Живое воспоминание.

      Савченко размышлял о жизни. Размышлял о вечном. Размышлял о себе. Размышлял о Роме.       До чего же было им классно вместе — орать в унисон в микрофоны, в лучах софитов стоять на одной сцене. Кучерявый вовсе не жалел потраченного времени, потому что каждое его мгновение приятно щекотало задворки памяти, а на лице вырисовывало грустную улыбку.       Олег, сгорбившись, сидел на деревянном табурете; локтем облокачивался на некогда белый подоконник, ладонью подпирал колючий подбородок. Заторможенным взглядом уставился на толстое стекло окна. Происходящего на улице он в упор не видел; его внимание привлекало лишь тёмное пятно, отражавшееся прямо перед ним.       Ему было стыдно, что он так ничего и не сделал за всё то время отсутствия Ромы в его жизни. Как будто каждый раз, чтобы вернуться к реальности, ему был необходим волшебный — потусторонний — пинок под зад. Он никогда не скрывал от Ромы своих мазохистических (а мы это слово любим) наклонностей, как и Рома не скрывал от него своих — садических.       Олег полюбил грусть. Он грустил довольно качественно, если оценивать по шкале самоощущения бесполезности: показатель просто зашкаливал.       Рома наблюдал за ним с интересом, а чаще с желанием, несбыточным и обманчивым.       Олег утопал внутри уже достаточно давно и долго. Он порядком устал видеть Рому на каждом своём шагу, будь то улица — в толпе незнакомых людей, в магазине — вот и он, как миленький, наблюдает за ним из отдела бакалеи, или даже дома — где парень находится наедине с самим собой и где появление Ромы особенно пугало: аж до жуткого холодка, проходящемуся по коже.       Англичанин, хоть и был на вид чёрств, морально переживал за свою "певчую птичку". Она ведь когда-то была свободной и бесстрашной, пока её не поймали, будто бабочку в сачок, и не посадили в клетку. Потом, спустя какое-то время, внезапно решили отпустить. Кого-то может заинтересовать тот факт, а почему Олег тогда не бабочка, а птица; так все элементарно: бабочка тут не звучит, да и не похожа она на Олега: тот никому не отсасывает (ну... разве что Роме) и не вертится вокруг слепящего в тусклом свете лампочки шесте или фонарном столбе; так же Олег не способен вызвать цунами в Африке или бурю в родной Беларуси. Поэтому ему уж лучше быть птичкой. И безобидность соответствует — стервятника, я вам скажу, сложно назвать "птичкой", — и состояние потери в норме — все его однокрылые однорылые братья улетели на юг, оставив его одного-одинешенька чахнуть в холоде.       Вернемся к теме. Птицу отпустили не потому, что та кому-то надоела — такое чудо надоесть не может. Она тихонько напевала себе ноты, иногда ворошила кончиком клюва пёрышки. Кто-то наконец одумался и понял, что держать дикую птицу в неволе является крайне аморальным поступком. Поэтому, пожалуйста: маленькая дверка распахнута настежь. Но вот только животное уже не было столь беззаботно и уверено в себе — теперь оно боялось дикого, внешнего мира и предпочитало оставаться в искусственной атмосфере, со знакомым запахом, напоминающим по вкусу кровь — ржавчины и железа. Птица привыкла проводить ночь во мраке, под тонкой тёмной простынёй — чтоб не шумела и спать не мешала.       На первых порах Англичанин был слишком жесток со своим "питомцем" и нечаянно запугал его такой незначительной вещью, как плен — птица вдруг застрадала стокгольмским синдромом.       Роме не было стыдно, потому что он был эгоистом до глубины души. Несмотря на то, что игру зачинил не он, а Олег, Сащеко решил довести её до конца сам и до своей победы. Или поражения. Он пока ещё не определился в результате и дальнейшей перспективе.       Олег слышит позади себя звуки — глухое шуршание ткани о ткань; "грязное", зато ненаигранное покашливание; бывший шелест замолкших внезапно подошв.       Табуретка Олега имела скрипящую высокую спинку, сидушка обита изумрудным ворсом. В общем, не табуретка, а какой-то СССР-овский трон.       У Ромы зачесались руки — такое давнее ощущение, что практически чуждое. Ему захотелось взять кисть, холст и краски и без каких-либо набросков вымалевать сгорбленную спину, расставленные ноги и курчавые волосы. Для полноты образа на хватает лишь перекинутого через одно плечо полотна и обнаженности тела. — Почему ты там стоишь? — возникает слово сквозь пространство и время. Картинка перед взором Олега на мгновение оживает: слякоть и тусклота февральских дней режет зрение, пока вновь не сливается в одно сплошное, серое пятно. Такие сейчас дни, что поделать — и не поймёшь, ночь ли или день?.. — Потому что к себе домой пришёл.       Губы Олега исчезают с горизонта лица, вытягиваясь в тонкую нить, пока миокард сжимается слишком сильно, чтобы хотя бы ещё разок пропустить через себя всю кровь. По крайней мере, так ему мерещится. Хотя сердцу на самом деле наплевать на его глюки — оно сказало жить, значить жить. — Зачем? — Кажется, он пытается выдавить из себя наиболее удобоваримый вопрос, но на самом деле все никак не может осмелиться сказать то, что битмейкер и так прекрасно слышит в его голове.       Рома не умел читать мыслей, но был проницательным, поэтому слова: "оставь меня в покое!" в очередной раз наводили на него лишь скуку.       Ну ладно, может, ему было и не очень приятно, что его пытаются загнать в собственную могилу, но уж базовые понятия приличия иметь-то надо...       Да, он пришел. Да, снова к Олегу. Да, все в ту же затхлую квартирку. Да, снова из-за тоски. Последнее само как-то вырывается.       Англичанин настолько медленно и плавно приближается к Олегу, будто бы его тут и вовсе нет. По сути, так и есть, но кучерявый даже за своей спиной способен использовать свою память о его манерах сполна.       Олегу не нравится февраль — Рома это знал. Олегу не нравится, когда вот так исподтишка подкрадываются и пугают — кому приятно испытывать страх?.. Тут уж можно поспорить. Кстати, Савченко именно это и делает: фехтует в невидимой схватке с самим собой. Рома лишь сторонний, но не единственный наблюдатель. Правда, с уникальным отличием от остальных: он имеет право обладать непоколебимым влиянием на происходящее.

Сначала один среди двух — Олега и Ромы. Потом один среди десяти — Олега, Ромы и их общих друзей со студии. Один среди тридцати — Олега, Ромы, их общих друзей со студии и обеспокоенных ближайших родственников. Один среди сотни — Олега, Ромы, их общих друзей со студии, обеспокоенных ближайших родственников и знакомых из Беларуси. Один среди тысячи — Олега, Ромы, их общих друзей со студии, обеспокоенных ближайших родственников, знакомых из Беларуси и посторонних людей на улице. Один среди миллионов — Олега, Ромы, их общих друзей со студии, обеспокоенных ближайших родственников, знакомых из Беларуси, посторонних людей на улице и фанатов.

      Эту цепочку можно продолжать до бесконечности, но уж в этот раз не будем возводить никого на пьедестал. До семи-восьми миллиардов мы бы уж точно добрались бы, стоит быть уверенными.       Худущая и леденящая рука ложится на чужое плечо. Не сжимая, не давя. Не потому что не жмётся и не давится, а потому... потому что не жмётся и не давится. Роман — всего лишь то, что хочет видеть Олег. Что вожделеет и так ненавидит себя за это вожделение. — Будь мне другом, — шепчет Рома прямо над ухом "друга". Тут уж обжигающее дыхание сложно было воплотить в реальность. Так может это и не воображение вовсе?..       Олег резко, не оборачиваясь, кладёт ладонь себе на плечо. Словно зверь, напавший на добычу — точно и ровно в цель, в очередной наивной попытке поймать-таки его. Но он не ловит. Упускает, драматичнее будет заметить.       Его губы плотно прилегли друг к другу, челюсть окаменела, а глаза остекленели. Однако он продолжал находить в прозрачности стекла перед собой силуэты спальни. Например, знакомые мужские очертания.       Разъяренный и полный боли крик искушал его и божился пулей вылететь из недр легких, но сомкнутый рот не выпускал его. Как и самообманывающее сознание.       Олег хотел высказать Роме все, что о нем думает, вывалить на голову сухие факты того же биографии и за счёт этого принизить, оскорбить его. Только вот ему-то как раз таки наплевать. А Олегу нет. — Прекрати уже, — просит Савченко. Он всё пытается сделать вид, что не следит за фигурой — ни один её чёрный штрих не ускользает от его внимания. Стекло хранило в себе вечную память — ну не мило ли?.. — Тебе не хочется тепла? — звучит в ответ.       Позади вновь раздаются шаркающие шаги.       Олег невольно вспомнил, как раньше Рома именно так и поступал с ним: сложив ладони за спиной и опустив голову, ходил кругами, хотя по сути стоял на одном и том же месте. Что-то втирал (какую-то дичь) ему, иногда даже приближался и легонько стучал по щеке: "эй, ты меня слушаешь?"       Сейчас мало что изменилось, правда, никто его по щеке больше не бил, а только действовал на нервы. А ощущать раздражение он начал относительно недавно. Потому что бросил пить. — Тебе не хочется лета?       Лета. Особенно хочется конца июля — знойного и эмоционального.       Савченко молчит, только слушает.       Он ведь теперь трезвенник: и капли в рот не берет.       Все вдруг затихает, будто после светового взрыва — в ушах раздаётся звук остановки пульса. Певец морщится.       Сколько можно? Почему Рома будет играть с ним в эти игры? Когда наконец поймёт, что вот он, Олег — живой и поющий, а вот он, Рома — мертвый и больше не ответственный за музыкальное сопровождение его жизни. — Тебя мне хочется, — серьёзно говорит. — Ты просто, блять, не представляешь, как мне сильно хочется тебя. — Он плотнее стискивает собственное плечо, кривит губы, стыдливо опускает взгляд на подоконник. Ведь его голос надломился, а в глазах закралась влага.       На плотном пластике все так же мирно, как и раньше, покоились насекомые — Сащеко даже как-то предложил ему запихнуть каждую муху и мошку в отдельный спичечный коробок и закопать во дворе. Почему-то сейчас эта идея не казалась столь нелепой — в конце концов, мы все имеет право отправиться в иной мир красиво и с пафосом. — А ты просто, блять, не представляешь, как я хочу тебя.       В этот момент парня — уже мужчину — импульсом, резко откидывает вперед и обратно назад. В его спину ударилась чужая грудь — а не сгнившее ли это сердце сейчас гулко отдаётся о его позвоночник? В мгновение ока длинные пальцы оказываются под футболкой, медленно проходятся по торсу, нажимая на какие-то известные лишь им эрогенные точки. И никто не упоминает, что это их первый раз спустя столько месяцев — считай, что заново потерять девственность.       Рома сдерживается и не огрызается; понимает что ли, что ещё чуть-чуть, и он окончательно выведет Олега из себя, хоть и навряд ли.       А ведь язык так и чесался высказаться: "пухляшь ты мой", "видишь, что может с тобой случиться без моего присутствия", "но ты мне нравишься и таким..."       Мужчина не кричал бы налево и направо, что Олег поправился — боже упаси, он так не думал. Но подцеплять обожаемого "друга" обожал до мурашек, которые сам же и на себе, и на нем вызывал. Он ещё мог произвести в памяти нечеткие очертания твердого, словно доска, пресса — без перебора, не как у злоупотребляющих "свиданиями со штангой" или синтолом с протеиновыми порошками и напитками качков; совершенный для такого, как Олег.       Сащеко просто любил дразниться — в этом была вся его сущность, даже если сам факт, над которым тот издевался, был не правдой. Так уж и быть, раскроем страшный секрет: у любого, даже самого худосочного человека появится едва заметная складка на животе, сидя в скрюченной позе.       Тем не менее, Савченко весь напрягся и вытянулся — отвердевшая мышечная масса дала о себе знать не только в прессе, но и в руках с шеей. Может, не только Рома умеет читать мысли?       Волшебные руки придают телу контур: каждая кисть отдельному грудному мускулу и ребру. Пальцы словно бы перебирали клавиши синтезатора, импровизировали, настукивая свой неповторимый ритм и лаская гладкую кожу кремового оттенка.       Холодный кончик носа коснулся пульсирующей артерии на шее и проследовал весь путь вслед за кровью: от плеча до челюсти. Ноздри судорожно втягивали приятный запах — чистейшей от каких-либо посторонних искусственных "заменителей тестостерона", как тяжелые духи или отдающая новым салоном мерседеса и наивной брутальностью парфюмерная вода. — И давно ты не пользуешься..? — Сащеко обрывается на полуслове, звонко втягивая в легкие сущность Олега.       Глаза битмейкера закрыты. Зрачки певца подрагивали и устремлялись в одну и ту же точку: вроде бы на серые облака, которые стремительно и неожиданно развеивало солнце, а вроде бы и на отражение двух уже совсем не юных, но молодых людей, занимающихся непристойностями прямо на глазах у всего мира (да кто вообще способен их увидеть на такой-то высоте?).       Словно бы подыгрывая Роману в безмолвных издевках, на отлив окна с грохотом приземляется голубь. Своими оранжевыми бусинами он тупо уставился на них, вертя головой из стороны в сторону и со скрежетом когтей начав разгуливать по железному выступу взад-вперед. Вот уже и клювом по стеклу стучит. Тоже в их тусовку хочет — в такую-то грех не захотеть.       Сащеко посмеивается, своим "полу-кашлем" отдаваясь вибрациями в загривок Олега.       Его большой и указательный пальцы тем временем нащупывают розовый бугорок под футболкой и слабо сжимают в своих тесках, покручивают. Ладонь и пальцы второй руки поглаживали вылезающие из под ремня джинсов курчавые волоски.       Битмейкер лениво перемешается от одной части тела Олега к другой — не новой, но открывшейся ему в полной красе лишь сейчас. Вот и его голова оказывается уже у соседнего плеча, и плоские губы едва заметно касаются пястных костей и фаланг певца. Тот с каждым "пируэтом" своего искусителя сжимал хлопковую ткань и плечо всё сильнее. — Оп-па-а... — вдруг протягивает Роман и порывистыми движениями подчиняет себе и без того податливое, будто бы плавящийся пластилин, тело: ладонь правой руки нагло забирается в джинсы Олега — тот втягивает живот; левая задрала футболку до самой груди и теперь обхватывала вытянувшуюся шею — тот запрокинул голову назад. Легкотня, управление — дело практики.

Ссора произошла из-за ничего: оба были уставшими. "Да пошёл ты! Заебал уже со своими вечными сроками и подачками! Сам-то сидишь на жопе ровно и в башке своей минус прокручиваешь!" — было сказано как-то Олегом. Рома тогда и правда пошёл — в бар, по клубам, к друзьям, на загородные тусовки с кучей алкоголя и пенициллиновых шприцов. Причём он в тот раз даже ничего не вякнул — с безразличным выражением лица он в начале осени натянул на себя куртку, захватил ключи с телефоном и отправился на месяц в загул. "Треки на рабочем столе ноута, в папке “New Document”," — только и кинул на последок и пропал с горизонта. Но на концерты являлся регулярно и отдавался как всегда по полной — словно бы ничего и не было. Конфликт Олега, как считал Рома, как и начался с ничего, так и закончился ничем — они его так и не обсудили, просто через тридцать дней вдруг забазарили друг с другом как ни в чем не бывало.

      Сащеко ошибочно считал себя "капитаном корабля"; Олег видел в нём черного кота. — Почему именно “New Document”? — спрашивает кто-то из них. «Потому что мне было лень переименовывать папку,» — раздаётся в голове Сащеко без его на то согласия или ведома. Опять Олег переворачивает правила игры?       Певец едва ли из штанов не выпрыгивает — чужие конечности, обхватившие в кольцо возбудившейся член, с нажимом скользят по плоти; рот был шаловливо, но безмолвно раскрыт, глаза зажмурены. В нём всё ещё пылает крохотная свеча надежды от торта на День Рождения, будто бы все это может быть реальностью. Думает загадать желание на свои тридцать-с-чем-то годиков. «Вперёд, Олеж». — Как насчёт задушевных разговор, не так ли? — озвучивает Рома происходящую между ними ситуацию, спровоцированную им же.       Ладонь на стволе резко замирает, и он впервые слышит в свой (а в свой ли?) адрес совсем тихий, похожий на скрежет старого матраса, даже чем-то напоминающий женский, стон. Который тут же обрывается — сдерживается, мальчик наш. — Поговорим о нас? — Нас? — мгновенное вылетает ответное. Олег быстрый и шустрый, когда надо. От нежности перебегает в интенсивную оборону. От крайности в крайность. — От ненависти до любви один шаг? — продолжает мурчать Сащеко скорее для себя, нежели для Олега.       То ли в попытке вырваться, то ли от общего возбуждения и сексуального напряжения, Савченко бьёт током: одно плавное, дразнящее движением по детородному органу даёт мощнейший импульс по мышцам и костям, каждая клеточка и каждый нерв переживают собственную историю, но совершенно идентичную сценариям соседних мелких клеток и нервных окончаний. Ножки стула с режущим слух лязгом царапают пол, а Рома крепче хватается за Олега и плотнее прижимает его к себе. — Тихо, тихо ты.       Призывая к тишине, Англичанин уж было норовится залезть кончиками пальцев за территорию пухлых губ и прямиком в полость рта певца, однако сдерживается.       Ему и сейчас-то уже кажется, что он зашёл слишком далеко с этим своим вопросом о "них". А может, о каждом по отдельности. — Не было никаких нас и никогда не будет. — А, нет, тут Роман ошибся — это ещё цветочки. — Слышишь?.. Нет ника-а-а... — Сащеко во внезапном приступе молчаливости, большим пальцем надавливает на головку члена Олега. — Ты мне ещё тут морали читать будешь? — устало спрашивает. Будь его глаза не закрыты, а выражение лица не столь расслабленно и безмятежно, стал бы он доводить всё до конца? Наверное, он тогда бы вообще не появился ни здесь, ни в пространстве в общем, а так и остался бы лежать трупом, зажатым меж плотных досок дуба. «Это ты меня послушай! Слышишь, Олег, я так и оставался бы тру-у-у-пом!» — К слову о тебе: видел я, как ты вчера в одну харю выдул целую бутылку рома. Аха, непьющим он себя тут называет, ну-ну, — отражается от ушной раковины прямо в сознание. И ведь оба знают, на что один из них нарывается — это становится самой последней каплей из всех последних.       Глухой стук о стекло словно бы подводит черту, финальным эхом гонга отдаваясь в беззвучной квартире. А потом ещё разок.       Почему-то именно сейчас тишина ощущается особенно остро, скорее напоминая вакуум, нежели умиротворенность. Давящий на макушку и и на грудь вакуум. Ну надо же...       Олег импульсивно встает на ноги и бросает горшок с засохшим суккулентом прямо в дверь зеркального шкафа.       Раздаётся громкий треск дерева, звон тонкого стекла и глухой удар керамики об наливной пол грязно-оранжевого цвета.       Наконец он поворачивается лицом к комнате и с выпученными глазами просматривает всё пространство. Он вроде бы никого не искал, но в мгновение ока из пушистого зайчика превратился в одичавшую гиену; пожалую, единственным совпадением между этими зверушками являлось то, что оба были бесстыдно развращены. «Никого здесь нет и не было».       Да и вообще, что он делает в этой несчастной квартирке? Уж явно не живёт — вы только посмотрите на этот облезлый, сломанный диван и полосатые блекло-зелёные обои; а этот шкаф, этот пыльный пол и эти дырявые занавески? Что это? Почему он здесь? Неужто купил некогда бывшую родной для двоих непохожих ни на кого волков, называвших себя свиньями, лачугу?       И не потому ли вид с верхнего этажа на пригородную магистраль, автобусную остановку и плоскую крышу столь пленил его? Да, именно поэтому. Потому что Рома пришел и сказал ему сидеть на этом сколоченном-на-вечно стуле и ждать, пока он не разрешит ему сдвинуться с места.       А сейчас Олег дурачком выпал из пассивного, гипнотического состояния, и волна эмоций хлестнула ему прямо по харе; ни одна женщина ему ещё не давала настолько жгучей пощёчины.

— Мои картины либо стоят дорого, либо не стоят ничего, — сказал он ему тогда, зажимая косяк меж губами и глубоко затягиваясь. — Поэтому, если я когда-нибудь решусь нарисовать твоё рыло, ты будешь сидеть на жопе ровно столько, сколько потребуется; даже если я буду рисовать тебя со спины. — Савченко пьяно рассмеялся в ответ и затянулся собственной сигаретой.

      Олег выбежал из квартиры в слякотный февраль и бежал от этого места; опять не оглядываясь. Бежал далеко. Так далеко, как мог, пока не заперся наедине с самим собой в самом центре столицы — с видом на город, суматоху и зеркальные здания; даже небо по-весеннему посветлело и слепящими лучами солнца забралось в его дорогую каморку.       Он оказался один. Один, но только со своей головой. Один, но только с Ромой, стоящим позади. Один, но только с бутылкой алкоголя под подмышкой — он же трезвенник.

Просто стань гедонистом и не парься — люди всё равно не поймут, кто ты, следовательно и эгоистом назвать не смогут. Потому что иногда и правда виноват не ты, а мир, окружающий тебя.