Сливовое время

      На следующий день, в понедельник, Чонгук вытаскивает меня на прогулку. Признаюсь, я немного засиделся дома за все это время, но, вспомнив, как парень обожает спокойные прогулки по пристани, решаю исправляться. Юнги много раз пытался заставить меня выйти из дома, а я столько же раз отказывался, понимая, что в тишине собственного присутствия, в окружении знакомых улиц, болезненные воспоминания будут стучать в ушах набатом.       Это происходит и сейчас. Просто теперь у меня есть шанс сделать их немного менее горькими.       Я извиняюсь перед Чонгуком, наверное, раз сто, а может, и больше. В какой-то момент мне становится так дурно, когда внезапно и на его глазах появляются слёзы, что я едва не встаю перед ним на колени.       – Пойми… Я действительно виноват во всем: может быть, если бы не я, мы бы не прошли через это. Я не знаю, стоит ли тебе вообще меня прощать, я себя не прощу.       Чонгук, наверное, уже устает отрицать мои слова и вдруг подходит и крепко обнимает меня, прижавшись виском к моему. Я застываю, не зная, что сказать, и тогда говорить начинает он:       – Все хорошо, Тэхён. Я простил тебя. Ещё тогда, пять лет назад, спустя двадцать минут после разговора. Не могу злиться на тебя. Все получилось не очень хорошо, но сейчас мы снова здесь. Может быть, нам придется начать все с начала. Но я готов, – вздыхает тихо, и у меня по спине плывут большие теплые скаты от его бережных прикосновений. – По крайней мере, видеть тебя рядом намного лучше, чем думать, что мы больше никогда не встретимся.       Чонгук ласково проводит по моим волосам, не скрытым шапкой, потому что их я терпеть не могу, и мои руки сами вцепляются в его светлую куртку сильнее, будто кто-то может его от меня забрать в любую секунду.       Но, будь это даже сама Вселенная, я бы ей не позволил. Испробовав горькое чувство утраты, я так сильно боюсь, что не выдержу его второй раз.       – А если я не хочу начинать с начала? – спрашиваю осторожно. – Можем мы поставить вместо точки точку с запятой? Я не готов забыть твои милые щечки во времена школы.       – Давай поставим точку с запятой, – и по голосу я понимаю, что он улыбается.       Это все тот же Чонгук, мой Гуки, мое сердце, моя душа и тело, и я думаю – боже мой, я так сильно его люблю.       – Я так скучал по тебе, Гук, – шепчу куда-то в короткие волосы у самого уха, а сам тихонько вдыхаю знакомый запах – все тот же кондиционер для белья и шампунь с ромашкой.       Чонгук вздыхает глубоко, будто старается сдержаться от чего-то, и я понимаю, что не один чувствую все это – огромное, ошеломляющее облегчение, когда тоска, съедавшая изнутри мои органы целые годы, исчезает.       – Я тоже скучал, Тэхён.       Не знаю, как долго мы так стоим – прижавшись друг к другу как утопающие. В какой-то момент мы оба решаем отстраниться, и я думаю всего мгновение, прежде чем протянуть Чонгуку ладонь – и парень тут же берет её в свою и переплетает наши пальцы. Мы идем по набережной, крепко взявшись за руки, прямо как пять лет назад.       Только мы больше не восемнадцатилетние бесстрашные юнцы, не знающие, что такое реальная жизнь и судьба.       Нам теперь по двадцать шесть. Это раз.       Мы вкусили и сладость, и горечь мира и чуть ими не захлебнулись. Два.       Мой взгляд, когда я смотрю на Чонгука, больше не полон страха потери – а уверенности удержать. Три.       Говорят, влюбленность длится три года. Возможно.       Но любовь, которая из неё расцветает, срока годности не имеет.       Люди привыкли, что ничто не вечно. Привыкли видеть каждый день в магазинах на упаковках «годен до:» и решили, что все в этом мире имеет свой конец. Однако, даже если наша планета и весь мир разрушатся, хоть это и случится через миллиарды лет, во Вселенной обязательно останутся молекулы, из которых они состояли. Может, не все.       Но, уверяю, где-то среди них, счастливо выживших, будет наша с Чонгуком любовь.       Вот так сопливо это звучит.       Но, Господи, как же красиво.       – На самом деле… – Чонгук начинает немного неуверенно, и я заинтересованно поворачиваю к нему голову. У того покраснели щеки. Замерз, что ли? – Я прочитал твою книгу. Когда в больнице лежал, нечем было заняться, и попросил, чтобы брат мне что-нибудь купил. Он принес твои книги. Сказал «тебе это понравится».       Я усмехаюсь и прячу нос в синем шарфе, отводя взгляд.       – Намджун, наверное, меня ненавидит.       – Неправда, – недовольно цокает младший, даже возмущенно. – Ему не нравится, что из-за тебя у меня было трудное время. Но по-своему он тоже о тебе беспокоится.       От этих слов я чувствую себя странно и спешу быстрее сменить тему:       – Так что там насчет моих книг? Что ты прочитал?       Чонгук как-то смущенно улыбается и сам отводит взгляд, а я не могу им налюбоваться. Такой живой, родной – темные волосы лохматятся ветром, щеки все ещё розовые, и теперь мне кажется, что это совсем не от холода.       Боже, Чонгук, как же я люблю твое хрупкое нежное сердце. Как же я им восхищаюсь. Меня не устает удивлять доброта в твоем голосе и уверенность и смелость во взгляде.       – Сливовое время, – признается наконец.       А я как-то мечтательно улыбаюсь.       Моя дебютная книга, честнейшая автобиография, которую, слава богу, все принимают за выдуманный роман – эти чувства слишком интимные и личные, чтобы люди читали о них, зная, что каждое слово из них было реальностью.       Любовь двух мальчишек, слишком смелых и наивных для реального мира. Которые спустя пять лет остаются все такими же влюбленными друг в друга.       Я, честно, горжусь этой книгой, потому что она о самом дорогом для меня человеке. Помню каждый абзац из неё, каждое слово.       Помню начало:       «Десять вечера. Под небом Японии, в городе Окая…»       И помню конец.       На самой последней строчке всего три слова.       Посвящается Чон Чонгуку.