Вуаль

Дорогая сестра! Извини за такой поздний ответ, но твое письмо пришло только этим утром — почтовая служба в наше время оставляет желать лучшего. Этим утром я проснулся и как-то удивительно остро понял, как сильно мне тебя не хватает: пришел в библиотеку, да так и просидел там без дела, потому что не с кем было обсудить прочитанную книгу. Матушка тоже постоянно причитает о том, что в поместье стало слишком тихо. Прошел всего месяц с тех пор, как ты уехала, но мы все по тебе уже безумно скучаем. Как ты себя чувствуешь? Успела ли ты освоиться в новом месте? Не тревожит ли тебя что? И самое главное: как живется тебе с твоим новоиспеченным супругом? Надеюсь, все хорошо. Если тебе нужно привезти что-нибудь из дома, только скажи. Недавно я нашел в своей спальне твой черепаховый гребень (и как только он там оказался?), тот, что подарила бабуля на твое пятнадцатилетие — думаю, мне обязательно нужно прихватить его с собой. Я собираюсь ехать один: матушке немного нездоровится от смены погоды, а отец слишком занят. Если погода позволит, я хочу отбыть седьмого числа, думаю, за пару дней доеду. Извини, что в этот раз письмо такое короткое: надеюсь рассказать тебе все лично, как только прибуду. Обязательно передавай привет господам Мин и своему мужу. Скучаю.

***

Август плакал проливными дождями так, словно ему разбили сердце. Вначале это удивительным образом сочеталось с тем, что творилось у Чимина на душе, пока он проводил вечера у окна и переживал свое одиночество в двухкратном размере. Теперь, правда, когда он наблюдал за дождем из окна машины, его душа пела. Мало того, что он едет на встречу со своей любимой сестрой, так еще и наконец увидит Юнги. В то самое последнее утро, перед самым отъездом новобрачных, Чимин пообещал: — Я буду писать тебе каждую неделю. Обещаю. Иначе я просто с ума сойду. Юнги, поднеся к губам его пальцы, прошептал: — Боюсь, что не получится. Слуги в нашем поместье невероятно любят совать нос не в свое дело — и я знаю, что некоторые не брезгуют читать хозяйскую почту. Кто бы знал, сколько вечеров Чимин провел перед окнами, залитыми потоками дождя, и изнемогал, не в силах выплеснуть свои только-только распустившиеся чувства. Столько же вечеров он не мог перестать думать о том, что граф решил изящно от него отвязаться, что Чимин был не более чем опасной интрижкой перед тем, как связать себя узами брака, что ему стоило просто отпустить этот короткий роман так же, как он отпустил уезжающую из поместья машину… — Чимин! — вскрикивает Суджин радостно, выскакивая под дождь. — Скорее, пройдем внутрь, не хочу, чтобы ты вымок… Водитель, услужливо подняв над ними зонт, провожает их до главного входа, и Суджин, крепко подхватив его под руку, щебечет что-то про то, как он вырос и возмужал. — Суджин, — вздыхает он. — Прошел только месяц. — Знаю, а по ощущениям — несколько лет… В прихожей его уже ждут госпожа Мин, компаньонка Суджин и — боже! — Юнги. Чимин не смеет забывать о том, кем они друг другу считаются. — Госпожа Мин, — кланяется он вежливо. — Юнги-ши. Юнги осторожно, сдержанно ему улыбается, и от этой улыбки у Чимина перехватывает дыхание. Как же мучительно изображать то, что их ничего не связывает, и быть не в состоянии даже его коснуться… Суджин вдруг перехватывает его локоть чуть крепче, и Чимин, опомнившись, отводит взгляд. — Чимин-ши, — улыбается мать Юнги, смахивая с его волос капли дождя. — Не хотите ли отужинать с дороги? Или, может, вам сразу подготовить горячую ванну? Чимин бросает последний мимолетный взгляд на Юнги и кивает, улыбаясь. — И то и другое было бы прекрасно. В любом порядке. Весь месяц до этого момента Чимин не прекращал представлять себе, на что будет похожа их с Юнги встреча. Наверное, они бы скрылись от чужих глаз — встретились бы в темном коридоре, пустой библиотеке, закрытой на ключ комнате, и поведали бы друг другу то, как сильно соскучились — сначала словами, а затем и без слов. Реальность оказывается куда более грустной: он принимает горячую ванну, смывая с себя дорожную пыль, потом в ожидании ужина немного разговаривает с Суджин, а за ужином они обсуждают только то, как сильно размылись дороги от проливных дождей и какой урон это наносит посевам… Юнги практически ничего не говорит и практически на него не смотрит. Потом, когда после ужина Чимин направляется с Суджин в ее спальню (точнее, в спальню Суджин и Юнги), тот просто куда-то уходит, ни разу на него и не взглянув. Сердце Чимина, окрыленное от долгожданной встречи, ухает вниз камнем. — Я не могу сказать, что я невероятно счастлива, — рассказывает Суджин, расчесывая длинные черные волосы перед туалетным столиком. — Но рядом со мной моя компаньонка, господа Мин относятся ко мне хорошо, а Юнги, как ты и описывал, удивительно достойный мужчина. Чимин, подперев подбородок кулаком и уставившись в темное дождливое окно, вздыхает. — Правда? — С ним можно поговорить, и ко мне он относится исключительно вежливо. Редкое для мужчины качество, в наше-то время. Чимин вздыхает еще раз. — Ты его ждешь? — спрашивает Суджин тихо. Он кивает. — Тогда зря. Он придет только тогда, когда убедится, что ты ушел. — Но почему? — шепчет он, поворачиваясь к ней. — Объясни мне, почему он ко мне так холоден? Мне кажется, что все то время, пока я хранил свои чувства, как дурак, он ко мне остывал… возможно, он вообще ко мне ничего не чувствовал. Суджин шикает. — А ну тише. Стены слушают. Слуги тут просто кошмарны — пускают слухи по поводу и без. Как будто им заняться больше нечем, кроме как подглядывать, подслушивать и выдумывать сплетни. Хорошо, что никого не настораживает, что моя компаньонка все время со мной, иначе… — Она бросает на него короткий взгляд через зеркало. — Ты — мой брат. Вполне ожидаемо, что ты захочешь провести время со мной после приезда. — Я и хочу провести время с тобой, — бормочет Чимин. — Я не укоряю тебя. Просто говорю, что твоя встреча с ним сейчас была бы подозрительна. — Но разве я не могу поговорить с ним, как брат его жены? Суджин вздыхает. — Так и поговори с ним, как брат его жены. За чашкой чая. У камина. На такие темы, чтобы вас не смогли заподозрить. Чимин закрывает лицо руками. — Я так не выдержу. Не стоило мне вообще на что-то надеяться. Она откладывает гребень и подходит ближе, чтобы сочувственно погладить его по плечам. — Мы что-нибудь придумаем, хорошо? А пока… держи вот это. Чимин с замершим в груди дыханием смотрит на сложенный лист бумаги, который она ему протягивает.

***

На моем сердце тягостно из-за того, что я собираюсь тебе написать. Я считал дни до встречи с тобой — до того момента, как я снова смогу увидеть твое лицо и услышать твой голос. Весь этот месяц я только и жил всеми тонкими намеками, что ты оставлял в письмах к Суджин. К сожалению, в нашем поместье все немного иначе, чем в вашем: слугам немного недостает такта и уважения к приватности. Встретиться внутри — в таком смысле, как бы нам хотелось, — не получится, если мы не хотим гласности. Я очень надеялся, что к твоему прибытию погода слегка прояснится, чтобы получилось вырваться за пределы поместья… но ты и сам все видишь. Я обязательно придумаю что-нибудь, чтобы мы наконец смогли поприветствовать друг друга, как следует. Я уже представляю, как невыносимо будет вести светские беседы и изображать к тебе безразличие. Я скучаю по тебе, Чимин. Меня сводит с ума желание поскорее снова к тебе прикоснуться. Постскриптум: сожги после прочтения. Чимин прикрывает глаза, уже лежа в выделенной ему гостевой комнате, и прогоняет в голове прочитанные строки. Юнги тоже думал о нем. Какое же облегчение.

***

Следующим утром, после завтрака, за которым все так же обсуждаются размытые дороги и поля, Суджин притягивает его к себе и едва слышно шепчет: — Он собирается в библиотеку ближе к полудню. Только прошу, сохраняй благоразумие. Благоразумие — тот еще вызов, особенно после практически бессонной ночи, которую Чимин провел, вспоминая то, что у них с Юнги было всего какой-то месяц назад. По пути в библиотеку, пересекая сизые от пасмурности за окнами коридоры, Чимин изо всех сил старается не оглядываться. Ему нельзя вызывать подозрений, нельзя привлекать внимание, нужно действовать благоразумно… Юнги, стоящий у дальнего от двери книжного шкафа и держащий в руках книгу, слегка улыбается при виде него, и Чимин мигом забывает понятие благоразумия в целом. — Еще раз доброе утро, Чимин-ши, — говорит он спокойно, снова опуская глаза в книгу. — Совершенно забыл поинтересоваться: хорошо ли вам спалось ночью? Благоразумие. Благоразумие. Благоразумие. Краем глаза Чимин замечает служанку, поторопившуюся скрыться в неприметной двери за книжными рядами. — Очень даже неплохо, — кивает Чимин и проходится вдоль книжных шкафов, рассматривая корешки книг. — Мне обычно хорошо спится под звуки дождя. — О? Вам повезло. Прямо под окнами нашей спальни — пруд. Предполагалось, что можно будет прямо из окон полюбоваться на карпов кои, но пока что я наслаждаюсь только кваканьем лягушек… Чимин смеется. Он всегда ненавидел светские беседы — пустые, бессмысленные, но если уж выдалась возможность послушать то, как Юнги жалуется на лягушек, он ей воспользуется. Он подходит чуть ближе, на осторожное, безопасное расстояние. — Я наслышан о вашей семейной библиотеке, — замечает Чимин рассеянно, вытаскивая с полки случайную книгу. — Суджин с большим восторгом о ней откликалась. — Правда? Приятно слышать. Вы тоже любите читать? — О, не то слово. Мы с Суджин в свое время буквально жили в бибилиотеке, пока не прочитали все мыслимое и немыслимое… Юнги поднимает на него глаза. От остальной части библотеки они отгорожены книжным стеллажом, так что Чимин позволяет себе улыбнуться — так, как не предполагает эта отвлеченная беседа. — Я посещал вашу библиотеку, — говорит Юнги, неотрывно глядя ему в глаза. — Впечатляющая коллекция хокку. — Мой отец — большой ценитель. — У нас, к сожалению, художественной литературы не так много: отец очень заинтересован в истории судоходства. Зато есть несколько полных собраний немецких романистов. — Правда? И что вы посоветуете? Юнги, не глядя, снимает с полки книгу и протягивает ему. Когда Чимин принимает книгу из его рук, пальцы Юнги нежно проходятся по его запястью. Чимин открывает книгу и, тоже не глядя, заключает: — О, я ее уже прочел. Превосходная. Заставляет подумать. Он вкладывает в страницы книги ответное письмо, которое прятал в рукаве пиджака, и протягивает книгу обратно. Юнги улыбается.

***

Чимину кажется, что ситуация сложилась весьма трагичная. Для начала, его угораздило влюбиться в жениха старшей сестры, так что отпускал он из отчего дома не только любимую сестру, но и возлюбленного. А теперь, когда они наконец встретились после разлуки, то все равно могут обмениваться только письмами и взглядами, когда никто не смотрит. Тупиковая ситуация. Стоило оборвать все это на корню, чтобы потом не было так больно, но Чимину кажется, что уже слишком поздно. Неделя проходит без преувеличения мучительно. Дождливые утра, дождливые полудни, дождливые вечера, душащая влажность. Пустые разговоры за завтраком, за чашкой чая, за десертом, душащая вежливость. Тлеющая в камине бумага с отпечатками тоски на ней. Трепетно хранимые в памяти прикосновения, якобы случайные, но на деле тщательно просчитанные. Стоит унылый полдень, всем своим видом намекающий на скорое приближение осени. Чимин, удобно устроившись в глубоком кресле на веранде, читает, то и дело отвлекаясь от чтения на свои мысли; чуть поодаль от него сидит компаньонка Суджин, занимаясь вышивкой, тогда как сама Суджин отлучилась несколькими минутами ранее. Чимин, надо признаться, глубоко в душе им завидует. Нет никакого секрета в том, что женщины с компаньонками очень друг к другу привязаны, поэтому в том, что они уехали в поместье Минов вместе, не было ничего удивительного. Не было ничего удивительного и в том, что они проводили друг с другом много времени, в том числе и наедине — подозрений ни у кого наверняка не возникало. Какое отличное прикрытие… Девушка вскидывает голову от вышивки и провожает взглядом какого-то мальчишку, служку, который поспешно скрывается за приоткрытыми дверями. — Боже мой, и что они ожидают тут увидеть… — бормочет она раздраженно. Чимин поднимает бровь. — Любопытные в этом доме слуги, — замечает он. — Не то слово. Знали бы вы, как сильно я скучаю по хозяйскому дому… Там слуги, конечно, сплетничали, но сплетни эти хотя бы были безобидными. Слышали бы вы, о чем шепчутся в этих коридорах! Чимин невольно улыбается. — Правда? Есть что-нибудь обо мне? — Ну… в основном — что вы хорош собой и до сих пор холост. — Она усмехается. — В связи с этим гуляют домыслы, почему так получилось. Кто-то говорит, что вы — дебошир и выпивоха. — Вот это да. Чимин опускает глаза на открытые страницы, не видя текста, а затем поднимает взгляд и смотрит на нее внимательно, одним взглядом спрашивая: они догадываются? Она понимающе улыбается и качает головой. Суджин, вернувшись на веранду, подходит к одному из широких окон и ахает: — Глядите! Дождь наконец прекратился! Тем же вечером после ужина госпожа Мин вдруг интересуется: — Чимин-ши, как вы относитесь к верховой езде? Чимин теряется. — Крайне положительно. Правда, уже и не помню, когда в последний раз садился на лошадь… — О, отлично! — улыбается она. — На территории поместья просто прекрасные тропы для прогулок верхом, я думаю, если дождь не начнется снова, то мы можем дождаться, пока земля чуть просохнет, и… Юнги, дорогой, ты не покажешь гостю наши владения? Юнги смотрит на него, растерявшись — они даже не думали, что все выйдет так просто. — С удовольствием. Суджин? — О, спасибо, но я откажусь, — улыбается Суджин, поморщившись. — От мужских разговоров меня в сон клонит. Может, как-нибудь потом. Погода им благоволит, и на следующий день грозовые тучи наконец рассеиваются, выпуская осторожные солнечные лучи. Вместе с этим оживает и Чимин, считая часы и минуты до момента, когда они наконец смогут остаться только вдвоем, чтобы без чужих ушей и глаз… Стоит яркое солнечное утро, когда Чимин и Юнги наблюдают за тем, как конюх запрягает лошадей. — Это — наша самая лучшая лошадь, — рассказывает Юнги, поглаживая ухоженную сивую кобылу по носу. — Удивительно смирная, на ней даже детей катать можно. А этот, — он указывает на вторую лошадь, статного гнедого жеребца, — строптивый до ужаса. Спокойно воспринимает только меня, остальных почти всегда пытается сбросить. Наверное, дело в том, что я не слишком приветствую воспитание шпорами… Чимин улыбается, пропуская в свою улыбку достаточно нежности, чтобы этого не заметил конюх. Еще немного, осталось еще немного… Когда они седлают лошадей и отъезжают от поместья на расстояние, достаточное, чтобы их больше никто не услышал, Юнги вздыхает. — Господи, неужели. Я даже и не знаю, что можно тебе сказать. — Надеюсь, лошади нас не подслушивают, — улыбается Чимин. — Они-то? Может быть, но они удивительно хорошо умеют хранить секреты… Чимин наконец позволяет себе на него полюбоваться — на то, как солнце высвечивает его светлую кожу, играет в волосах, заставляет прищуриваться… — В следующий раз приезжайте к нам в поместье, я уже прикинул, какие укромные места мы можем исследовать. Юнги бросает на него взгляд, склонив голову набок. — Я думаю, мы могли бы приехать с визитом в ноябре, до того, как ляжет снег. — Ноябрь, — вздыхает Чимин. — Еще целых три месяца… — Это самое раннее, что мы можем себе позволить, — качает головой Юнги. — А с письмами мы что-нибудь придумаем, хорошо? Хорошо. Чимин позволит себе погрустить об этом чуть позже, но пока необходимо сполна насладиться этим солнечным моментом, который в кои-то веки принадлежит только им. Они неспешно прогуливаются по размытым, едва успевшим просохнуть тропам, разговаривая обо всем, что приходило на ум. Территория поместья Минов и правда была впечатляющей: все сплошь сады и рощицы, испещренные аккуратными тропами для прогулок. Юнги ведет лошадь дальше: туда, где кусты не столь аккуратно пострижены, а мощеные дорожки сменяются поросшей травой землей. — Тут, — объясняет он, — нас не смогут найти, даже если очень захотят. Он спешивается, привязывает коня к стволу дерева, оставляя его щипать свежую траву, и помогает сойти с лошади и Чимину, протягивая руку. Чимин держит его руку в своей гораздо дольше, чем требовалось — и здесь и сейчас это ему позволительно. Они смотрят друг на друга с несколько мгновений, неловко смеются, отводя глаза. — Я не знаю, почему я так смущаюсь, — признается Юнги. — Возможно, дело в том, что лошади все еще подслушивают. — В таком случае, нам стоит отойти подальше. Чимин берет его за руку — снова, с удовольствием переплетая с ним пальцы, — и увлекает дальше в гущу деревьев, еще дальше, пока лошади не скрываются из виду. Деревья точно будут хранить их тайну. Юнги осторожно привлекает его к себе, заключая в кольцо рук, и Чимин все смотрит, смотрит, и никак не может насмотреться. Они соприкасаются носами, улыбаясь друг другу в губы, наслаждаются короткими мгновениями близости перед поцелуем, пока их губы наконец не встречаются. Боже, как же сильно Чимин этого ждал. Неловкость испаряется с прикосновением его губ, осторожных и исследующих. Ощущения такие знакомые: и его теплые ладони на пояснице, и медленно растущее нетерпение в его прикосновениях, его вкус, его запах, то сладкое горячее чувство, расползающееся в животе от его близости… — Пожалуйста, — шепчет Юнги, отстранившись на мгновение. — Скажи мне, если я зайду слишком далеко. Именно это он сказал в ту последнюю ночь, что они провели вместе перед отъездом, и ни тогда, ни сейчас Чимин не собирался этого делать. Не время устанавливать границы, когда скоро им снова придется расстаться. Однако в этот раз Юнги позволяет себе чуть больше, чем в ту ночь: Чимин чувствует пальцы под подбородком, расстегивающие высокий ворот рубашки. Юнги отстраняется от его губ, следует ими по щеке, вдоль линии челюсти, и Чимин невольно откидывает голову набок, обнажая шею. Его горячие губы заставляют Чимина задыхаться — перед глазами сплошь водоворот солнечного желтого и буйного зеленого, пальцы отчаянно хватаются за плечи Юнги… Пуговицы расстегиваются все ниже, и он звонко громко ахает, стоит ему почувствовать влажность губ на ключице — это заставляет Юнги отстраниться. — Пожалуйста, — повторяет он, — скажи, если я… — Не скажу, — отвечает Чимин быстро. — Я хочу больше. Больше, больше, еще больше, чтобы хватило насытиться до следующей встречи, на все эти три месяца, лишь бы запомнить побольше и удержать в памяти… Он не боится показаться отчаянным, потому что отчаяние вперемешку с желанием так и сквозит в каждом поцелуе и прикосновении Юнги. Они оказываются на траве, застеленной плащом, задыхающиеся, разгоряченные, застегнутых пуговиц на рубашке Чимина совершенно не остается, а у него самого — ни капли самообладания. Губы Юнги на его груди, спускающиеся все ниже, ниже и ниже… Ах, если бы кто-нибудь увидел их в этот момент — получилась бы самая скандальная сплетня. — Ты уверен? — шепчет Юнги, поднимая на него глаза. Чимин осторожно заправляет длинные вьющиеся прядки ему за уши и кивает. Сейчас он ни в чем не уверен так сильно, как в том, что готов принять все, что Юнги готов ему дать.

***

За несколько недель до этого момента, почти сразу после отъезда Суджин, мать в своей ненавязчивой манере намекнула: «думаю, теперь этому дому понадобится хозяйка». Ему намекали о женитьбе и раньше: на званых ужинах и приемах его беспрестанно знакомили с девушками различной степени знатности, надеясь вызвать хоть намек на интерес. Когда-то давно они с Суджин обсуждали, с кем хотят связать свою жизнь, и тогда как сестра расписывала свой идеал (умный, деликатный, спокойный, но не отчужденный, чтобы на руках ее носил и уважал каждое ее слово), Чимин только молчал, даже не в состоянии представить себе какую-то теоретическую даму в качестве своей жены. Но вот прошли годы, Суджин беззаветно влюбилась в свою компаньонку, родители заявили, что «выходить замуж по любви — удел простолюдинов», и выдали ее за графа, а Чимин… — Ты думаешь, это правильно? — спрашивает Чимин задумчиво, расмматривая раскрашенные солнцем кроны над собой. Юнги долго молчит. — Мужеложство? — уточняет он прохладно. — Чт… нет! Я не про это. Просто ты — женатый мужчина, вот и… — Чимин вздыхает. — Это измена. — Я думал, мы оба понимаем, что такие формальности на наш случай не распространяются. — Почему они распространяются на всех, но не на нас? Юнги поворачивается к нему, осторожно приглаживая его волосы, и выдерживает долгую паузу. — Мы с Суджин не испытываем друг к другу ничего, кроме взаимного уважения. После поцелуя на свадьбе она сказала мне, что лучше бы нам такого не повторять, и я согласился. Когда мы ложимся в одну кровать, то ложимся так далеко друг от друга, что едва с краев не падаем. Она проводит так много времени со своей компаньонкой, что я иногда ее целыми днями не вижу. Она знает про нас с тобой. А теперь представь себе другую ситуацию: она влюблена в меня по уши и даже не подозревает о том, что пока ты приезжаешь навестить ее, мы тайком встречаемся. Вот это была бы измена. Чимин отводит взгляд. — Я понимаю. Думаю, меня просто угнетает то, что приходится прятаться ото всех, как будто… как будто мы совершаем что-то плохое. Юнги проводит по его щеке кончиками пальцев и улыбается. — Ничего не поделаешь. Я бы объявил во всеуслышанье, что влюблен в тебя, но меня не готовы слушать. Чимин прикрывает глаза. Юнги прав. Как бы сложно все это не было, оно стоит того. Юнги стоит того. Они возвращаются, когда солнце уже в зените. Неспешная прогулка на лошадях за беседой — прямо как и предполагалось. Суджин встречает их на полпути к поместью, верхом на великолепном вороном жеребце, и при виде них вскидывает брови. — Чимин, убери траву из волос. Чимин, смутившись, стряхивает с волос травинки. — Он неудачно поставил ногу, когда решил спешиться, — объясняет Юнги шутливо. Суджин закатывает глаза. — А ты, верно, помог ему встать? Поэтому у тебя как попало рубашка в штаны заправлена? — Господи, Суджин, — стонет Чимин, пока Юнги со вздохом заправляет рубашку как следует. — Довольно. Зачем ты за нами поехала? Нас уже хватились? — О, да нет, — отмахивается она. — Просто хотела поговорить без лишних ушей. Я тут хорошенько подумала, и, кажется, я знаю, как вы сможете провести время наедине. Чимин и Юнги переглядываются. — Как долго? — Всю ночь. Но для этого, опять же, понадобится немного конспирации… Если Чимин зайдет в нашу с тобой комнату, а потом как всегда уйдет ближе к ночи, то ни у кого не возникнет подозрений, верно? Я вполне бы могла надеть его костюм, правда, придется надеть шляпу, чтобы скрыть волосы… — Боже, — ахает Чимин. — Это безумие. — Безумнее ли того, чтобы нарядить брата в платье и отправить на встречу с женихом? — Она задорно улыбается. — Брось. — Надеюсь, никто не заметит, что Чимин вдруг потерял десять сантиметров роста, — замечает Юнги, но улыбка у него в той же степени авантюристская. — Этой ночью? — Подождем. Ночь должна быть темная. Братец, как тебе идея? Ты согласен? Чимин снова смотрит на Юнги. Это, конечно, огромный риск, но, опять же, как бы сложно все это не было, оно стоит того. Юнги стоит того. — Согласен.

***

Дорогая сестрица! Ночи нынче удивительно холодные, надеюсь, ты успела поправиться с тех пор, как писала мне в прошлый раз. Извини, что пишу в такой спешке, но слышала ли ты, что господин Чхве устраивает званый ужин в первое воскресенье октября? Я собираюсь посетить его с матушкой, отец как всегда занят в разъездах. Можно ли мне ожидать встречи с тобой? Получили ли вы с мужем приглашение? Жду скорейшего ответа и надеюсь, что все хорошо. С любовью, Чимин.