Сливовое время

      Не могу не вспомнить время, когда во втором классе старшей школы, после целого года взаимных драк, ссор и споров с Чонгуком, я внезапно начал засматриваться на него дольше привычного. Целую неделю проходил как в прострации, не разговаривал с ним почти, смотрел только исподтишка при каждой возможности, кивал да удивлялся странным комьям чего-то теплого на уровне солнечного сплетения.       Чимин тогда пошутил, не влюбился ли я. Чонгук всполошился, вдарил ему подзатыльник и повернулся ко мне и положил руку на плечо, прося прощения за друга. А я как-то незаметно от этого простого касания получил ожог высшей степени, что горел ещё долго-долго, не давая заснуть по ночам.       И, поняв наконец, что со мной происходит, я так испугался этого чувства, испугался потерять диковинную дружбу, что ещё неделю исправно избегал любых встреч с парнем.       А потом случайное столкновение в коридоре школы поздно вечером, обиженные обвинения со стороны Чонгука, потерянный взгляд, просьба все объяснить. Мое отчаяние, внезапная решимость и признание.       Чонгук замер удивленный, немного шокированный, и я тут же понял, что все-все испортил. Сжал со всей силы кулаки и отвернулся, собираясь сбежать. Горечь затопила быстро и уходить не собиралась, выплескиваясь соленым в уголках глаз. Но тут мое запястье несильно сжали, заставляя вернуться. Знакомые темные глаза на меня тогда совсем не смотрели, искали что-то на уровне груди, их хозяин нервно покусывал губы.       «Ты тоже мне нравишься» – тихо, секретом по пыльному полу, мелкими щекотными звездами мне под ребра.       А потом первый в моей жизни поцелуй. Неловкий и сухой, теплый и приятный до тихого рокота костей.       Не помню точную дату, вроде бы, сентябрь, но помню каждую другую деталь и как подумал, что никто больше, кроме этого человека, не сможет заставить меня чувствовать это нечто уютное, но великое, привычное, но удивительное.       Я вспоминаю все это, потому что снова напуган видеть Чонгука. Под предлогом не выходить из дома я даже начинаю писать новую книгу, но мне все ещё необходимо ходить в магазин, где два раза из трех я встречаю его. Первый раз я вижу темную макушку меж полок заранее и прячусь в другом отделе, до самого выхода оглядываясь по сторонам. В следующую вылазку за продуктами мне везет меньше – я так увлекаюсь выбором сока, что не замечаю, как сзади кто-то подходит.       – Привет, Тэ.       Вздрагиваю, едва не роняю упаковку с соком и здороваюсь. Выпрямляю спину, смотрю в глаза и натягиваю самую толстую маску, какая у меня только есть, чтобы не показать, как все пошло трещинами от одного старого прозвища. Одним словом, перехожу из защиты в нападение, и улыбаюсь во все тридцать два, поднимая тон голоса до удивленно-дружелюбного. Я хороший актер, если это необходимо. Остается надеяться, что Чонгук, знавший меня так хорошо когда-то, ничего не поймет.       – Как дела с домом, Чонгук-и? – и все тело идет сладкой дрожью от родного имени.       – Уже купил. Только закончил оформлять документы. Может, знаешь, такой светлый, с синим забором по…       Он ещё не успевает договорить, а я уже знаю, о чем он.       Аккуратный дом в два этажа, со светлыми наружными стенами, большим окном, выходящим на кухню, и синим забором. Там раньше каждую осень небольшая лужайка становилась красно-огненной от опавших листьев клена, растущего в углу. У одной стороны под забором из года в год цвели ромашки и колокольчики, хотя никто их не поливал и не сажал.       Я знаю все это, потому что иногда, проходя мимо этого дома, мы с Чонгуком заглядывались на него и любили помечтать, как оба вырастем и вместе в него переедем. Я баловал парня историями, тайно рассказывающимися на ухо, как буду с утра целовать его на той просторной кухне, и иногда, когда позволяло настроение, добавлял детали того, как тихо и нежно буду брать его на длинной столешнице в свете восходящего солнца.       – Да… – сиплю и прокашливаюсь, пытаясь вернуть привычный голос. – Хороший дом. Молодец…       А теперь, может быть, сам Чонгук будет миловаться на той кухне с какой-нибудь девушкой, покорившей его сердце намного больше мальчишки из давнего детства.       Насколько сильно изменилась твоя жизнь?       – В воскресенье приглашаю на новоселье. Будет только моя семья и Юнги-сан. Ты придешь? – и смотрит испытывающе, брови вздергивает свои темные.       – А, – мои глаза, наверное, сейчас как два блюда. Я не хочу. Я не могу и знаю, что это будет настоящей пыткой. – Конечно.       – Отлично, – та самая улыбка, которая всегда заставляет мои руки дрожать. – Тогда буду ждать. Ещё увидимся.       Он уходит, и я снова провожаю его спину с острым чувством неправильности происходящего.       А утром воскресенья меня накрывает паника. Юнги заходит ко мне, чтобы забрать и подвезти на своей машине до дома Чонгука, а я запираюсь в кабинете и кричу, что никуда не пойду. Цирк у меня разыгрывать получается лучше всего.       – Я сказал, я не поеду к нему! Юнги! Я не смогу! Уходи! – у меня уже горло немного болит от криков, но упрямости ещё вагон и небольшая тележка.       – Нет! – Юнги стучит кулаком в дверь с другой стороны. – Ты поднимешь свою задницу! Оденешься! И поедешь! И ты поговоришь с ним! Я устал от этого дерьма!       – Уходи-и-и!       В дверь что-то летит и падает на пол, я лишь надеюсь, что друг не решил закидать меня книгами. Не хочу, чтобы они помялись.       После этого все затихает. Я сжимаю в руках подушку и подхожу ближе к двери, надеясь, что нежданный гость ушел. Но нет – слышу его разъяренное сопение.       – Так, Тэхён, – начинает строго, уже пятый раз за день. – Он сам пригласил тебя. Он хочет тебя увидеть. Подумай. Он расстроится, если ты не придешь.       – Юнги, я не могу…       Он, наверное, не понимает. Чонгук конечно расстроится, если не увидит меня, но лишь потому, что когда-то мы были очень близки и теперь это что-то вроде дани прошлому. Старые знакомые.       Но он для меня не приятель или призрак юности. Я все ещё влюблен в него, и это не то, что он ждет увидеть. Он хочет видеть меня там как друга, а я все ещё тот же трусливый мальчишка, что и пять лет назад.       Теперь разницу видно?       – Не могу. А что если там будет его девушка? Или он что-нибудь спросит? Что мне делать тогда?       – Какая девушка? – спрашивает тот после секунды размышлений. Я от злости сжимаю зубы.       – Откуда я знаю какая?! Какая-нибудь! Из Токио! С которой он, наверное, успел познакомиться!       – Может, никакой девушки нет. Ты об этом думал?       Я молчу. Кусаю губу и жмурюсь, замерев посреди комнаты.       Я так много думал, Юнги. Обо всем. Но простыми размышлениями ничего не изменить и не просчитать вероятность того или иного события.       – Ты просто должен, Тэхён. В этот раз нужно пойти, – голос Юнги смягчается, становится даже понимающим и немного жалеющим. – Потом запрись у себя и сиди хоть полгода, но сегодня нельзя. Собирайся. Я жду тебя двадцать минут, а потом беру вилку и иду взламывать замок.       Я хмурюсь, понимая, что вилкой он действительно сможет открыть замок кабинета – тот ведь самый простецкий, защелка, не больше.       Не дождавшись ответа, мужчина уходит, и я слышу, как на кухне звенит кофеварка. Я поворачиваю голову и смотрю на брюки с рубашкой, висящие на дверце шкафа. Достал их вчера едва ли не случайно, так, на всякий случай, зная заранее, что так никуда и не пойду.       Но, видимо, придется.       Я сам хочу увидеть Чонгука, хотя бы издалека. Нас всегда тянет к тому, что способно нас разрушить, да?       В общем, выбора у меня просто нет, точно не когда на кухне ждет Юнги.       Я тихо открываю дверь и проскальзываю в ванную, чтобы впервые за пару дней посмотреть на себя в зеркало. Вчера я хорошо выспался, и синяки под глазами стали чуть меньше, но выгляжу все рано ужасно. Дело даже не в том, что мне не нравится своя внешность. С этим проблем как раз нет. Но я до ужаса устал, полностью забыл об уходе за собой и не брился, наверное, неделю – как раз с последнего похода в магазин, когда говорил с Чонгуком.       Со вздохом я умываюсь и лезу в ящики под раковиной в поисках бритвы.       Всего один вечер. Нужно постараться на все сто.       Из ванной я выхожу не то, чтобы обновленной и лучшей версией себя, но уже намного приличнее и подготовленным психически к тяжелому дню. Одеваюсь и иду на кухню, где Юнги тут же кидает на меня сканирующий взгляд. Я молчу неловко пару секунду, нервно теребя рукава рубашки.       – Синяки под глазами сильно видно?       Юнги щурится и неоднозначно кивает. Я вздыхаю и бегу обратно в ванную, где после непродолжительных поисков нахожу тюбик тонального крема. Он здесь специально для случаев, когда мои синяки становятся такими темными, что их лучше хоть как-то спрятать, чтобы не пугать прохожих.       Старательно размазываю крем по лицу, пока не убеждаюсь, что выгляжу чуть лучше, и возвращаюсь к другу. Тот уже нетерпеливо мнется у входа в застегнутом пальто.       – Все? – кивает недовольно, и я угукаю, закутываясь в шарф, пока меня не осеняет.       – У меня нет никакого подарка, – поворачиваюсь и растерянно вздыхаю, Юнги лишь фыркает, поднимая с полки телефон.       – Купишь какой-нибудь светильник. Заедем по пути. Ещё есть время.       В магазине мы околачиваемся минут двадцать, и я не могу сосредоточиться абсолютно ни на чем, зная, как сильно дрожат колени. В конце концов, замечаю какую-то невероятно странную лампу, горящую синим и фиолетовым, имитируя космос, и хватаю её и уверено шагаю к кассе.       Юнги удивленно хмыкает, когда я отвечаю, что она точно понравится Чонгуку, и закатывает глаза, стоит узнать, что я даже не посмотрел на цену, когда её взял. Мне, в общем-то, на цену все равно. Книги приносят действительно неплохой доход, но мне совершенно некуда его девать. Того, что нужно на существование, хватает с зарплаты из магазинчика.       Так я, в обнимку с коробкой со светильником и с Юнги под боком, стою у входной двери дома Чонгука, и проклинаю весь свет за то, что согласился поехать. Мне плохо, душно, и кружится голова. Если я упаду в обморок, надеюсь, никто не испугается.       – Если случится хоть что-нибудь непредвиденное, – тихо рычу я другу затылок, когда тот нажимает на звонок, – ты тут же хватаешь меня и отвозишь домой, ясно?       Ответить ему не дают – дверь открывается, а за ней виновник сегодняшнего торжества. Чонгук пропускает нас в коридор, и я невольно оглядываюсь, впервые имея возможность рассмотреть этот дом изнутри. Светлый, просторный. Хороший… Из глубин дома доносятся человеческие голоса.       Разуваюсь, стою и смиренно жду своей очереди отдать подарок, пока Юнги вручает Чонгуку бутылку коньяка. Старший пьет не больше меня, но искренне считает, что хороший алкоголь ценнее многих других вещей на свете. И вот Чонгук поворачивается ко мне, и я, кажется, проглатываю язык. Где мой талант болтовни, знаменитый в юношеские годы, когда он так нужен?       – Это, в общем, тебе, – выдыхаю неловко, помогая хозяину дома удобнее перехватить коробку. – Я увидел это в магазине и подумал, что тебе такое понравится.       – Не представляешь, – поднимаю голову и вижу, как тот задорно смеется. – Совсем недавно я тоже увидел его, но решил пока не покупать. Похоже, это судьба. Спасибо, Тэхён.       Не знаю, почему Чонгук так много улыбается и смеется – намного больше, чем я привык, ведь раньше он бывал немного угрюмым, пытаясь казаться старше, – но я вдруг понимаю, что сам начинаю улыбаться. Совсем чуть-чуть, тепло, и меня пугает то, насколько искренняя эта улыбка.       – Проходите в кухню, там все свои. Вы же знакомы с моими родителями. Я сейчас вернусь.       С этими словами Чонгук скрывается где-то в комнате слева, и мы с Юнги переглядываемся. Тот пожимает плечами и первым идет вперед, я следом. Идем на звуки, пока не оказываемся на пороге кухни – нас тут же замечают.       Как и сказал Чонгук, там только его родители и старший брат Намджун. Завидев нас, все трое подскакивают из-за стола и кидаются обниматься. Я получаю смачный поцелуй от миссис Чон, крепкое рукопожатие от главы семейства и с Намджуном ограничиваюсь почти официальными объятиями. Из них всех только он знает, в каких отношениях на самом деле мы с Чонгуком состояли. Наверняка ему известна и причина нашего расставания. Не удивлюсь, если он меня даже ненавидит. Честно, я не могу смотреть ему в глаза.       Чтобы оградить себя от случайной встречи с обвиняющим взглядом, кручу головой в разные стороны, рассматривая помещение. Кухня и правда оказалась такой большой, как мы и думали. Наверное, это большая удача – найти такой хороший дом. Большая удача для того, кто уже о нем забыл, вдруг оказаться внутри с тем человеком, с кем мечтал его купить.       Всего на мгновение я позволяю себе слабость – и представляю, что я тоже здесь живу. Не потому что мне не нравится свой дом, а из-за Чонгука. Всего на мгновение это становится и моим домом, и в нем меня ждут теплые руки и поцелуи – это причиняет гораздо больше боли, чем я рассчитывал.       – Сын! Покажи гостям дом! – я разворачиваюсь, чтобы увидеть, как Чонгук застывает на пороге в кухню, пока его отец наливает себе в стакан то ли компот, то ни какое-то вино. – Мы подождем, иди-иди.       – Что ж… – тот замирает на мне взглядом и растерянно мнет руки. – Пойдем?       На все то же мгновение мне хочется засмеяться и ответить, что это и так мой дом и я знаю его как свои пять пальцев. Забываюсь. Снова вылетаю из реальности.       Юнги тем временем с готовностью поднимается из-за стола.       – С радостью.       Я иду следом, как собачка на привязи, и тяжело сглатываю накопившуюся слюну, когда мы втроем останавливаемся около гостиной.       – На самом деле, я удивлен, что никто не купил этот дом за все это время, – признается Чонгук, смотря на меня, кажется, полностью игнорируя присутствие Юнги, что последнего нисколько не смущает.       «За все это время» – отрезок длиной в годы, начиная с того момента, как мы, взявшись за руки, шли мимо постройки во времена старшей школы, и заканчивая сегодняшним днем.       – Судьба, – отвечаю тихо.       Экскурсия длится больше четверти часа, потому что потом мы поднимаемся на второй этаж и обходим каждую из трех спален.       – Комнат, на самом деле, даже слишком много, – замечает Чонгук, почесывая затылок. – Что-нибудь придумаю. Может, поставлю тренажеры или студию. Займусь живописью.       – Ты мог бы, – поддакиваю внезапно, и тот удивленно вскидывает брови. – Ты хорошо рисуешь.       – Рисовал. Когда-то. В Токио на это не было времени. Мои навыки, вероятно, упали ниже плинтуса, – и усмехается как-то горько.       Мне хочется возразить. Подбодрить его, сказать, что он невероятно талантлив и у него все получится, но я опять себя затыкаю.       Не могу даже примерно подсчитать, сколько раз за этот вечер заставляю себя молчать. Хорошо хоть, что миссис Чон оказывается в хорошем настроении и без умолку о чем-то разговаривает, спрашивая то меня, то Юнги. Не представляю, каким бы неловким стал ужин, если бы не она.       Мне почти начинает казаться, что я и сам принадлежу этой милой семье. Но ничто, как говориться, не вечно.       Стоит мне потянутся за салатом, женщина тут же подает мне миску и как бы невзначай спрашивает:       – Такой взрослый стал, Тэхён, настоящий мужчина. Наверное, девушка уже есть?       Я едва не роняю салат.       И думаю, что, пожалуй, ей не стоит знать, что этот «настоящий мужчина» едва ли не каждый день пьет успокоительные, чтобы не сойти с ума по любви к её сыну. «Настоящий мужчина», который так сильно боится смотреть её сыну в глаза, что чудом согласился сюда прийти.       Но отвечаю я совсем не это.       – Нет, нету никого.       – Ну вот, что ж такое, – тянет разочарованно и вдруг кивает на Чонгука. – Этот тоже все никак не может себе девушку найти. Говорит, работа, работа… А ты посмотри, ему только на порог выйти, все девчонки вешаться начнут, разве не так? – конечно, думаю, я сам от них не далеко ушел. Не девушка, но в ноги ему упасть хоть сейчас могу. – Думаю, может, раз сюда переехал, отдыхать будет, встретит кого-нибудь. А он…       Она все говорит и говорит, а я с совершенно странным чувством не могу свести с Чонгука глаз. Тот недовольно ковыряет вилкой в тарелке, совсем как раньше, когда мы вместе ужинали у его родителей и те вдруг начинали его отчитывать. Понурый, раздраженный, натыкает на вилку овощи и продолжает возить по тарелке. Внезапно я решаю за него заступиться.       – Миссис Чон, – улыбаюсь добродушно и поднимаю руки в успокаивающем жесте, – это же не так легко. Человеку, может, нужно жизнь заново начинать, а вы все девушку ему найти пытаетесь. Давайте радоваться тому, что все живы и все в порядке.       – Тэхёни, – женщина улыбается вместе со мной и, будь мы чуть ближе, уже бы потянулась и потискала за впалые щеки. – Умные слова говоришь, мальчик. Когда же вы так вырасти успели?       – Все вырастают, миссис Чон…       Так я говорю и даже не знаю, что собственными словами запускаю бомбу замедленного действия.       Потому что потом идут слова «а помните…», и все дружно начинают вспоминать прошлое.       И я вновь вижу сливовые сады, вижу искрящуюся на солнце водную гладь Сувы, слышу крики чаек. Я почти без сопротивлений падаю в это теплое море юности, забывая, кто является его главным составляющим.       – Тэхён и Чонгук тогда так хорошо дружили, – мечтательно тянет миссис Чон. – Как жаль, что нам пришлось уехать.       В этот момент я непроизвольно поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с Чонгуком – с совершенно другим, не веселым взглядом. Каким-то пустым, больным немного, и мне становится очень-очень плохо.       Тэхён и Чонгук так хорошо дружили, что каждую встречу стирали друг о друга губы. Так хорошо дружили, что говорили слова, которые друзьям слышать не стоит, и ночами, когда младшего родители отпускали на ночевку к этому «другу», проверяли на прочность кровати. Цеплялись друг за друга судорожно, отчаянно, выкрикивали чужие имена и выпивали свои в хриплых стонах.       Да.       Хорошо дружили.       – Извините, – резко поднимаюсь из-за стола и выдаю первое, что пришло в голову: – Я выйду покурить.       Какой курить – с такими пробитыми легкими даже дышать трудно, – смеюсь про себя, натягивая ботинки и пальто.       Не знаю, собираюсь ли я уйти, но мне нужен перерыв, хотя бы пару минут.       Я вылетаю из дома и останавливаюсь перед крыльцом, отходя в сторону, чтобы не было видно из кухни. Прячу руки в карманы и вдыхаю поглубже – запахи свежей травы и сырости смешиваются и заглушают воспоминания. Всего на секунду. Слишком мало.       Внезапно дверь открывается – я лениво поворачиваюсь, ожидая увидеть Юнги, но вместо него ко мне спускается сам Чонгук.       Сердце снова кричит «Мое! Мое! Родное!», и я все по старой схеме убиваю его, пряча труп в грудине.       – Я думал… – запыхавшийся, будто куда-то спешил, Чонгук останавливается всего в сантиметрах от меня. – Думал, ты решил уйти… Ты же не куришь.       – Не курю, – соглашаюсь тут же. – Захотелось воздухом подышать.       – Ясно, – выдыхает очень тихо, но я слышу. Я всегда его слышу. – Ты прости, Тэхён, мама ничего ведь не знает, она не хотела…       Внезапно меня всего передергивает от того, что ему приходится это говорить.       – Почему ты извиняешься? – спрашиваю прямо в лоб. Чонгук непонимающе хмурится.       – Тебе, наверное, было некомфортно…       – Нет, Чонгук, – снова обрываю, привлекая внимание, и заставляю посмотреть на себя. – Почему передо мной извиняешься ты?       Он замолкает. Я тоже молчу и улавливаю тень каждой эмоции и мысли у него в мимических морщинках меж бровей.       Почему извиняется он, если это должен быть я?       Почему после стольких лет именно он говорит эти слова?       Чонгук молчит.       Мой мальчик и сам не знает.       Не любит злиться, обвинять. Тот тип людей, который после ссоры первый придет извиняться, даже если его вины в том не было совсем.       Я вздыхаю, чувствуя, как от нежности и чего-то горького щемит сердце – даже если это всего лишь его останки.       – Ты не должен извиняться, – начинаю наконец. – Я – должен. Мне так жаль за все, что случилось тогда…       Чонгук подходит ближе и отрицательно качает головой, укладывая руку мне на плечо.       – Все в порядке, Тэхён. Такое случается, правда. Ты не виноват, что разлюбил меня тогда…       Я жмурюсь, пытаясь не выдать все эмоции.       Ах ты, маленький глупец, почему же ты так говоришь? Зачем тебе эти лживые слова, которыми я так трусливо прикрывался?       – Нет, нет, послушай, мне нужно сказать… Мне правда жаль. Ты помнишь то время, да? Скажи, что помнишь, ладно?       То время.       Когда мы цеплялись за руки друг друга с утроенной силой. Когда ты, будучи на год меня младше, наконец, закончил школу, и тебе пришло так много предложений от крупных волейбольных команд, которые ты не мог проигнорировать. Я понимаю. Это же твоя мечта. Волейбол – твоя жизнь, и я не представляю, как плохо ты себя чувствуешь сейчас, когда дороги к нему навсегда перекрыты.       Я и тогда это понимал.       Поэтому, когда лето подошло к концу – наше последнее лето, которое всегда разрывает мне легкие больше остальных, – я тебя отпустил.       Двадцать шестое августа. Главный вокзал в префектуре Нагано, седьмая платформа.       Помню так отчетливо.       Твои крепкие объятья, в которых я чуть не расплакался. Обещание переписываться хотя бы раз в неделю. Прощальный поцелуй, такой горький, такой крепкий, что у меня потом весь вечер губы фантомно болят. Ты до последнего не хочешь меня отпускать, а до отправления электрички Окая–Токио пара минут. Я, если бы Юнги не отлепил меня насильно, вообще бы тебя не отпустил.       И, все-таки, как уже известно, отпускаю.       Ты машешь мне через стекло, сбросив рюкзак с плеч на сиденье, и я бегу за твоим окном, пока не кончается платформа, а электричка, набирая скорость, не уезжает настолько, что я точно не смог бы её догнать.       Я стою минуту, как одержимый вглядываясь в удаляющийся хвост, не в силах осознать, что только что потерял самого важного человека на свете.       И тут внезапно опускаюсь на корточки, буквально падаю на подогнувшихся ногах и сжимаю в кулак волосы на затылке – и сквозь набежавшие слезы пялюсь на пыльный асфальт под ногами. В ушах ещё гудит эхо уезжающей электрички, пока меня разрывает от отчаяния и злости на самого себя.       За то, что отпустил. За то, что знаю, что так все и должно быть.       Говорят, все дороги ведут в Рим, и если так, дай, Боже, мне сил, чтобы идти по одной из них.       Потому что ты, Чонгук, – мой Рим.       Я рыдаю так сильно, что начинаю задыхаться, и Юнги приходится потратить много времени, чтобы стать уверенным, что я не умру прямо там на вокзале, когда на нас пялятся все вокруг.       Я думаю – все в порядке.       Все на самом деле в порядке.       В конце концов, мы обещали оставаться на связи.       Именно так я и думаю, пока не понимаю, как это сложно. Ведь я слышу твой голос в телефоне, вижу твои фотографии, ты так близко, но у меня нет возможности к тебе прикоснуться. Я не знаю, как ты выглядишь по утрам в своей небольшой квартирке в Токио. Не знаю, хорошо ли ты на самом деле о себе заботишься или просто врешь, чтобы меня успокоить.       Господи, лучше мне вообще тебя не знать, чем страдать так.       Это действительно мое желание. Трусливое, эгоистичное, но я желаю этого так сильно, что все-таки решаюсь.       Обрываю с тобой все связи. Говорю, мол, устал. Не хочу тебя больше видеть. Не надо нам друг друга мучить. Я вру тебе, потому что сказать правду, что я – трус, кажется намного сложнее.       Я слышу, как ты умоляешь меня передумать. Как тихо всхлипываешь в трубку, и с этого самого момента и до сих пор я ненавижу себя так сильно за то, что причинил тебе боль.       Но ты все равно соглашаешься.       Ты сильный, вот что я знаю. Ты справишься с этим намного лучше меня. Восходящая звезда волейбола. Тебе ещё жить и жить. Пробовать, ошибаться, рекорды бить, матчи выигрывать.       А я останусь здесь, в этом далеком небольшом городишке, буду писать книги и каждое воскресенье забываться в баре. Тебе такой балласт не нужен.       Вот как я решаю.       Вот так я делаю самую большую ошибку в своей жизни.       – Я солгал тебе тогда, – выдыхаю громко, резко, боясь передумать. – Я не разлюбил тебя. Я испугался. Испугался, что ты там, а я здесь, что я стану тебе не нужен. Сбежал как трус раньше, чем ты смог бы меня предать. Я не смог этого выдержать. Я…       Смотрю себе под ноги, по щекам бегут слезы, но я продолжаю, потому что сил нет больше никаких.       – Мне так жаль, Чонгук. Прости меня, я причинил тебе боль, прости… Но ты… ты такой молодец. Ты столько всего добился, смог это… пережить.       – Тэхён, – зовешь сдавленно, но я лишь сильнее отворачиваюсь. Мне стыдно теперь с тобой говорить. За себя стыдно. – Посмотри на меня, Тэхён.       Что-то в его голосе заставляет меня послушаться. Что-то звонкое, хрупкое.       И, обернувшись, я вижу, что глаза моего человека также полны слёз.       Господи, я не хотел, чтобы он снова страдал.       – Какой «пережить»? – больно сжимает мое плечо, но я продолжаю стоять истуканом. – Ты хоть слышишь, о чем говоришь? Думаешь, мне легко было? Я годами подушку слезами вымачивал и в клочья рвал от бессилия, а ты говоришь «пережил»?       – Прости меня, Гуки, я так виноват… – молчи, не говори о том, как плохо тебе было. Я не готов услышать, что ты страдал так же как я. Это слишком тяжело. Думать, что мучился я один – намного легче, чем знать, сколько боли я причинил тебе.       – Нет, подожди. Я понимаю, – Чонгук отодвигается в сторону и будто бы старается отдышаться. – Я понимаю, каково это. Я не виню тебя. Просто… Не думай, что наши отношения для меня ничего не значили и я их легко забыл. Я до сих пор…       Молчу. Взглядом вчитываюсь в каждую черточку родного лица – Чонгук мнется, губу кусает опять. Я не дышу. Слушаю. Пытаюсь подобным вниманием вытянуть себе хоть чуть-чуть его боли.       – Я до сих пор не могу, – наконец договаривает он.       И я сейчас правда надеюсь, что то, что я напридумываю в считанные секунды в своей голове, может стать реальностью.       Мое сердце, так долго болевшее, хочет немного надежды. Совсем капельку любви.       – Почему? – вытягиваю из него ответ. Будто я сам не знаю. Знаю. Догадываюсь. Не могу поверить.       – Потому что все ещё люблю тебя, – шепчет Чонгук, впиваясь в меня своими темными глазами.       Да, я трус.       Да, я дурак.       Да, я совершил так много ужасных ошибок в своей жизни. Причинил так много боли дорогим людям.       Но прямо сейчас передо мной стоит самый родной, самый важный для меня человек и говорит, что он меня все ещё.       Что он меня тоже.       Очень.       Любит.       И если все дороги действительно ведут в Рим, я, пожалуй, готов прожить эти пять лет ещё и ещё, тысячу раз, чтобы сейчас стоять перед его воротами и понимать, что меня здесь ждали. Все это время. Ждали.       Чонгук сейчас так близко, что я могу услышать его дыхание, и сама Вселенная, не иначе, приказывает мне эти пару сантиметров преодолеть. Но, прежде чем сделать это, я замираю и тихо спрашиваю:       – Можно?       Чонгук только кивает, и я медленно наклоняюсь, соединяя наши губы. Чуть соленые, теплые и такие родные, такие знакомые, что я с трудом верю в реальность происходящего.       В прошлом у нас было так много поцелуев, что и не сосчитать – и некоторые я помню отчетливее всего. Но этот, клянусь, станет моим личным гимном, заклинанием-ответом, превращающим бесцельные годы одиночества во всего лишь неизбежный путь до моего человека.       Поменяв землю и небо местами, Чонгук снова переворачивает мой мир, и все внезапно становится чертовски правильно.       Мне придется извиняться перед ним до конца своих дней, но я вполне готов это сделать. Лишь бы больше никогда его не терять.       Я отстраняюсь, внезапно почувствовав, какие у Чонгука холодные щеки.       – Пошли в дом, – говорю негромко. – Там тебя все ждут.       – Ты останешься, – уверенно заявляет младший, и я даже чуть улыбаюсь.       – Конечно.       Если ты просишь – всё что угодно.