Живое воспоминание.

      Конец июля в их селе оказался как всегда знойным и эмоциональным. В самый раз, чтобы возобновить, а по факту "удачно продолжить" свой путь, который, как уверял Савченко своему психологу, никогда и не прерывался.       По совету всё того же психолога все последние месяца он действительно не пил (вот прям реально держался пацан) и исключил из своей жизни всевозможный отдых (тут уж он грешил, отдых ему был прописан). Работал не покладая рук до тех пор, пока не усыпал в студии чуть ли не с микрофоном во рту. В голове его постоянно рождались всё новые и новые идеи. Постепенно из домоседа и "студиоседа" он эволюционировал. Из свиньи в мальчика пришельца с заиканиями на букве "у".       Месяц прибытия у психолога и он выбрался в парк. Не потому, что ему так сказали, а потому, что ему стало тесно в студии, стало тесно скрываться ночами под одеялом, чтобы не дай Божэ́ не наткнуться на своего давнего друга, который, наверняка уже запамятовал о существовании Олега.       Ночью он строчил в своём ноутбуке казавшиеся бесконечными слова, пропевал их вслух. Ему нравилось сидеть на тёмной поляне, смотреть на тусклые фонари и, не дожидаясь рассвета, прятаться в своей маленькой квартире. Он был рыбкой, постепенно задыхающейся в воде. Чертов Немо, что периодически перемещался из океана в аквариум, из аквариума в канализацию, из канализации в океан и из океана снова в аквариум, так и не повстречав своего daddy ни разу. А daddy-то по сути мог его видеть. Мог видеть, как его сыночку от раза к разу отлавливали и как его сыночек от раза к разу сбегал, да только возвращался обратно. То ли того, что там были его новые друзья, то ли от обиды на daddy за какую-то ерунду, как обычно.       Парк казался Олегу настолько прекрасным местом, что он, по сути, с удовольствием превратился бы из завидного на вида холостяка в обыкновенного бомжа. Просто потому, что в парке у него было необычайное желание творить то, чего от него не́когда требовал пропавший Рома. «Пожалуйста, получай, получай новые треки, новые альбомы, новую эпоху в карьере, нового меня без тебя, новую жизнь, новые знакомства, новую лю...» — Да успокойся ты, кучерявое безумие, — так пронзающе и до резкой пульсация в висках прогремело в тишине. Эти давнишние вибрации, больше похожие на отголоски чего-то столь важного и неотъемлемого в его жизни... Когда-то неотъемлемого.       Олег так и замер. Со скрещенными ногами, сгорбленной спиной и падающим от яркого экрана ноутбука светом на и без того бледном лице. Он казался местной, белорусской гаргульей, что охраняла не готическую церковь Парижа, а мирно сидела себе в парке, напротив — охраняемая своими призраками прошлого.       Пальцы Олега на пару секунд замерли, в его сознании пронеслась куча сценариев и домыслов того, из-за чего все это могло снова возникнуть. Может он подцепил какую-то инфекцию? Заразился ВИЧ и теперь бредит? Либо ВИЧ все же не вызывает таких последствий? А может у него бешенство конечной стадии? — Эй, ты, давай там, не перегрузи свой движок, так усердно думаешь.       Рома появился в его поле зрении внезапно. Олег изо всех делал вид, что не видит его. Не видит его недовольное выражение лица, его лоб, испещренный морщинами, нахмуренных бровей, его тонких очков и длинной шеи... не видит его мятого пальто и не обращает внимания на длинные пальцы, настукивающих очередной бит для их будущих загробных песен по своим острым коленкам... надо записать, надо напеть.       Савченко как ни в чем не бывало потирает переносицу указательным и большим пальцем, зажмуривается в попытке отогнать навязчивого молодого человека, что излучал собой боль и страдания. Второй рукой вытащил телефон, быстро включил диктофон и... и все. Так и замер, записывая тишину.       Битмейкер облизнул пересохшие губы и помахал рукой перед собой. Неужто действительно его не видно? Неужто он наконец-то может быть свободен и как ни в чем не бывало отправиться в ад и гореть там до тех пор, пока какой-то там старинный друг, с которым они баловались музыкой, а в последние их встречи и вовсе иным видом искусства, не вспомнит его. Не соскучится. Не влюбиться в номер в телефоне, который он набирал раз за разом в надежде услышать по ту сторону линии низкий голос, что злобно потребовал бы его перестать трезвонить и бросать камни с крыш жилых домов.       Да к чёрту, Роме абсолютно наплевать. Олег мог даже сам полететь вниз, представив себя какой-то обнаглевшей птичкой. Хотя тот факт, что сейчас они сидели на травке, а не на черепице, его, однозначно и явно не расстраивал. Лучше уж так. Меньше волноваться надо было о порче чьей-то головы, а следовательно и к нему меньше прикапываться будут в случае чего. Он усмехнулся. Это было нелепо.       Олег запел, замурчал, поднеся телефон так близко ко рту, как только можно. Не хотел, чтобы его услышали. Словно бы с появлением чего-то нового в своей жизни он застеснялся петь при своем же воображении. Он мычал так тихо, как только мог. Был полностью убежден, что мелодия взялась из его головы, а не из волшебных пальцев, что становились все ближе и ближе.       Непринужденность. Всё это Рома называл дерьмовой непринужденностью. Непринужденностью, характерной исключительно его Олежке.

— Быть непринужденным — это буквально все в нашей жизни, брат. Так что не парься, let the world spin around you! — так говорил друг Савченко перед их совместными выступлениями, когда того потрясывало от возбуждения и накатывающего шока от того, насколько много людей их ждет сейчас там, возле сцены.

Но не слова. Не слова помогали. Помогал Сащеко, обвивший его за плечи. Его тепло в и без того душном помещении.

      И губы, которые тогда не казались столь манящими. Их кромсали зубами и зализывали раны длинным языком — раньше различные интересные женщины с купюрами в лифчиках, а сейчас и сам их обладатель. Но стучать он не переставал. Стучал отчаянно.       Рома хотел, чтобы его услышали, хотел, чтобы на него обратили внимание, потому что соскучился. Каким бы надоедливым не был его пациент, он скучал по его голосочку. А чтобы до него достучаться, надо было проявить мало-мальское усилие.       Ему хватило единого шага (ползка?), чтобы очутиться рядом со своим кудрявым безумием. Он стоял на корточках и на пару мгновений засмотрелся на свое. Его лучик солнца всё ещё светился, он это видел. Другие говорили противоположное и, естественно, все они были правы, ему было насрать на чужое мнение. Он видел в стеклянных глазах жизнь, в истощённом теле великий дух, что мог творить и творить днями и ночами напролет несмотря ни на что. Несмотря на Сащеко.       Рома отвел волосы от уха Олега, нечаянно коснувшись ледяными подушечками пальцев его кожи — тот заметно вздрогнул, а битмейкер искренне порадовался такой реакции. Он резко обхватил шею своей певчей птички и протяжно зашептал, старая задеть все самые сокровенные для других, но совершенно обнажённые для него струны души музыканта: — Любить призра-а-ак...       Олег оборвал пение, поджал губы и задержал на какое-то время дыхание. В уголках глаз от злости собрались слезы. Его так заебала вся эта батва. Его заебало бороться с тем, чего нет на самом деле. Его заебало идти наперекор какому-то неудачнику вроде себя.       А что он мог поделать? Что так называемый "неудачник" мог поделать, когда какой-то монстр просит его продолжить песню, упоминая его ангельский голосок?       Рационально мысля, надо бежать. Он попал в руки какого-то педофила ака маньяка, что прикидывался Романом Сащеко. Как же глупо. Как же невероятно глупо. И неэтично красть личность покойного человека. И так страшно. Пугающе страшно видеть то же лицо, что и прежде, и ощущать своё звонко бьющееся сердце в висках и во всех частях его страдающего от тяжести бытия тела.       Олег так и сорвался с места. Наплевал на любые деньги, что не растут на деревьях, отбросив ноутбук на траву. Он продаёт слонов, сможет себе купить ещё сто таких же. Деньги никогда не были для него проблемой. Либо сам заработает, либо Ромка одолжит. Второй вариант отпадает, конечно, но в любом случае, приятней было думать, что он существует.       Битмейкер утружденно вздыхает и опускает голову. Ох уж это его невинность. Сащеко не переставал восхищаться наивными попыткам Савченко сохранить её. Это одновременно печалило и раззадоривало видеть его золотого мальчика, убегающего от него. Такая прелесть хочет оградить себя ненужными рамками, замкнуться в себе и стать отщепенцем, чтобы умереть верной, одинокой смертью от инфаркта, как когда-то мог это сделать и сам Рома. Так ведь до конца и не известно. Все легенды рано или поздно уходят великой смертью. Но Рома не хотел такого для Олега. Для Олега он хотел самого лучше.       И поэтому, посрав на всю ебучую гордость, он просто встал и побежал за ним. Побежал, хотя со своим километровым шагом мог и дойти. Побежал, потому что чувствовал так. И похуй на то, что призраки должны быть бесплотны и бесчувственны. Он не любил шаблоны, лучше уж кривая загогулина.       И ведь не без труда он догнался до Олега, ведь тот шуровал что надо. «В беге он стал явно лучше». — Олег, — одно слово, одно движение руки и певец оказывается на земле. Рома аж опешил и замер на месте с вытянутой патлой и ошеломлённым выражением лица. Ну да, бывает... немного не рассчитал силу, потянул чуть-чуть сильнее, чем стоило бы.       Но что действительно напрягало, так это молчание со стороны Савченко. Ни череды матов, ни каких-либо более "нежных" ругательств не последовало на карму Ромы. «Твою ж мать...». — Олег, мальчик мой, куда ты бежишь? — словно бабушка, предлагающая сотую тарелку супчика, поинтересовался битмейкер.       Олег же упорно стеклянными глазами смотрел на небо, словно бы даже сквозь Рому. А это, к слову, напрягло еще больше. Страшило даже, что уж там.       Страшило, что Рома больше не сможет вот так приходить к Олегу и доставать его своим присутствием. Нервировать неотвязным прошлым, что было дороже какой-либо написанной им лично и удавшейся в обществе песни. Ничего на свете не стоило так дорого, как это чувство нужности, которое он жаждал ощущать на протяжении практически всей своей жизни. Он ведь и правда был нужен родителям, был нужен публике, но все это было не тем. Ему по-настоящему хотелось быть нужным лишь одному человеку.       Видя, что Олег не принимает никаких попыток вновь убежать, он присаживается на корточки и смотрит прямо в серые глубокие глаза напротив. Даже вопреки тому, что они перевернуты, он видит их насквозь. Настолько насквозь, насколько ему позволено. Такая вот поправочка. — Олег, ну перестань. Мне же обидно... — А мне не обидно? — рыкнул на него Савченко, так и не дав Сащеко закончить свой продолжительный монолог.       Рома аж отдернулся слегка назад. Ну не ожидал он такой бурной реакции. Не думал, что у Олега так всё хорошо и прекрасно, как у диснеевской принцессы в мультиках.

Они пили, но не на спор, хотя со стороны казалось, что именно на него. Два молодых человека сидят, сгорбившись, за барной стойкой и хлещут шоты в себя один за другим. Тогда мир казался чем-то вечным и фальшивым, таким, что на него можно было не обращать столь цельного внимания, которое в тот момент потеряли оба. Они были слишком пьяны и увлечены своей рьяной беседой о жизни, тёлках, бабках и будущих треках.

— Надо будет написать хуеву тучу песен и петь их везде! Прямо, как бродячие музыканты!

Рома облокотился локтем о бар и подпер голову прохладным стаканом с виски. В своём желудке он мешал её с текилой, так сказать, для тренировки.

— Я скорее буду чувствовать себя, как в Диснее, — буркнул он, даже сильно не задумываясь о сказанном.

На какое-то время воцарилась мирная тишина... А потом оба взорвались в порыве вечного громкого смеха.

Олег от того, что ему шутка понравилась. От того, что ему всё, что говорил Рома, нравилось. Просто потому, что это был Рома, его брательник, который никогда не бросит и не скажет ничего за глаза. Он преследовал лишь самые добрые цели, смеясь над его шуткой (настолько, насколько это было возможно в состоянии алкогольного опьянения).

Рома смеялся от того, что представил, как Олег будет выглядеть в платье и скакать на сцене под звучание падающих монеток.

— Мне не обидно каждый раз стараться изо всех сил, чтобы пережить, забыть, залечить или нахрен что угодно сделать, чтобы просто перестать вспоминать!? — выкрикнул Олег, его ноздри раздувались, словно у того демона в аду, с которым единожды встречался битмейкер на входе в ад. Белки глаз покрыла еще более плотная паутина капилляров. Зрачки стали пугающе крохотнее в темноте, словно бы затряслись, как и его руки.       «О нет, только не это,» Рома мгновенно распознал признаки чего-то большего элементарного состояния повышенного напряжения организма. Его напрягало отсутствие крохотных веснушек на щеках и носе. Напрягала отросшая щетина. Напрягало душевное равновесие, дисбаланс. — По логике, если ты не хочешь вспоминать, то надо... забыть, — Сащеко не сдержался и съязвил, запнувшись на последнем слове. Голос держал ровным не без усилий. Рома начал нервозно потирать переносицу, зажмурив глаза. Вот придурок. И кто его только подтолкнул ляпнуть такую ерунду? Он сам себе же могилу роет. Вторую, судя по всему. — Но блядь... — прошептал Олег и запустил руки в волосы. Он так раньше делал после концертов. Но сейчас ощущалось все по иному. Его действия приносили лишь мучения — эти дрожащие руки и кривое выражение лица явно не были в приступе эйфории. Его пальцы глубоко зарылись в запутанную шевелюру и сжались. Слеза скатилась по его щеке, а из приоткрытого рта вырвался глухой выдох. Один единственный, который он мог себе позволить, чтобы не упасть на самое дно. Остается только надежда, что еще есть где-нибудь путь обратно с черной дырки.       Рука Ромы тут же отпала от носа, а глаза округлились, став двумя шарами для боулинга, не то что для бильярда. — Олег, Олег, Олег... — торпедой затараторил битмейкер. Он по такой наивной новоприобретённой привычке взял голову певца и положил на свои колени. У него наблюдались признаки чего-то большего элементарного состояния повышенного напряжения организма, только немного другой формы. Такой склизкой и противной, но фигуристой. Аж трахнуть захотелось. — Олег, посмотри на меня, Олег.       Савченко не слушал. Он в тишине убивал себя чеховским ружьём, которого не должно было быть в середине его жизни. Лишь в начале и может быть где-то в конце на смертном одре от старости, чтобы напомнить ему о былых времена и взгрустнуть по-настоящему в последний, мать его, раз. По Ромке, по былым временам. Сейчас бы выпить, а не вот это вот все. — Олег, прошу тебя, дыши, — едва уловимым шепотом проговорил Рома, стараясь держаться за остатки разума и самообладания. Если не он, то кто ещё? — Все будет хорошо, слышишь?       Ответа, конечно же, не последовало. А он и не нужен был. Ромка-то и сам не верил во всю эту хуйню про то, что "все будет хорошо". А откуда ты знаешь, как все будет? Может быть уже завтра начнется метеоритный дождь, а рядом с тобой не будет сердцеедки Саши, с которой вы скроетесь в харчевне. Будешь только ты один, ничего не знать о себе, о какой-о там Саше, о Ромке... Что уж там о будущем говорить. — Олег, ты слышишь меня? — Ром, ты можешь просто... — Савченко резко прервал друга и взглянул тому в темные холодящие глаза, в которых он видел в свою сторону столько тепла, что аж в жар бросало , — просто обними меня.       Нет, стыдно не было. Нет, он раньше не просил ничего подобного у Ромы (ну они ж не педики). Просто сейчас ему было настолько наплевать на весь тот абсурд, который он мог нести в своей речи, что он говорил все что угодно, лишь бы успокоиться. Или же усугубить ситуацию еще больше? Хотя он был без понятия, что могло быть еще хуже. — Хорошо, — Рома со всей серьёзностью подошёл к делу. Странно, что не шутканул. — Ты хочешь, чтобы я лег рядом и тогда... обнял тебя? — Да.       Он сделал так, как хотел того его Олежка. Аккуратно опустил голову на короткую траву и поменял свое положение тела с "китайское чаепие" на "кадллинг". Кто увидел бы, обсмеял и получил бы по щам за это и вечные гонения походящего на Тонкого человека из крипипасты Романа.       Олег первый потянулся к битмейкеру. Положил голову ему на плечо и закинул руку на грудь — там все такое же безмолвие, что и всегда.       Сащеко замер в оцепенении. Он был в замешательстве, так как никогда в жизни кучерявый не вёл себя с ним так откровенно и... мило?.. И он не отваживался сделать хотя бы миллиметрического движения в сторону, чтобы не сломать эту хрупкое перемирие между ними. Словно Олег был сделан из фарфора, а он был шаловливым мальчишкой, что залез в мамин сервант и своими грязными руками глазами "трогал" тонкой работы статуэтку. В конце концов такие истории всегда заканчиваются осколками на ковре, которые кто-то не до конца убрал, а потом кто-то другой случайно наступил. Ну, хотя бы это был не ртутный градусник. — Ну чего ты? — он мягко бросил и осторожно, палец за пальцем, а потом и всей ладонью коснулся его спины. Медленно погладил вверх-вниз в надежде, что это поможет склеить все крохотные осколки воедино. Так-то ничего разбито на самом деле еще не было. Но Рома старался. А чтобы добиться его стараний, надо постараться. — Ром, мне тяжело... — Олег сжал в ладони край пальто Сащеко. Тот не возражал.       «Олег, а кому легко?» так сильно хотелось накинуться в ответ, но это было бы по-свински. По их натуре, но не в этот раз. — Почему? — это было наиболее детским и пустым вопросом, когда-либо задаваемым Ромой. — Почему?.. Д-да потому что я жить нормально хочу. Я хочу дальше работать, завести семью, наконец-то наслаждаться тем, что я делаю.       Олег приподнялся, чтобы заглянуть в глаза Сащеко, не ища в них одобрения, а скорее, чтобы просто передать все те чувства, которые он вкладывал в свои простые слова, к которым так не привык. Потому что от чего-то Рома не воспринимал его философские разглагольствования, а понимал только простыми словами в лоб. В этот раз. Только в этот раз, чтобы просто слышать голос своего лучшего друга и видеть его блестящие в темноте серебристые глаза. — Но ты ведь и так можешь это делать, разве нет? Ты просто не хочешь этого настолько сильно, чтобы перестать убиваться. — Ром, когда ты рядом, я... — его глаза зарыскали по траве в поиске вертевшегося на языке продолжения фразы, а пальцы судорожно начали теребить кусок черной ткани. Ромке было посрать, пускай Олег хоть полностью искромсает его одежду, но не договорит. — Я так не могу. Мне нужно освободиться.       Оба молчат. Рома сглатывает, а Олег пронзает его доверчивым взглядом, следя за движением мужского кадыка, который раньше совершенно не казался ему особенным. Сащеко встречается глазами с Савченко. О да, лагуна. — А ты... не задумывался, почему тебе везде мерещатся ангелы? — пулей вылетело из Англичанина. Он инстинктивно прикрыл рот и отправился блуждать глазами где угодно, но не по живому объекту напротив него.       Ром, что за хуйню ты несёшь? Опять накидался? Ангелы-хуянгелы, в каком чертовом березовом лесу ты их вычислил. Такой ответ был бы удовлетворительным, наверное, для обоих из них. А Рома ведь так просто ляпнул, потому что не знал, что сказать дальше. Сыграл ва-банк, значится. — Песни и жизнь — две разные вещи.       Ай, да к черту все. С этим каши не сваришь, он сюсюкается с Ромкой, как с ребенком. Конечно, здорово объяснять некоторые сложные вещи на пальцах, но уж опускаться до такой элементарщины, это уже клиника. — Может потому что я твой ангел? — Рома приподнялся на локте. Ему хватило смелости обратно приклеиться взглядом к Олегу и дойти до его лица. Еще раз рассмотреть. Еще раз получить эстетическое удовольствие от своего напарника по несчастью. Его ладонь как-то сама по себе оказалась на холодной румяной щеке Савченко. — И меня не надо прогонять?..       Он словно вымаливал это у Олега. А Олег не мог сообразить, то ли он сам придумал очередной рассказ в своей голове, то ли его понятия об ангелах и демонах на протяжении всей его жизни были ложными. Но не правота общества его волновала. Его сердце колотилось так бешено не от горести самообмана, а от того, что оно уже предвкушало заранее, чем закончится эта встреча.       Его губы как-то автоматом задвигались, как будто зажили своей собственной жизнью, словно никакие импульсы им не нужны, чтобы вымолвить: — Лучше буду без ангела.       Тогда-то Рома и умер. Умер по-настоящему. Он был убит кучерявым безумием, от которого он никогда в жизни не ожидал такой подставы. Что происходит? Что такого он сделал, чтобы заслужить такое? Наверное, опять перехитрил самого себя. В очередной раз. Ему ничего другого не остаётся, кроме как проговорить: — Как скажешь.       Как скажешь. Но перед этим Ромка хотел бы не заплакать, а уйти так, как полагается. Сбросив мнимые крылья и сгореть от человека, которого он охранял. Даже если он и был ангелом, то до конца он не смог сохранить свой образ из "сказок". У него не было кучи глаз, он был когда-то человеком, да и то, что он творил по жизни скорее считалось грехом. А то, что сделает сейчас, не по-вкусу-общества. — Закрой глаза.       Олег послушался. Лишь последний раз окинул взглядом растрёпанные волосы и родные черты, поджав губы. А потом закрыл глаза. Не на чем не фокусировался, потому что ему и не надо было. — Извини.       Низкий голос был всем, что он слышал. Он будто оглох и все вокруг стало белым шумом за исключением вибраций Ромы, что отдавались в его сердце болезненной пустотой.       А еще он чувствовал руку на своей щеке как никогда реально, как никогда чувствительно. Он в последний раз прильнул к ней. Неожиданно его губы накрылись чужими губами. Ледяными, но такими... Такими похожими на мед. Но он был лишь одной из миллионов пчел, что трудились на благо матки. Лишь крохотная деталька мира, без которой ничего бы не поменялось. «Разве что вкус в музыке у людей был бы куда хуже,» подумал бы Рома.       Внезапно все пропало. В ушах набилась вата, а тело бросило в жар. Олег тяжело задышал. Ему не хотелось открывать глаза, хотелось переживать этот момент снова и снова, выжать из него самые сладкие последние капли. Чтобы помнить, чтобы вспоминать. Не надо переживать, не надо забывать, не надо залечивать или что угодно делать... не надо.       Он распахивает глаза. Вокруг всё залито мягким розовым светом. Он без футболки, но в джинсах. Вокруг душно и пахнет ванилью. Оглянувшись, он замечает по обе стороны от его рук двух шатенок. Они с азартом поглядывали то на него, то на друг дружку. «Твой мать».       Он не хочет быть здесь. Он хочет быть в парке, с ноутбуком и Ромой под боком. Неужели это всё было лишь сном? Но почему тогда всё ощущается таким реальным? Почему тоска терзает его душу настолько сильно, что хочется выть на луну? Почему эти проститутки что-то щебечут ему на ухо, а он не слышит, не воспринимает их слов? Он просто хочет уйти отсюда и не возвращаться никогда.       Он резко поднимается и, извиняясь, подхватывает свою футболку, удаляется из комнаты, а потом и из самого здания.       Таким трезвым он себя ещё никогда не чувствовал.

Трезвым, но счастливым ли? А может ему шло это состояние, когда рядом есть кто-то, кто всегда поддержит, по-доброму обхитрит и заставит улыбнуться, даже если по началу и кажется, что этот кто-то на тебя "плохо" влияет. К слову, наречие к слову "влияет" он выбрал самостоятельно. Не посоветовавшись с Ромкой.