Вуаль

— Суджин, — шепчет он отчаянно. — Но почему именно я? Та вздыхает, поджимает полные губы и опускает виноватый взгляд на свои руки. — Чимин-а, я правда пыталась убедить девочек, но ни одна из них не согласилась. Они слишком боятся, что будет, если обман вскроется… — Получается, меня тебе не жалко? Я ведь тоже боюсь! Суджин складывает ладони вместе в почти молитвенном жесте, и Чимин — будь проклята его излишняя сострадательность! — почти тактильно чувствует исходящее от нее отчаяние. — Не стоит! Он ведь даже не будет тебя касаться, ты можешь просто молчать и ничего не делать, я сомневаюсь, что может случиться что-то плохое… — Но почему ты не можешь сама… — Я же говорила, какие у меня на это причины, братец, — усмехается она горько. — Разве мне нельзя провести последние свободные деньки соответственно? Чимин вздыхает, придвигается ближе и заключает старшую сестру в крепкие объятия. — Хорошо. Я сделаю это. Он определенно пожалеет о принятом решении, но пока Суджин так горячо благодарит его, это не имеет значения. Суджин всегда была завидной невестой: на балах приковывала всеобщее внимание, а свататься к родителям ездили из далеких земель, но она была непреклонна, отвечая отказами, даже не удостоив поклонников взглядом. Чимину она всегда говорила: «ну как я могу уехать и оставить своего любимого братика одного?», и тот слепо верил. Конечно, они росли бок о бок, как самые близкие друг другу люди, он и представить не мог, что ее держит в замке совершенно другое. Дочь одной из придворных леди, если быть точнее. Конечно, это не могло длиться вечно — негоже княжеской дочери ходить в девках, поэтому без ее ведома и разрешения ее сосватали юному графу из соседнего округа. Сердце Суджин было разбито. Чимин не знал, как утешить ее горе — тем, что она может взять свою возлюбленную в замок жениха в качестве компаньонки, тем, что слышал от придворных, что граф хорош и лицом, и нравом, тем, что он сможет навещать ее так часто, как она захочет. Она была безутешна. Дата свадьбы была назначена, граф прибыл во дворец, и по старой традиции, которую Чимин никогда не понимал, жениху и невесте полагалось встречаться каждую ночь недели перед свадьбой. Лицо невесты должно быть укрыто непрозрачной вуалью, пальцы — перчатками, чтобы не показывать ни сантиметра кожи, никакого телесного контакта: позволены только разговоры. Предполагалось, что это время перед свадьбой было предназначено для того, чтобы узнать друг друга получше, но Суджин ни в какую не соглашалась тратить его по назначению. Чимин понимал ее: она хотела провести последние позволенные часы со своей возлюбленной. И — ох, — теперь он стоит перед зеркалом в спальне сестры, пока та натягивает на него предназначенные для нее кружевные перчатки. — Как же повезло, что у тебя такие изящные ладони, братец, — улыбается она, пока Чимин рассматривает себя в зеркале. Кружево неприятно колется — как девушки терпят его на коже каждый божий день? Он выряжен в белое: сплошь шелка и кружево, предназначенные подчеркнуть невинность и чистоту невесты. На нем это выглядит, ну, немного нелепо. — Надеюсь, он не заметит, что его невеста чуть высоковата. Суджин улыбается. — Почаще кланяйся, я думаю, это поможет. Чимин вздыхает. — Что мы будем делать, если я буду молчать все время? — Я не знаю, — качает она головой. — Главное — не уходи, даже если он отпустит тебя раньше положенного времени. В его роду это считается неуважением. — То есть, уйти раньше — неуважение, а послать своего брата вместо себя — нет? Суджин шлепает его по плечу. — Я понимаю, что ты недоволен, но ты уже согласился! — Хорошо, а что делать, если он станет ко мне приставать? — Позволяю тебе от моего имени ударить его по самому сокровенному, Чимин-а. Чимин смеется, и Суджин аккуратно смахивает волосы с его лба и надевает на него головной убор: венок из кружевных цветов и нежную батистовую вуаль, надежно скрывающую его лицо и покрывающую голову. Чимин щурится: через полупрозрачную ткань все видно на удивление хорошо. — Мое лицо видно? Суджин качает головой, ласково гладит его по плечу и вдруг тянет на себя, заключая в крепкие объятия. — Спасибо тебе, — шепчет она. — Кто бы еще согласился на такое ради меня, если не ты? Я люблю тебя, братец. Чимин обнимает ее в ответ, стараясь не смять нежную ткань вуали. — Полно, сестра. Мы не прощаемся. Иди, тебя уже наверняка ждут. Суджин кивает, отстраняясь, утирает повлажневшие глаза и хватает его плотный плащ с кресла — если ее кто-нибудь и увидит, то наверняка подумает, что младший сын господ возвращается в свои покои. Чимин глубоко вздыхает, поправляет головной убор так, чтобы он не соскальзывал с волос: в следующий раз нужно попросить у сестрицы гребень или какие-нибудь заколки, а то если вуаль за что-нибудь зацепится, то мигом слетит с его головы и раскроет всю их ложь. Он в последний раз смотрит на себя в зеркало и направляется в гостевые покои, которые выделили графу. Какая плохая идея, — думает он, пока бредет по тускло освещенному коридору, приподняв полы юбки, чтобы не волочилась по полу. Господин немедленно догадается обо всем, когда увидит его — и дело не в том, что он высоковат для девушки и телосложением не столь изящен, а в мелочах: в грациозности движений, походке, осанке. Конечно, Чимин будет стараться, но он не актер и никогда прежде женщину не изображал. Он глубоко вздыхает, робко стучится костяшкой пальца в дверь. За ней сразу же слышатся торопливые шаги, она распахивается, и Чимин сразу же склоняется в низком поклоне, чтобы не дать графу заметить, что они практически одного роста. Граф кланяется в ответ. — Рад наконец встретиться с вами, Суджин-ши, — говорит он почтительно, голос у него низкий и приятный. Чимин склоняет голову, но не говорит ни слова: не хватало еще, чтобы господин подумал, что он его игнорирует. Он проходит внутрь, в просторную, мягко освещенную масляными лампами комнату и присаживается на край кресла, оглядываясь. И правда: что им делать в одной комнате наедине, если Чимин не может и слова сказать? Он только и надеется на то, что господин вскоре сочтет его компанию слишком скучной и перестанет обращать на него внимание, как на какой-нибудь большой кружевной торшер, и Чимин сможет прикорнуть в этом кресле… — Право, я даже не знаю, как себя вести. — Граф хмурится, опускаясь в кресло напротив. — Может, вы голодны? Я могу позвать горничных и попросить их принести легкий ужин или, может быть, кружечку горячего чая… Чимин мотает головой. Граф подпирает подбородок кулаком и смотрит на него внимательно, словно пытаясь понять, смущается ли он (она) или просто отказывается с ним разговаривать. Он на удивление хорош собой: убранные назад черные кудри, высокий лоб, по-кукольному мягкий изгиб губ и глаза — темные, изучающие, глубокие внутренние уголки и по-лисьи раскосые внешние. Его зовут Юнги, граф Мин — разве не прелестно? — Вы… — наконец говорит граф. — Вы же не злы на меня? Я слышал, что вас вынудили согласиться на женитьбу. Если бы на то была моя воля, я бы не стал принуждать вас к… Чимин опять мотает головой, теперь уже почти отчаянно, и начинает теребить тонкое кружево своих перчаток, чтобы чем-то занять руки. А если тактика молчания не безопасна, если он только введет графа в заблуждение, заставит думать, что он (она) молчит из упрямства? — Погодите, вы не можете заговорить со мной? Надо же, не только красивый, но и проницательный. Чимин вскидывает глаза, приоткрыв рот от удивления, и кивает. Граф вскидывает брови и прикусывает костяшку пальца, словно раздумывая. — Если я дам вам бумагу и перо, вы сможете написать мне, почему так? Кивок, и граф поднимается с кресла, направляясь к туалетному столику. Кажется, за ним он собирался написать кому-то письмо: там и чернильница с пером, и чистый лист бумаги, от которого он безжалостно отрывает половину. Чимин принимает перо из его рук (их пальцы на мгновение соприкасаются, и граф немедленно отдергивает руку, словно обжегшись) и опускает глаза на бумагу, задумавшись. «По тайной традиции нашего рода женщинам запрещено говорить с женихом до свадьбы». Еще немного лжи. Главное — предупредить об этом Суджин, чтобы впоследствии правда не вышла наружу. Граф хмурится, когда он протягивает ему бумагу. — Какая странная традиция. Каким образом мы должны узнавать друг друга получше, если нам даже нельзя поговорить как следует?.. Если вы хотите этого, конечно. Чимин кивает, но сразу же жалеет об этом — он должен был изобразить холодную незаинтересованность, с которой граф неумолимо столкнется, как только женится на Суджин, должен лишить его всякой надежды на взаимные искренние чувства… Но граф улыбается ему — такая мягкая, обнадеживающая улыбка, и он еще раз убеждается, что у него ничего не получится.

***

— Он не тиран. Конечно, много ли я могу говорить, пообщавшись с ним всего лишь несколько часов, но я точно тебе говорю. Он остроумен и хорош собой, а еще у него прекрасные манеры, но он кажется немного застенчивым, вот и… Суджин не выдерживает. — Зачем ты мне это рассказываешь? Чимин хлопает глазами, стягивая с себя успевшие надоесть перчатки. — Потому что… он твой жених? Твой будущий супруг? Хочу, чтобы ты знала, что все не так плохо, как могло бы… — Чимин, меня насильно выдают замуж! Ты думаешь, мне интересно, какой он, мой будущий муж? Чимин дует губы, опуская глаза на опостылевшие перчатки. Он несколько часов сидел с женихом своей сестры, наряженный в женщину и опасающийся сказать хоть слово или выдать как-то своими движениями, что он, — боже, — на самом деле мужчина, а теперь она почти кричит на него, будто он во всем виноват. — Я просто имел в виду, что он — не худшая кандидатура, — бормочет он себе под нос. — Могло быть и хуже. — Прости меня, — вздыхает Суджин. — Ты же знаешь, что я люблю тебя и благодарна тебе за то, что ты согласился на эту затею. Я слишком… слишком сбита с толку. Чимин вздыхает, аккуратно кладет сложенные перчатки на ручку кресла и поднимается, чтобы обнять ее. К перчаткам он привыкает. И к вуали, от которой потом долго болят глаза, тоже, и к длинному неудобному платью — просто перестает обращать на них внимание, слишком увлекаясь беседами с графом. Беседы эти странные и немного кособокие, он пишет так быстро, подгоняемый потоком мыслей, что буквы выходят кривыми и едва читаемыми. Но граф, Юнги-ши, не имеет ничего против — он каждый раз терпеливо ждет ответа, улыбается и смеется, и смотрит на него так, словно пытается разглядеть что-то за вуалью. Он и правда та кандидатура, которую Чимин хотел бы для Суджин, если бы ее сердце было свободно — он хороший собеседник, внимательный, галантный и с хорошим чувством юмора — Чимин порой едва сдерживается, чтобы не рассмеяться над очередной удачной шуткой. Через два дня они договариваются обменяться письмами, чтобы рассказать о себе более вдумчиво и подробно, и Чимин добросовестно пишет о Суджин. Ответное письмо он протягивает ей, но она только отмахивается. Говорит горько: «только любовных писем мне не хватало». Поэтому Чимин вскрывает его у себя в комнате, тщательно читая и перечитывая каждую написанную убористым почерком строку — письмо ведь не любовное, но все же очень открытое и искреннее. Может, когда-нибудь потом он все же вручит его сестре, когда она хоть немного оттает, но не сейчас. Пока оно будет надежно храниться у него в шкафу, пока он будет вытаскивать его на свет два раза в день и перечитывать, пока не выучит наизусть каждое слово… Суджин выходить из комнаты в дневное время пока нельзя: занята предсвадебной подготовкой и пошивом свадебного платья, но Юнги-ши такими требованиями не скован. Как, собственно, и Чимин. Они сталкиваются в саду за четыре дня до свадьбы, когда граф занят беседой с их отцом, а Чимин прогуливается; нет никакого шанса на то, что Юнги может узнать его, но Чимин все равно замирает испуганным олененком и тщательно отводит взгляд, стараясь уйти как можно быстрее. Юнги смотрит на него — внимательно, изучающе, будто все же расколол их с сестрой ложь. За три дня до свадьбы, когда они в очередной раз сталкиваются пальцами, передавая друг другу бумагу, то не отдергивают их, страшась запрета прикосновений. Вместо этого Юнги берет его за руку, осторожно, словно он сделан из самого хрупкого хрусталя, и шепчет: — У вас невероятно изящные ладони, Суджин-ши. За три дня до свадьбы Чимин понимает, что влюбился в жениха своей старшей сестры.

***

— Жду не дождусь, когда смогу наконец поднять эту вуаль и посмотреть вам прямо в глаза, — вздыхает Юнги и берет его ладонь в руки. — Осталось всего два дня, можете в это поверить? Чимин опускает глаза. Хотелось бы ему оказаться на месте Суджин — чтобы Юнги поднял эту вуаль и увидел его, но тогда обязательно последует отвращение, шок и ужас от осознания, что все эти дни он проводил с выряженным в женщину мужчиной. Но это все нереально и недействительно, прямо сейчас вместо Суджин он сам, это его держат за руку, это он может почувствовать тепло чужих ладоней через тонкое кружево. Он качает головой. Юнги тоже опускает взгляд на их переплетенные пальцы и вдруг усмехается. — Надеюсь, наше неповиновение традиции останется в тайне. Не подумайте, что я бесчестен или не могу держать обещание или же руки при себе… Я просто слишком перед вами слаб. Как же сильно он хотел бы оказаться на месте Суджин, но встретить в ответ не отвращение, а это мягкое, теплое выражение в темных глазах… — Вы же не против этого? Скажите мне, если вам неуютно, я немедленно остановлюсь. Он качает головой, слегка сжимая его пальцы в своих, и чуть не задыхается, когда граф скользит пальцами вверх от ладони, по предплечью и выше, оглаживая плечо — мягко и невесомо. Чимин мелко дрожит; ему пристало бы оттолкнуть от себя чужие руки, сделать знак, что дальше — нельзя, запретная территория. Но он тоже слаб, и он отчаянно жаждет большего. Граф проводит пальцем по его челюсти поверх тонкой ткани, спинке носа, жаждуще приоткрытым губам, прижимает ладонь к его щеке, и Чимин льнет к ней, тянется, как слепой котенок. Юнги гладит его по скуле большим пальцем, смотрит прямо, как кажется, в глаза и шепчет: — Можно поцеловать вас? Чимин кивает еще прежде чем успевает обдумать вопрос — немного отчаянно, с застывшим в горле дыханием. Это так неправильно, так неблагоразумно; Юнги точно уверен, что его чувства ответны, он уже на что-то надеется; что будет, когда он столкнется с преградами, которые Суджин уже выстроила вокруг себя? Как же Чимин глуп и безрассуден… Юнги тянется ближе, целует его в лоб — Чимин чувствует только гладкое прикосновение ткани и призрачное тепло его губ, но этого хватает, чтобы сердце у него в груди забилось сильнее. Ещё один короткий поцелуй в висок, в кончик носа, в щеку, и он берет его за подбородок нежными пальцами, чтобы приподнять его лицо и прижаться поцелуем к его губам. Опять же — нежная ткань даёт только призрачно ощутить форму его губ на своих губах, но одна мысль о том, что их губы разделяет только тонкий слой ткани… Как же он разозлится, если узнает, что целовал мужчину. Чимин не думает об этом — все его мысли заняты тем, какие же губы Юнги на самом деле: они выглядят гладкими и нежными, но наверняка все же чуть шершавые и сухие оттого, как часто он их кусает… Юнги кладет одну ладонь на его плечо, другой — чуть поддевает вуаль; Чимин на мгновение замирает от ужаса — неужели он поднимет ее? — но вместо этого он скользит прохладными пальцами под тонкий батист. Чимин едва дышит, когда Юнги гладит его по щеке, когда прикладывает к приоткрытым губам пальцы; он не задумывается ни на секунду, когда жмется к ним поцелуем, и граф улыбается — мягко и ласково. Чимин бы целовал его вечно, если бы получал взамен эту улыбку. Пальцы скользят ниже, огибают линию челюсти и спускаются на шею, и Чимин напрягается: только бы он не коснулся адамова яблока, тогда вся ложь раскроется как по щелчку пальцев. Но тот только кладет ладонь на заднюю сторону его шеи и притягивает к себе чуть ближе. И шепчет: — Вы правда думали, что я ничего не замечу? Чимин замирает, забыв выдохнуть, немедленно напрягается и пытается отстраниться. Юнги не удерживает его — его ладонь тут же соскальзывает с шеи Чимина, — но и не пытается создать между ними дистанцию. Он просто смотрит — без тени улыбки, но и без отвращения и презрения. Внимательно. Словно насквозь его видит. Чимин мотает головой, мол, понятия не имею, о чем вы, и тот вздыхает. — Пожалуйста, и не пытайтесь отрицать этого, Чимин-ши. — Он усмехается, подпирает подбородок кулаком и закусывает костяшку пальца, замолкая на мгновение. — Мне просто интересно, какие мотивы были у Суджин-ши. Это такая шутка? Чимин задыхается. Он знает. Боже, он все знает. но с другой стороны он ведь целовал его, зная об этом, не так ли? — Ну же, можно бросить это оправдание, — морщится Юнги. — Ответьте мне, раз уж я все знаю. — Это не шутка, — говорит Чимин наконец, голос у него дрожит. — Суджин не хотела оскорбить вас или поиздеваться… Просто ее сердце уже занято. Она влюблена — слишком бесповоротно, чтобы отказаться от этого в пользу замужества, и хотела провести последние ночи со своей возлюбленной… Юнги не меняется в лице. — Это многое объясняет. — Мне жаль, правда очень жаль. Я не хотел дурачить вас. Главное — не держите на Суджин зла, она слишком расстроена тем, что ее выдают замуж против ее воли. — Я не злюсь, — качает Юнги головой. Чимин даже теряется. — Правда? — Правда. — Юнги усмехается и трет переносицу. — Только снимите эту вуаль, раз уж мы окончательно идем наперекор традициям. Чимин колеблется, но все же стягивает головной убор вместе с тонкой вуалью, нервно сжимая ее в кулаках. Выглядит он наверняка кошмарно: волосы в полном беспорядке, щеки залиты стыдливым румянцем; Юнги, тем не менее, улыбается, глядя на него — наконец глаза в глаза, без преграды в виде вуали. — Когда вы узнали? — спрашивает Чимин наконец. — В ту же секунду, как увидел вас в саду, — отвечает Юнги незамедлительно. — Даже не знаю, как это произошло — по осанке, по фигуре или чему-то еще, но у меня не осталось сомнений, когда я увидел ваши ладони. Чимин прячет пылающее лицо в руках. и все же, он держал его за руку, целовал его, уже зная обо всем, что это значит? — Что мы будем с этим делать? — шепчет он и выпрямляется, откидывая волосы со лба. Юнги вытаскивает карманные часы и сверяется со временем. — Уже поздний час, нам пора расстаться. Приходите завтра, но не говорите сестре, что я обо всем знаю. Чимин смотрит на него с застрявшим в горле дыханием и встречает в ответном взгляде вызов. Что это значит? — Хорошо, — выдыхает Чимин. Что бы это ни значило, он позволяет себе надежду — потому что кроме вызова в его глазах есть что-то мягкое и ласковое, ни капли отвращения. Он расправляет вуаль, готовый снова натянуть на голову этот душный головной убор, чтобы никто не опознал его по пути обратно в покои Суджин, но Юнги внезапно его останавливает. — Можно поцеловать вас еще раз? Чимин первым бросается вперед, прижимаясь губами к его губам — теперь уже напрямую.