Сливовое время

      Земля и небо меняются местами в два часа сорок пять минут дня в четверг.       Ровно за минуту до этого я сижу в кабинете и со всем упрямством, что получилось в себе наскрести, дописываю финальные сцены романа. Раздается звонок в дверь. Я матерюсь под нос и решаю не реагировать, понимая, что уже потерял цепочку мысли.       Так, что я там писал?       Но звонок повторяется, на этот раз более долгий, и я смиряюсь с тем, что мне придется подняться с места.       Это может быть только Юнги или один из тех парней, что работают вместе со мной в магазинчике на окраине города.       Я преодолеваю коридор, открываю дверь, звеня замками, и понимаю, что не угадал никаким местом.       Сперва – не реагирую никак. Замираю, задерживаю дыхание, все силы бросая на осмысливание ситуации. Смотрю в темные-темные глаза напротив, оглядываю светло-серую куртку, взъерошенные ветром волосы, падающие на лоб; спортивные штаны, ничем не примечательные. Снова к лицу: розовые губы – нижняя чуть больше верхней, крупноватый нос, мужественный подбородок.       И, кажется, начинаю что-то осознавать.       Парень напротив также не сводит с меня взгляда. Мы так и стоим, разбираем друг друга по кусочкам, пока кто-то позади не откашливается. Как-то инстинктивно я понимаю, что там, за чужой спиной стоит Юнги.       – Мы тут… случайно встретились, – начинает старший, но его спешат перебить.       – Здравствуй, Тэхён.       Мои голосовые связки давно отказали, поэтому я, без слов, как в тумане отступаю назад, пропуская гостей в дом. Оба заходят, Юнги на правах последнего закрывает дверь. Я отхожу ещё чуть подальше, отворачиваюсь, выискивая что-то в конце коридора, и вновь поворачиваюсь обратно.       Чонгук неловко улыбается, вновь встретившись со мной взглядом, и я понимаю, что меня топит.       Гости раздеваются, шелестя куртками, а я снова выпадаю из реальности. Меня нет с ними сейчас.       Я – на школьном дворе пять лет назад, мне семнадцать и Чонгуку тоже, и мы краснеем от того, что впервые держимся за руки на людях. Странно, немного необычно и тепло, у нас с ним руки примерно одной величины, и держаться получается очень удобно. Естественно. Как будто мы мраморные статуи и нас специально вырезали под друг друга, чтобы сложилось все идеально.       Я – уже через полгода прижимаю Чонгука в подсобке спортзала после тренировки. Руки исследуют чужое разгоряченное тело, влажное от пота, соленое под губами и языком, впивающимся в оголенную кожу подставленной шеи.       Я – наконец, на платформе вокзала в тот самый роковой день, обнимаю своего человека до хруста костей и обещаю оставаться сильным.       А прямо сейчас, в этой реальности, мой человек с любопытством оглядывает книжные полки в моем доме, стоит рядом со мной, смотрит на меня, улыбается мне.       Он здесь.       Он совсем близко.       Представляешь?       – Чонгук… – голос хрипит. Мужчина возвращается взглядом ко мне, и я вновь задерживаю дыхание. – Какими судьбами?       – Нууу, – тянет он задумчиво, и я понимаю – решает, рассказывать или нет. Я почти обижаюсь на это, но тут же себе напоминаю: вы теперь чужие люди. Он не доверяет тебе как раньше. Все в прошлом. – Раз я теперь не смогу заниматься волейболом, решил вернуться домой. В Токио смертельно скучно, на самом деле.       Я дохожу до кухни, ведя гостей за собой, и тут ноги будто прирастают к полу. Осторожно разворачиваюсь, боясь встретиться с темными глазами – но это неизбежно случается, и я лишь незаметно сжимаю челюсти.       – Что это значит?       Юнги протискивается между нами и садится за стол, на свое излюбленное место у окна, и я тоже немного прихожу в себя и даю Чонгуку занять другой стул. Парень, наконец усевшись, пожимает плечами.       – У меня порваны связки на плече, – говорит как нечто совершенно обычное. – Врачи запретили заниматься волейболом. В общем, меня отстранили. Теперь только если тренером стать. Но я пока слишком молод.       – То есть, – я на автомате достаю кружки, наливаю всем чай и расставляю по столу. Юнги хватается за кружку и греет руки. Наверное, сегодня на улице холодно. Оттого и нос и щеки моего человека отдают румянцем. – То есть, всё?       – Всё, – улыбается Чонгук.       Я…       Не знаю.       Наверное, это все-таки сон.       Но даже если и так, он до боли реалистичный, и я не могу оторвать от Чонгука взгляд. Смотрю на него, наверное, как на восьмое чудо света, и жадно подмечаю и запоминаю каждое движение. Каждый вздох, слово, интонацию.       Чонгук всё такой же – подносит кружку к носу, нюхает едва заметно, прежде чем наконец отпить. Улыбка у него не изменилась совсем.       Только сам он стал крепче, ещё выше, в плечах шире. Уже взгляд не опускает, говорит чуть громче, увереннее.       Все мальчики рано или поздно вырастают в мужчин.       А я до боли счастлив узнавать в этом мужчине привычки своего мальчика.       – И надолго ты здесь?       – Не уверен. Может быть, навсегда?       Я почти поддакиваю ему – да, пожалуйста. Останься так близко ко мне навсегда. Прошу.       Еще чуть-чуть, и я потеряю контроль над собственными руками и разом выдам все свои желания. Только мне нельзя. Мне не то, что касаться, смотреть даже на него не позволено больше, потому что такие люди, как я, вообще ничего не заслуживают.       Как он может сидеть сейчас на моей кухне и быть таким счастливым? Будто бы я не причинил ему боль.       – Ты давно в городе? – начинаю неловко.       Юнги сидит в уголке и только беспокойно на нас поглядывает, и мне хочется накричать на него за то, что не предупредил. Хотя бы смс написал. Я бы успел спрятаться, сбежать из дома. А то сейчас без понятия, как себя вести.       – Утром только приехал.       – И… уже знаешь, где останешься? – потому что, насколько я знаю, свой дом семья Чон продала и уехала за сыном в Токио. Так зачем теперь я вижу их сына здесь?       – Пока переночую в отеле, – тихо отвечает Чонгук, а мне вновь хочется к нему прикоснуться. Накрыть его руку, держащую кружку, своей, ощутить мягкость и тепло кожи. Понять, что это не галлюцинация и не сон. – Потом куплю себе дом здесь, надо только выбрать какой.       И теперь ты говоришь мне, что будешь жить совсем близко? Спустя пять лет одиночества Вселенная решает наградить меня твоим присутствием, а я начинаю всерьез беспокоиться, выдержу ли этот подарок.       – Ясно. Здесь недвижимость совсем недорогая, а хорошие дома найдутся…       – Вот и я о том же.       Мне требуется совсем немного времени, чтобы понять, что этот Чонгук действительно все ещё является тем, моим Чонгуком. Живой, здоровый, полный уверенности, он не игра больного подсознания, а самая что ни на есть настоящая реальность.       Которую я, тем не менее, все еще не имею прав касаться.       И внезапно мне становится ещё хуже, чем когда-либо до этого.       Я чувствую себя таким слабым, таким ничтожным, потому что все, что мне хочется – это опуститься перед ним на колени и вымаливать прощение, целовать руки и прижиматься к ним мокрыми от слез щеками, не в силах поверить. Потому что шансов было меньше, чем на то, что завтра мне позвонила бы мать и в сердцах сказала, что любит меня, а это ноль целых и ноль, ноль, ноль… ноль одна процента. Чертовски мало.       Это больше, чем везение.       Намного больше, чем магия.       Что-то вроде судьбы, верно?       Господи, хоть бы и так.       Пауза между нами затягивается, и Юнги спешит её заполнить:       – Мы в супермаркете встретились, представляешь? Я даже не поверил сначала. Глаза протер, смотрю – и правда он. Тебя здесь ждали, малой.       С этими словами Юнги ставит пустую кружку на стол и поднимается с места, хлопая в ладоши.       – Мне пора идти, ребятки. Работа, сами понимаете.       И начинает неторопливо натягивать пальто.       Замечаю, как Чонгук бросает на него какой-то нечитаемый взгляд и тоже спешит встать – и я повторяю его движение на чистых инстинктах.       – Мне, наверное, тоже пора, – начинает он неуверенно. – Ещё много дел сегодня, вещи…       – Да, конечно.       А у самого под ребрами что-то крутит-вертит, орет дурниной, но я по привычке пихаю это в дальний угол сознания.       Чонгук тоже начинает одеваться, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не броситься к нему и не прижать к груди куртку, не давая покинуть мой дом. Но я не могу держать его в неволе. Не могу идти на поводу своих чувств сейчас, когда он сам, кажется, уже прекрасно себя чувствует и обо всем забыл.       – До встречи.       – Давай…       Стою на пороге и вижу, как Чонгук сбегает вниз по лестнице, стараясь не отставать от Юнги. Это так неправильно видеть – как кто-то родной уходит от тебя, а не идет навстречу.       Разворачиваюсь, закрываю замки дрожащими руками и медленно съезжаю спиной по металлической двери, изо всех сил прижимая холодную ладонь ко рту, чтобы не завыть.       Вот так мне плохо.       Так меня корежит всего, разрывает прямо в коридоре, на полу у двери, и я долго-долго трясусь будто от холода, не решаясь сдвинуться с места.       Вселенная, ты настоящая засранка. Я это уже говорил.