я.       Не я, вот уже который год страдающий по тому, кто даже не вспоминает обо мне.       Не я, считающий, что любовь не может пройти так легко.       Как может быть так, что кто-то, спустя столько лет взаимных чувств, прекрасных отношений, вдруг решил разойтись?       Но это все ещё они.       Все ещё не я.       Это я свято верю, что моя любовь является не просто чувством, а программой биологических кодов, заложенных в мое существо с рождения.       Жалею даже, что не существует слова больше, чем «я люблю тебя».       Потому что «я люблю тебя» говорят такие, как родители Юнги, которые спустя столько лет вдруг расходятся. «Я тебя люблю» говорил когда-то я сам, клялся в дрожащие родные губы.       Не могу представить, что в этих трех словах может быть заключен и чужой и мой смысл, когда те являются предельно разными.       Потому что это не чувство, не ощущение и даже не образ жизни – любовь.       Это законы мироздания, это частицы Вселенной и узлы Галактик. Это причина моего рождения и спутник до самой смерти. Любовь к Чонгуку – не моя инициатива, а закон жизни.       Это не то, что есть только во мне. То – что создает меня, но также и весь остальной мир.       Раньше я не был так романтичен, но теперь со временем я все больше и больше нахожу подтверждений своим теориям. И пусть это заставляет меня иногда совершенно бесстыдно скулить от тоски, я все ещё готов смело заявлять о том, что       Я все ещё       Отчаянно       И сильно       Люблю       Чон Чонгука.       Об этом легче думать, если представить, что мне семнадцать. Что я еще не знаю кислого привкуса душевной боли и впереди у меня еще сотня нежных и страстных поцелуев, объятий и признаний в любви.       Как же, черт возьми, сладки и горьки могут быть слова.       – Остановись, – вдруг приказывает Юнги. – Я по лицу вижу все, о чем ты сейчас думаешь. Думаешь, любовь так проста? У каждого одинаковая? Может, если бы ты сам прожил столько лет с Чонгуком, тоже захотел бы развестись.       Он это произносит и тут же замолкает, поняв, что сказал что-то не то.       По моему лицу понимает.       Потому что эти слова явно были лишними.       Это неприятно – когда тебе кажется, что любовь, вечность и Чон Чонгук это одно и то же слово, а кто-то сравнивает это с чьим-то неудачным браком.       В общем, я сразу мрачнею.       – Тэ, я не имею это в виду, ты же знаешь…       – Да. Знаю. Давай сменим тему.       – Прости меня, слышишь…       – Я сказал, Юнги. Другая тема. У тебя три секунды, – и я сейчас удивительно серьезен.       – … Хочешь посмотреть на новый тостер?       – Ему лучше быть зеленым, иначе, клянусь, это не сработает. Я люблю зеленый цвет, ты знаешь это.       – Он фиолетовый, – как бы виновато произносит старший.       – Сойдет.       И мы начинаем смеяться. Не знаю, что происходит, но внезапно я понимаю, что мы уже давно не баловались вот так и не подкалывали друг друга. Сто лет прошло с тех пор, как мы могли так спокойно улыбаться друг другу без ужимок, без желания скрыть внутренние переживания.       На какой-то момент я даже забываю, зачем Юнги позвал меня сюда.       Но потом неизменно вспоминаю.       Я продолжаю улыбаться, нахваливая тостер, а сам тихонько думаю: даже ради пары дней рядом с Чонгуком, даже не тридцати лет, я бы отдал очень и очень многое, если не все.       И тут, словно что-то почувствовав, мы возвращаемся в гостиную и включаем телевизор – и попадаем на первый канал. В эфире новости.       Напротив меня, на экране, репортер что-то вещает напротив светлых дверей, кажущихся знакомыми.       Секунда мне нужна, чтобы узнать в них двери главной Токийской больницы.       А потом я задыхаюсь.       Потому что на экране появляется Чонгук.       Репортер говорит что-то о том, что волейболиста выписывают из больницы, что прошел уже месяц, что мужчина пришел в сознание и чувствует себя хорошо. А у меня перед глазами лишь родное лицо, и я не могу позволить себе моргнуть.       Он выглядит немного помятым, усталым очень, но это тут же затмевается дружелюбной улыбкой камерам, встречающим его у выхода из больницы. Мой мальчик, когда-то такой милый и нежный, стал настоящим мужчиной. Полностью спала детская опухлость, линия челюсти стала выразительнее, красивые глаза – ещё темнее.       Я действительно забываю дышать и выпадаю из реальности на добрые минуты, теряюсь в криках сердца.       «Да! Да! Это он!» – кричит оно, глупое, так ничего и не понявшее. – «Он мне нужен! Это мой! Я его знаю! Я ему было подарено!»       А я ему поддакиваю и под шумок душу собственными руками, пихая обратно под клетку ребер.       Молчи.       Он тебя не услышит.       – С ним все в порядке, – вещает Юнги торжественно. – Ты рад? – и поворачивается ко мне и вдруг осекается, замирает.       – Ага, – отвечаю и чувствую на губах что-то соленое.       С ним действительно все в порядке.       Живой, даже переломов нет.       А я думаю о том, как же сильно хочу обнять его сейчас. Зарыться руками в темные волосы, прижаться носом к шее, вдохнуть поглубже воздух у самой кожи, чтобы затеряться. И сказать что-нибудь вроде банального «с возвращением».       Как же хочется…       – Ага, – повторяет Юнги эхом мой ответ.       Что еще сказать?