Кладовая мысль.

Чонгук еще долго рассматривал фотографию – образ молодого юноши запал в душу. Слегка пушащаяся чёлка, прикрывающая бритые виски – кажется, тогда такая причёска только вошла в моду – светлая кожа, которая была видна даже на чёрно-белой фотографии, лисий прищур, таких еще детских глаз и улыбка, заставляющая сделать сердце студента кульбит в грудной клетке. Почему-то Чонгуку захотелось представить этого юношу, живущем в его времени: он бы учился на музыкальном направлении, в соседнем корпусе; возможно, ходил был в спортивный клуб, – на секунду Чону представился баскетбольный мяч в тонких музыкальных пальцах – улыбался бы друзьям, ждущим его с тренировки. – Думаю, я бы смог влюбиться в Мин Юнги…Что? Влюбиться? Кошмар! Боже, как ты до этого докатился, Чон Чонгук? Чем ты думаешь!? Представляешь давно умерших людей своими ровесниками! Да и ещё и… – Чонгук вздохнув, упал лицом на стол, – И всё же…Почему он умер так рано? Он не болел… Ещё раз взглянув на фотографию, которую он стащил из старого альбома, он встречается взглядом с черными щёлочками. Такие красивые… Встряхнув головой и прогнав, словно наваждение, появившийся в голове образ, он возвращается к дневнику. Переворачивая страницу, он замечает, что она толще, чем все остальные и как будто слегка волнистая по краям. – Что это? – Поднеся к свету дневник, он замечает, что этот листок просвечивает куда меньше. Секретная страница! Он достаёт из своей сумки канцелярский нож и аккуратно, стараясь не повредить, разрезает листы. В некоторых местах чернила были слегка поплывшими, словно размытыми чем-то, но всё же написанное можно было прочесть. Какое-то нехорошее предчувствие поселилось в душе студента, и он поспешил начать чтение. «20 сентября 1963 год. Я даже не знаю, как это написать. Ведь ни одно слово не опишет тот ужас, что я пережил. Хочу забыть сегодняшний день, как страшный сон. Ужасный сон, расколовший мою жизнь на «до» и «после». Это был обычный день. Я встал чуть раньше обычного, чтобы встретиться с Чимином у входа в академию. На занятиях по фортепьяно я получил похвалу преподавателя, что несказанно меня порадовало. Вот только было кое-что, что выбивалось из привычного уклада. Директор попросил задержаться меня для проведения дополнительных занятий с ним лично. "Персональные занятия" - так он сказал. Все в академии знали, что директор раньше часто выступал в больших оперных залах, поэтому уважали его, как великолепного музыканта. У меня и мысли не возникло ему отказать, ведь это был такой шанс получить опыт в парной игре с потрясающим пианистом. Он пригласил меня в дальний класс. Там редко проводили занятия, так как это помещение было меньше остальных и не подходило для большого класса. Директор сидел слева от меня, я же занимал позицию для игры на верхних нотах. Мы играли этюд Шопена в четыре руки. Директор был невероятен. Казалось, что он вовсе не касается клавиш – настолько легко он проводил по ним. Я был искренне восхищён. И, ослеплённый своим восхищением, не увидел хищный взгляд глаз, напротив. Вдруг мелодия оборвалась, я с удивлением обнаружил на своих ладонях крупные руки директора: - Юнги, тебе кто-нибудь нравится? Я опешил от вопроса и замер в недоумении, смотря в лицо мужчине. А руки директора тем временем сжали мои ладони в своих ещё сильнее. Я, краснея и запинаясь, сказал ему, что у меня пока нет возлюбленного и вряд ли появится в ближайшем будущем. Сказал, что сейчас моя единственная муза и любовь – игра на фортепьяно. Глаза директора подозрительно блеснули. - Это правильно, мальчик мой. Он облизнулся и взял мое лицо в руки, приблизил к своему. Я увидел маниакальный взгляд человека напротив и меня парализовало. Разум говорил бежать, бежать куда угодно, лишь бы быть подальше отсюда. Но я не мог. Ноги не слушались, тело стало ватным. Я чувствовал, как тряслись мои руки. Директор гипнотизировал меня, словно Василиск, и я чувствовал, как что-то внутри меня разлетается на части. – Тебе никто не нужен. Не нужны глупые парни и девицы, ведь ты уникален! Такой чистый, невинный, непорочный…Как слеза, алмаз, самое драгоценное сокровище на Земле…И ты вправе принадлежать только мне. Если бы ты знал, как долго я ждал этого дня…Как мечтал прикоснуться к тебе…Ты ведь тоже хочешь этого…Иди же ко мне… Его губы накрыли мои. Они были сухими и потрескавшимися и грубо царапали мои, но то, что произошло дальше, почти вызвало у меня рвоту. Его язык в моём рту. Он тер им десна, зубы и обвивал мой язык. Отвращение, которое я испытал, вернуло меня в реальности. Я наконец-то нашёл в себе силы оттолкнуть его: я вертел головой, толкал его руками в грудь, даже пробовал укусить его губу, но это лишь разозлило его; он до хруста сжал мои запястья и вновь припал к моим губам с животным голодом. Моё сердце рвалось на части. Я тонул, уходил под воду, а моя гордость и вера людей покидали моё тело, словно последние пузырьки воздуха, спасавшие утопающего. Не могу! Не хочу это вспоминать! Я…Я старался…Всегда старался делать всё для людей, хотел, чтобы моя музыка несла людям счастье и надежду! Так почему!? Почему он так обошёлся со мной!? Даже сейчас я чувствую его присутствие…Чувствую его голодный взгляд, который облизывает моё тело; его большие потные ладони, разрывающие мою одежду на куски и жадно сминающие мою плоть…Всё это…Не могу! Прошу…Хоть кто-нибудь…Спасите! » Сердце колотится так, что вот-вот пробьет грудную клетку, а руки, что до этого держали дневник, неистово дрожат. Слышится стук. Книга упала на пол. Но Чонгуку даже не заметил этого. Как? Этот милый парень, чья улыбка с фотографии согревает сердце, пережил такое…Его волосы, что милым пушком лежали на лбу, трогали грязные руки того мерзкого мужчины…Маленькие глазки, смотревшие с лисьим прищуром, застилала горькие слёзы…А его губы, что растягивались на фото в нежной улыбке, искажались в ужасной муке. Надругаться над ним…Кто посмел!? Директор!? Аморальный урод! Он сломал…Уничтожил его… Чонгук словно наяву слышит эти крики. Мольбы о помощи попавшего в ловушку мотылька, его отчаянный зов, который тонул в стенах далёкого кабинета.