Живое воспоминание.

      Олег бежал со всех ног. Так быстро, как только мог, хотя торопиться ему было некуда. На автобус он не опаздывал — в столь позднее время они уже не ходили, разве что он хотел добежать до самой дальней остановки от своего дома и сесть на самый ранний. Что было глупо, но все-таки своего рода полезным для здоровья опытом. Особенно после пары стопок алкоголя и кальяна.       Он бежал, потому что в своё время бежал Форест, а теперь настал и его черед. Только вот не летать и не ползать — иллюзии про птиц и червяков развеялись вместе с Ромой. Пропал Рома, пропал и Олег. Так уж оно было поведено тут, как бы прискорбно это не звучало.       Мимо темных улиц и опасных подворотней он несся, сломя голову. Все что угодно, чтобы поспеть в его затхлую квартирку из которой когда-то бежал, в которой когда-то мог ждать его Рома. И он действительно надеялся, что Сащеко его там ждал. В своем привычном прикиде и с бутылкой в руках он бы делал вид, что ничего не случилось, а потом внезапно нашептал бы ему на ухо, что вот, мол, ты, дурень, прогнал меня, а я остался, потому что не ведусь на твои провокации, потому что более зрелый чем ты, юноша. И указкой по лбу.       А пока он переставлял ноги, он молился Господу — делал то, чего Рома бы не одобрил. Да и пофиг, главное есть вера во что-то неземное, что, может быть и никогда не помогало Олегу, но дополнительную ступеньку в лестнице собственного обольщения вск же вставляло.       Он пробежал мимо того самого парка, где совсем недавно сидел у себя в мыслях и тешился иллюзиями, что какой-то мозгоправ помог ему избавиться от Ромки. Но он не остановился. Хоть и дыхание его сбивалось к тому времени неоднократно, он сумел добежать до долгожданного подъезда живой.       Ромка любил гонять Олега по лестнице. Олег ценил эту традицию, но в этот раз завалился в лифт и нажал на кнопку своего этажа. Лифт с тихим кряхтением двинулся вверх. Будто без особого желания, он поднимался вечность — так казалось Савченко. Он даже на какое-то мгновение пожалел, что сел в него, а не пошел пешочком покорять высоты советской архитектуры. Хотя бы более менее восстановил сердцебиение, отдающееся басами в ушной раковине. Он даже прижался ладонью к груди, ощущая то самое страное, на каком-то диком уровне приятное и греющее чувство под ребрами.       Паранойя его не покидала точно так же, как и ком в горле. Он никак не мог понять, к чему все это было и каким боком он оказался на очередной вписке? Он не помнил ничего кроме обрывистого дыма и бутылок разнообразных цветов. Последнее его четкое воспоминание было с еще живым Ромой. А что было дальше, мы сейчас и не узнаем. Потому что и сам Олег не знал. Он был в своего рода лсп-эвском бреду, потому что не мог ничего с собой поделать, не мог поймать ни одной разумной мысли — но он мог чувствовать тревогу, что пронзала каждую клеточку его несчастного тела. Лучше с Собой Покончить. Это была бы идеальная для него трактовка в тот момент.       Двери лифта раздвигаются и "выпускают зверя из клетки". Олег быстро, переминаясь с ноги на ногу, доходит до хлипковатого вида двери и дергает за ручку.

— Блять, ну конечно, мы же живем в гребаном американском кино и двери никогда на ключ не закрываем! Что уж там, да мы даже в обуви по квартире ходим, да и мамка твоя совсем не против, не гоняет тебя с тряпкой и тазиком, а лишь молча улыбается хрустальной улыбкой, да бургер собирает с нуля. Ну типичная советская история, как не взять! — Олег Скай ходит по квартире и жалуется на все, что двигается и не двигается.

«Удивительно, как он ещё на ту мошку слева от своего репейника не начал гнать,» Ромка сидел на краю дивана и наблюдал за Савченко. Он помогал ему с переездом в новую квартиру — в ту самую, из которой в будущем он будет прогонять его на кладбище.

На самом деле Савченко был на взводе не из-за какой-то ерунды, а из-за некомпетентности Сащеко — в какой-то момент их совместного таскания вещей на один из самых верхних этажей они решили сделать паузу. Так как перевозили мальчики все своими силами, ограничений во времени у них не было. У них было к тому моменту уже пару пеших каток от старой квартиры к новой, лифт был сломан, следовательно таскать пожитки Савченко пришлось на горбах. Олег в припрыжку спускался по лестнице, а Рома наоборот — поднимался. Певец предупредил битмейкера, что на сегодня они закругляются, а остальной хлам перенесут чуть позже — а сейчас по планам было отметить, слегонца выпить, затащить драников или пельменей, покурить что-нибудь. Рома лишь молча кивнул, с него уже сходило семь потов, а ему оставалось еще пару этажей. Савченко бы помог, но решил, что физическая нагрузка не помешает его корешу.

Ну, а после всех выпитых бутылок, выкуренных сигарет, кальянов и всего прочего, уже на следующее утро они вернулись в квартиру. Олег тогда обнаружил, что дверь была не закрыта. Ромка не закрыл, хотя ключи у и него были.

      Сейчас Олег хотел бы снова нагнать на Рому за его оплошность. Хотел бы посадить его на том обоссаном диване и втирать ему все свои претензии по поводу безопасности и повышенной ответственности за его имущество. Хотел, потому что в конце концов себя не на помойке нашёл. Он бы возмущался не с той самой злостью и раздражением, что охватывали его тот момент, а нотками истерии в голосе. От чего-то неземного. Не счастья, нет, чего-то прям вау, дающего веру в то, что ещё ничего не потеряно. Господь, ты ли это?       К слову, он начал рыться в карманах своих узких джинся, пока наконец не нашел долгожданные ключи. На них висел диковатого вила брелок в виде серебряной головы свиньи, что он по дешевке купил в одном из городов. Нет, не в честь какого-то родственника либо друга, просто Ромке понравился, а Олегу понравился вдвойне, так как Ромкино "нравится" прибавляет всему большей ценности.       Он, честно признаться, не с первой попытки, попадает ключом в замочную скважину, поворачивает ключ. Быстро распахивает дверь и чуть ли не кубарем влетает в коридор.       По иронии судьбы ему становится не важно, обут он или нет, заперта ли дверь или нет (в конце концов в тот раз все осталось на своих местах, ничего не пропало, разве что пару сижек на черный день бесследно растворились в воздухе). Ему становится важно наличие в доме духа его друга, что постоянно шел за ним по пятам до определенного момента.       Савченко не включает свет, ему и без него хорошо, он словно за секунду развивает в себе способность видения в темноте. Почему-то он был глубоко убежден, что напрасно тревожиться и мотает себе нервы, потому что Рома в любом состоянии Олега даст себя найти, не прикладывая лишних усилий. Волноваться стоило бы, если бы Олег, не прошарив кухню и не пооткрывав там всевозможные шкафы, не нашел бы Романа, восседающего в гостиной на кресле возле окна и покуривающего сигару. — Господи, Ром, ты тут, — только и смог тонким голосом проговорить Олег, стоя в проходе, где он так и замер. — Ты, мать его, тут.       Савченко уперся обеими ладонями в вески и зажмурил глаза, затем снова открыл. Этот силуэт продолжал восседать на своем прежнем месте. Тонкие полосы дыма сочились из толстой трубочки, зажатой меж пальцев слегка отведенной от головы руки. Да, Олег действительно видел это перед собой, сколько бы раз он не моргал и не пытался мысленно заставить себя увериться в том, что ничего там нет. Противоречивость его не отпускала, ее отсутствие скорее приводило в ужас. — Ром...       Он сделал шаг в направлении друга. Пальцы заползли в волосы, а лицо кривилось все сильнее. Еще один шаг и ему уже кажется, что земля уходит из под ног, голова кружится, грудная клетка болезненно сжимается, сердце желает словить инфаркт, да вот не судьба, здоровый бычара оказался.       Олег испускает неровный выдох и с грохотом опускается на колени. — Рома... — Олег переходит на скрип, он словно забыл все существующие слова, оставив лишь четыре буквы, из которых формировалось одно единственное имя, принадлежащее одному единственному человеку в его жизни.       Горячие слезы покатились по его щекам и громкие всхлипы раздались эхом в темноте. Олег отчаянно хотел подойти ближе к Сащеко, ощутить его холодную кожу подушечками пальцев и зарыться носом в сырую одежду. Но он боялся, потому что пришел его черед видеть перед собой адских чертов, прыгающих по гостиной в поисках проплешины в его черной пленке. Тот самый каземат внутри заборчика с загадками скрывался под ней. Конструкция было величиной до самого космоса, бесконечная по своей природе, как и его взаимоотношения с Ромой, описания которым Олег не мог найти, да и не искал вовсе.       А Сащеко не двигался, сквозь мирские человеческие мучения выжидал. Чего, не понятно, но было отчасти приятно смотреть на то, как Олег сложился непонятной гармошкой на полу, спрятав голову за локтями. Не будь Рома Ромой, он бы уже со всех ног спешил успокоить Олега. Но порой людям не нужно это "успокоение". Порой они открещиваются от него, так как являются эмоциональными маньяками, проще говоря, поклонниками эмоциональных качелей. Выглядит это заманчиво, но, когда начинаешь на них качаться и появляется потенциал на трюк "солнышко", уже становится жутковато думать, во что ты ввязался. Остается только дожидаться, когда несчастная деревяшка на цепях сама по себе снизит темп и остановится. Если уж ты шибкий ребенок двора, то можно и спрыгнуть раньше — главное не врезаться головой в горку или какой-нибудь угол и не выколоть себе глаз. Ну, это так, предостережение.       Сащеко было противно от самого себя, потому что он мерещился Олегу этими самыми смертоносными качелями, которые раскачивались сами по себе, без какого-либо усердия со стороны ребенка. Зная Олега, он не спрыгнет и не сойдет с них, даже если вдруг те приобретут негативную скорость, что бы это ни значило. Англичанский синдром, вот оно что. Только вот абьюзеру было горько от самого себя и причиняемой боли такому чудесному человечку. Мозгоправы в своё время не помогли, что ж, пришло время самому переделывать этот винегрет (без направлений по рецептуре от мамы).       Самое время начать... показывать свою мягкую сторону? Или же просто перестать быть черствым сухарем, завалявшимся в духовке. Он так-то и пожар может вызвать, если его там каждый раз оставлять.       Рома откладывает сигару тлеть в пепельница-тарелке, в которой стоял суховатого вида репейник, и встаёт с кресла. Оно слегка поскрипывает, но отпускает Рому по делам. Сащеко останавливается прямо перед Олегом. Его тень накрывает надрывающееся тельце, которое казалось меньше среднестатистического тела человека. У битмейкера самого сердце пропускало лишний удар от того, что он видел. Хоть он и по своей природе был таким... в каком-то плане отчужденным, внутри он переживал конец света.       Роман пытается проглотить комок нервов, резко завязавшийся в горле с появлением Олега в квартире. Услышав звон ключей снаружи, его чело уже напряглось стократно. А стоило кучерявому материализоваться на пороге гостиной, так Рома вообще на какое-то время перестал дышать. Перебарывал себя, оставаясь обездвиженным. У всего был свой смысл и логика, даже у его упрямства и вредности. Он просто мазохист. Таких людей сложно понять, им обычно за сорок и они играют в танчики 24 на 7. Скуфы, короче говоря.       Сащеко с щелчком опускается на корточки. Ничего не говорит, потому что пугается, что его слова станут не катализатором, а активатором очередной внутренней мины, на которые стало в последнее время опасно натыкаться. Олег стал уязвимее по всем фронтам, радость в его жизни пропала, дырку в сердце заполнял не лучик, а всякая дрянь. По типу Ромы. — Олег, посмотри на меня, я тут, — шепот Ромы прозвучал в комнате так громко, что Олег невольно закрыл уши ладонями —, вцепившись пальцами в кудри, он оттянул их к вискам.       У Ромы тряслись руки. У Ромы, мать его, тряслись руки. От ломки, от Олега, от того, что случается прямо перед его глазами. И от того, как это красиво и безобразно одновременно. Ему не нравится испытывать эстетическое удовольствие от страданий столь близкого человека, ему гораздо больше льстило, когда его Олег улыбался, как Олег, и игриво дулся на него.       Рома садится на пол и аккуратно обхватывает ладонями пястья Олега, хочет поднять шатенистую голову, но она упирается.       «Олег, ты же знаешь, что я не люблю уговаривать». Рома просто ненавидит, но, блять, может он уже наконец засунет свой комплекс неполноценности себе в... — Олег, ну что случилось? — в голове проскальзывает навязчивое «зай», но сказать чешется «чёрт». — Пожалуйста, подними своё чудесное лицо и посмотри на меня. Я хочу увидеть твои глаза.       Еще с каких-то пару секунд в квартире раздаются тихие, сдержанные всхлипы. Бесспорно, некому не нравится показывать слабость, соленую воду и горечь. Особенно тогда, когда ты рыдаешь навзрыд рядом с человеком, который какой-то год назад волновался о каждой твоей слезинке и всегда тянул в объятия при любом дурном предчувствии; а сейчас же... когда ты впадаешь в нечто большее, чем истерика, когда ты едва можешь слово выдавить из себя, когда ты задыхаешься из-за того, что это уже слишком для тебя... на тебя даже не смотрят, потому что интернет стал важнее. И печальный смайлик. С Ромой все это было в какой-то мере наоборот?.. Да, потому что он всегда поддерживал. А сейчас особенно. И Олег чудным образом осознавал все свое счастье на протяжении всех их личных встреч и телефонных разговор, которых ныне в убытке. И Ромка всегда слушал, всегда помогал, даже в полнейшем космосе, но помогал; даже сквозь свою черствость. Потому что Олег был лучше, чем интернет. А Роме было посрать на интернет рядом с Олегом.       Савченко поддался тощим рукам и взглянул в глаза Ромы. Они поймали взгляд друг друга. Краснюшие глаза с заботливыми глазами. Оба любили что-то внутри глаз напротив. Таких блеклых и непонятных цветов, прямо как жизнь. Одни искрились от переизбытка переживаний и излишней влаги, другие пылали от столь необходимой для первых любви. — Ром, что это было? — вопрошает Олег хрипло. Он кусает подрагивающие губы, несколько раз хлопает ресницами, потому что действительно не понимает. — Что «это»? — Одной рукой Рома начинает нежно поглаживать Олега по голове, слегка успокаивая вихрь кучеряшек. — Этот парк, эта вписка, я... ничего не помню. — ...ничего не помнишь, — Сащеко заканчивает фразу вместе с Олегом, в конце протяжно вздыхая. — Иди сюда, Олеж.       Будучи уверенным в своем мальчике, он расставляет руки в стороны, приглашая упасть в его холодящие кожу, но согревающие душу объятия. Олег лишь поджимает губы и не слова ни говоря, попадает в пропасть. К Роме. Прильнув к худому телу, он обвивает мужчину руками и упирается носом и щекой в белую футболку. Она воняет горьким табаком, но это куда лучше дешманских сигарет, которые раньше покупал себе Олег от нечего делать, чтобы просто было, чем легкие занять.       Ему становится сразу так спокойно обнимать своего Рому, елозить кистями по его футболке, ненароком комкая ткань, которая и так была неглажена; тереться головой о костлявую грудь, незаметно вытирая об нее влажные щеки и застрявшие в уголках глаз слезы; прижиматься своей грудной клеткой к его торсу.       Рома запускает лапу в невероятно мягкую, слегка запутанную копну волос, в которой тонул уже неоднократно с тех пор, как покинул мир живых. Конечно, большинство случаев происходили пока Олег спал, а этот черт с улыбкой до ушей сталкерил мирно наблюдал за ним. Сащеко упирается концом подбородка в затылок Олега, немного елозит им по черепушке певца. — Ром, ну что ты, блять, делаешь? — пролепетало что-то под его подмышкой. Так приятно. Так невероятно приятно ощущать на себе земное олеговское тепло, его греющее даже сквозь ткань дыхание.       Сащеко лишь усмехается и заменяет подбородок на кончик носа. Запах Олега ЛСП с ноткам шампуня триста в одном как-то резко стал его любимым ароматом. Он чувствует, что Олег успокоился, его сердце стало биться ровнее, но от этого не менее звонко. Ему нравилось ощущать на себе свое же воздействие на кучерявого. Странно, но так по-настоящему. — Запусти руки мне под футболку, — раздается тихий указ куда-то в лоб Олегу.       Рома заметил, как тот слегка смутился такого откровения от самого Ромы Англичанина. О да, это начинается его раззадоривать. Заставляет собраться всей его крови где-то под поясом. И он подстрекает: — Давай малыш, дай папочке почувствовать твои руки.       Сащеко нежно целует Савченко куда-то в весок. Скорее клюёт, но тем не менее вибрации внутри его черепной коробки чувствует.       Олег повинуется, потому что сейчас это было то, чего он действительно хотел. Повиноваться судьбе и необузданным в свое время желаниям, позабыть о тех тревогах, что были при нем пару минут назад. И он залезает руками под футболку Ромы, поглаживает кривую спину. Это какое-то безумие, но такое сладостное, что не хочется отрываться.       У Сащеко встает. Олег это чувствует, но не подает вида. И словно бы случайно вжимается в Рому чуточку сильнее, чуточку больше, совершенно случайно надавливая на ширинку джинсы под собой. — Олег, с-сука, — прохрипел Англичанин, вонзившись кончиками пальцев в корни волос певца. Он инстинктивно оттянул его голову от себя, а свою отбросил назад, стиснув зубы. Это было кайфово, потому что так редко. Редко, когда Роме удосуживалось прочувствовать своим половым органом какую-то частичку Олега. Да что уж там, никогда. А тут, ну, тако-о-ое.       Кадык Ромы, по мнению Олега, выглядел как никогда привлекательно, но гораздо больше в тот момент ему нравилось выражение лица Сащеко. Как тот закатил глаза и обнажил зубы, как напряг желваки, как на его шее выступили набухшие вены. Но... всегда есть "но". — Рома, — Олег специально простонал его имя, слегка поддаваясь наверх, чтобы быть поближе к уху Англичанина. Того эта уловка лишь сильнее будоражила. Это уже было гранью. Для Ромы такие вещи всегда стояли не на перепутье и не в начале пути, а где-то в самом его конце. Со всеми остальными все обстояло совершенно иначе. Но вот с Олегом, именно так. — Да блять!       Рома отказывается от поставленных ими же рамок. Да посрать вообще, никто никому запретить ничего не может и не имеет право! Свободу попугаям! Он резко опускает голову и сцепляется с Савченко губами. Олег тоже самую малость (ага, ага) взбудоражен — и обескуражен этому рывку от своего друга. Как тот лезет языком к нему в рот и начинает тереться им о его язык, заигрывая в непонятном танце; как тот ловко шевелит губами, словно собираясь поглотить ими Олега, но без лишних слюней. Как тот крепко удерживает его за голову, показывая свою доминантность. О, а эти чмоканья и щелчки сбивают со всех мыслей. — М-м-м... — Олег обомлённо мычит, превращаясь в пластилин в руках мастера по лепке, а мастер, в свою очередь, выбрал самый податливый материал.       Сащеко устал сдерживаться и быть "паинькой" перед Олегом, препятствовать самому себе в заполучении долгожданного лакомого кусочка наслаждения. Он грубо тянет Олега за руку вверх, чтобы тот слегка привстал на коленях — Олег слушается, не отлучая своих губ от Роминых. Тот же наоборот на мгновение размыкает их связь, чтобы с оскалом шепнуть «сучка» и продолжить мучать рот Олега, уже покусывая мужские губы.       Битмейкер стремительно хватает певца за ляжки и встает на руках вместе с ним. — Сцепи ноги за моей спиной, Олеж, — томным голосом указывает Рома, одной из рук уже обшаривая задние карманы джинс своего компаньона. Нет, не лишнюю сижку он там искал.       Олежа скрещивает ноги и руками обвивает шею Ромы. В его мыслях это выглядит очередным дурным сном, походящим на реальность, которая потом забудется, и он снова станет обычным Олегом, без прошлого, настоящего и будущего. Просто потому что он ничего не помнит. Зато в моменте он с родным Ромой... Таким чувственным и страстным, что и забывать-то не хочется, но решать ведь не ему... На всякий случай Олег снова оглядывает лицо напротив, эти крохотные черты и хищные глаза. Просто на всякий случай. — Олег, можешь шею немного ниже опустить, пожалуйста? — Ром... — Олег было сомневается в намерениях Сащеко, но тот, не дожидаясь, подтягивает шею Олега к себе сам, обхватив сзади настойчивой ладонью.       Он целует ершистую кожу с привкусом пота, отросшая щетина царапает его рот и щеки, но ему это только в радость. Ему приносит невероятное наслаждение чувствовать, как Олег сглатывает и неровно дышит. Сам Рома резко вдыхает знакомый запах, выпускает то ли рычания, то ли стон из своей глотки. Аккуратно обводит языком кадык Олега и оставляет на шее свой ярко-красный след под тихие мычания, пока пальцы певца крепко сжимаются в кулаки под все той же футболкой Ромы.       И Сащеко понес Савченко в спальню. И по ходу он жарко целовал его, бормоча себе под нос, что хочет трахнуть это невинное тело, раньше видавшее лишь женщин. И перед самым порогом он придавил Олега к стене, чтобы расстегнуть ширинку джинс кучерявого и надавить ладонью на кончик набухшего члена, поделать круговые движения, от которых подрагивали ляжки, а сама плоть под рукой стала ещё твёрже. И он кинул Савченко на кровать и навис сверху. И Савченко сам заманил Рому в поцелуй и снял с того футболку, оголив бледное тело. И Сащеко неприлично долго мучал чужие нежные соски, поглаживал мужскую грудь, торс и дорожку темных волосков, ведущую прямо к паху. И он залез рукой под резинку боксеров Олега, ущипнул того за чувствительную зону чуть ниже мошонки, от чего дрожь прошлась по всему телу мужчины, заставив его вцепиться в одеяло и сильнее закинуть голову на подушку. — Ром... — рука Олега было потянулась по направлению к запястью битмейкера, но тот услужливо отвёл её в сторону — он не хотел останавливаться и прерываться.       Второй свободной рукой Рома прикрыл рот Олега. Он хотел его слышать сквозь свои пальцы, потому что так сильнее накручивался, доводя себя до изнеможения. — Рома... — и снова очередная попытка Олега схватиться хоть за какую-то часть руки Ромы, уже ласкавшей его яйца, словно антистресс. — Олег, — Рома с неким крохотным укором глянул в глаза Савченко, что все продолжали светиться красным даже в такой атмосфере. Его пальцы образовали кольцо вокруг ствола кучерявого и медленно двигались вниз-вверх возле основания. — Рома! Да, б-блять! — Олег перебарывает себя, кое-как таки отпихивает от себя руки Ромы и отползает в угол кровати.       Полусидячий и полураздетый Савченко приложил руку к часто вздымающейся груди. Его плотские желания стремились взять над ним вверх, заставить обхватить член и приносить их хозяину море удовольствия... и все это перед глазами растерянного Ромы, который и слова выговорить на данный момент не мог. — Ром... подожди, пожалуйста.       Олег из подо лба глянул на битмейкера. Большие глаза и сбитое с толку выражение лица. Было не понятно, что с ним происходит внутри. То ли ураган, то ли штиль. — Почему... — Олег набрался смелости спросить то, что его мучало, потому что опасался, что, если они зайдут дальше, то он на совсем потеряет связь с реальностью и ничего не вспомнит. Даже этого разговора, даже того раза, когда Рома не закрыл дверь в эту квартиру, — почему я ничего не помню?       У Олега такие глаза. Такие глубокие глаза. Особенно, когда настолько широко раскрыты и всей своей невинностью устремлены прямо в душу Сащеко, который, может и не хотел бы отвечать на вопрос, но которому пришлось бы. Он запускает пятерню в свои волосы и отбрасывает навязчивые прядки в сторону. Тяжело вздыхает. «Бля, а ведь могли бы просто потрахаться». — Олег, а как ты думаешь? — Я не знаю, Ром.       Сащеко хочется смеяться, потому что ответ настолько очевиден, насколько это может себе представить любой трезвенник либо закодированный наркоман, чья жизнь после долгосрочного неупотребления стала четче. А когда пьешь, жизнь кажется ярче, но короче, потому что половина не вспоминается. — Олег, бухло и наркота так и работают. Сколько я тебя знаю — ты практически никогда не пил, а тут решил в течение краткого времени посадить себе печень и в целом весь организм. И ты ещё удивляешься, что ничего не помнишь? Ладно я — я всегда рядом, бро, меня сложно не запомнить. Мне даже в транспорте место уступают.       Олег засмеялся. Так громко и заразительно, что даже соседи могли бы услышать этот смех под покровом ночи и тоже начать смеяться, в свою очередь заражая остальных соседей, а те ближние подъезды, дальше по очереди уже стоят целые дома, прохожие, районы, города, страны... Лучшая смеховая пандемия.

Пить и курить дурь — плохо, хоть иногда и спасает. В долгосрочной перспективе лучше пользоваться внутренним лучиком света, что поможет заполнить дырку в сердце.