No Glory

К моменту, когда стемнело и ребята разбрелись по комнатам — Гарри и Рон поужинали в саду под пристальным наблюдением Драко, — Гермиона так и не вернулась. По словам Нарциссы, она ушла из особняка, но не сказала, куда. Гарри все ещё поражало, что Гермиона Грейнджер, магглорожденная, сбежавшая от Темного Лорда во вспышке фениксового огня (а перед этим отрезавшая руку Беллатрисе Лестрейндж и испепелившая добрую часть Запретного леса) могла позволить себе такую свободу… Когда как сам Гарри был заперт в доме — все такой же пленник, как и несколько недель назад, только с бóльшими удобствами. Он, конечно, понимал, почему так. Гермиона не сбежит — она уже пришла к Темному Лорду по собственной воле, из-за Гарри и Рона. И она не сделает ничего опасного, по той же самой причине. К тому же, ее во всеуслышание объявили «прощённой и свободной ведьмой». Волдеморт явно не дал ей чёткого приказа оставаться на территории особняка (хотя Гарри подозревал, что Волдеморт отдал ей немало приказов, касающихся того, куда ей стоит ходить и с кем стоит говорить — а точнее, куда ей не стоит ходить и с кем не стоит говорить), так что Гермиона могла покидать особняк, когда не была нужна Волдеморту. Тем временем они с Роном застряли. Рону, который технически находился под домашним арестом, было запрещено ходить куда-либо кроме Министерства. А Гарри, который вроде как тоже был оправдан по всем пунктам и считался свободным человеком… Также был крестражем. Последним крестражем. И Волдеморт ни за что не позволит своему драгоценному якорю бессмертия ходить где попало без присмотра. Гарри кипел от гнева, пока шёл в свою комнату. Он ощущал себя паршиво, оставив Рона одного, солгав, что чувствует себя нехорошо и лучше пойдёт приляжет. Рон ждал в холле возвращения Гермионы, и Гарри знал, что друг будет ждать всю ночь, если потребуется. Он скорее предпочёл бы посидеть с Роном, чем оставить его в компании домового эльфа; стоило Гарри заикнуться, что он собирается идти спать, как Драко сразу заявил, что тоже не будет ждать Грейнджер, и призвал Бинни, чтобы тот следил за Роном вместо него. Но у Гарри не было выбора. Приближалась полночь. У него запланирована встреча. Чем ближе Гарри подходил к спальне, тем сильнее нервничал. Он гадал, как поведёт себя Тёмный Лорд сегодня. В прошлый раз он не взывал к их связи, так что Гарри ожидал… проблем. Что ж, у него хотя бы было время на подготовиться. Гарри сверился с часами — без десяти двенадцать. Ещё десять минут на то, чтобы морально собраться, продумать свои действия в момент появления Волдеморта и… Гарри замер. Ему оставалась пара метров до двери, когда он почувствовал беспокойную темную ауру Волдеморта. Он уже ждал Гарри. Предвкушал. Заранее. Гарри ощутимо сглотнул, пульс зачастил. «Всё-таки нет у меня времени, чтобы подготовиться». Гарри медленно дошёл до двери, взялся за ручку и снова замер. Аура Волдеморта вела себя очень странно — была почти деформированной. Очень беспокойной. Это точно не предвещало ничего хорошего. Гарри глубоко вдохнул и открыл дверь. Ему было совсем несложно сыграть удивление при виде Волдеморта. Тёмный Лорд стоял в углу, руки сложены перед собой в молитвенном жесте — та самая поза из леса, из Азкабана, из холла, когда они ждали Гермиону. — Черт! — выругался Гарри, и Волдеморт открыл глаза, багровые, обжигающие. — Ты, эм. Ты уже здесь. Ты рано — такой была невысказанная мысль, но Гарри решил, что мудрее будет ее не озвучивать. Он закрыл дверь и постарался напустить на себя спокойный вид. Волдеморт ничего не сказал, лишь чуть опустил сложенные руки — но при виде Гарри его беспокойная аура попросту озверела. Она обернулась вокруг него, бурлящая, напряженная, такая выразительная, что Гарри почти чувствовал на вкус страшную жажду, мучившую Волдеморта, как болезнь. Это сказалось даже на его фасаде. Обычно Тёмный Лорд мастерски удерживал внешнюю невозмутимость, и неважно, что делала его магия или какие чувства он испытывал. Но сейчас, подходя к Гарри, Волдеморт двигался не с привычной хищной грацией. Его тело было напряжённым, движения резкими, не такими лёгкими и плавными, как обычно. А глаза — пылающие алые глаза — не отрываясь смотрели на Гарри с ощутимым желанием. Это пугало до чертиков, но, хотя Гарри так и тянуло убежать, он заставил себя стоять на месте и не двигаться. Волдеморт пересёк комнату в три широких шага, но, как только оказался напротив Гарри, достаточно близко для прикосновения, вдруг остановился. Его аура пошла рябью. — …Сдержанность, — прошептал он, будто напоминание самому себе. Гарри понятия не имел, что делать, и остановился на кивке. Волдеморт медленно поднёс руку к лицу Гарри, сделал паузу под подбородком, пальцы легко прошлись по шее. Красные глаза смотрели одновременно жадно и расчётливо, они изучали черты Гарри, будто что-то в них искали. Гарри очень не нравилось стоять под таким пристальным изучающим взглядом. Он закрыл глаза и задержал дыхание. Ещё мгновение, и Гарри почувствовал его — тёплый ласковый свет, проснувшийся в ту же секунду, как Волдеморт коснулся его челюсти. Сначала всего лишь как искра. Едва ощутимое, нежное прикосновение. Гарри позволил. А дальше все полетело к чертям. Свет вспыхнул так ярко, что Гарри ослепило. Жар потёк по венам, и хватка Волдеморта на его челюсти стала сильнее; их лбы соприкоснулись, другой рукой Волдеморт уже обвивал его талию, его аура укрыла Гарри беспросветной чернотой — Гарри попытался отпрянуть, но не вышло… «Это слишком, — подумал он, не в силах говорить, двигаться, дышать. Гарри чувствовал, что в любой момент может потерять сознание; эта атака на его душу была такой внезапной, что у него не было никакой возможности ее остановить. — Это уже чересчур, чересчур — ты делаешь мне больно…». Бешеная волна желания схлынула так же быстро, как и появилась. Волдеморт не отошёл, но отпустил челюсть Гарри, и ослепительный свет поутих. Гарри снова мог дышать. Связь между их душами не исчезла. Она все ещё была ощутимой, гудела в напряжении. Просто стала… сносной. Волдеморт тяжело дышал. Глаза были закрыты, голова склонена — они все ещё соприкасались лбами. Его магия продолжала изнывать от жажды. И его потрясывало. — …Так… так лучш… — Тихо, — отрывисто приказал Волдеморт. Гарри заткнулся. Минуты текли одна за другой, пока Волдеморт стоял, нависая над ним, и он сам, и его аура дрожали, пока он легонько касался невидимой связи их душ. Медленно его аура окрашивалась облегчением, и золото становилось все заметнее. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем его аура наконец успокоилась и тело перестала бить дрожь. Волдеморт поднял голову и открыл глаза. Не будучи уверенным, что ему позволено говорить — да и что говорить-то? — Гарри молча стоял. Лёгкое тепло продолжало неторопливо пульсировать. Волдеморт запустил пальцы в волосы Гарри, и пульсация сразу стала ощутимее. — Так… терпимо? — спросил он. Жар, приливший к щекам Гарри, не имел ничего общего с теплом от их душ. — Д-да. — Хорошо. — Тебе обязательно это делать? — слабо спросил Гарри. — Т-трогать меня вот так? Лицу стало ещё горячее. Волдеморт усмехнулся, продолжая гладить его по голове так, будто Гарри — его любимый домашний питомец. — Тебе нравится, — самодовольно заметил он. Что вообще-то совсем не было ответом на его вопрос. Гарри насупился. — Нет, это тебе нравится. — Он увернулся от руки в волосах и удивился, когда Волдеморт отпустил его. Пульсировавший между ними свет чуть приглушился, но не исчез полностью. — Да, — не стал отпираться Волдеморт, — мне нравится. Мне очень нравится тебя трогать. — Уголок губ пополз вверх, а аура засветилась — скорее всего, от откровенного веселья при виде красного лица Гарри. Гарри уже жалел, что вообще открыл рот. — А тебе нравится, когда я тебя трогаю, мой драгоценный крестраж. — Нет! — вспыхнул Гарри. — Какая ложь, Гарри, — пропел Волдеморт со слишком самодовольным видом. Гарри сердито отшатнулся, и вот теперь тепло окончательно исчезло. Он очень хотел сказать что-то вроде «Если ты закончил, можешь уходить» или гораздо более приятное, но очень опрометчивое «Проваливай из моей комнаты, чертов психопат», но Гарри смолчал. «Палочка, — напомнил себе Гарри. — Не дай ему смутить себя, не беси его. Просто заткнись и пережди одну неделю, и ты получишь палочку». Беда лишь в том, что Гарри никогда не умел держать язык за зубами, и уж особенно не после сегодняшнего странного поведения Гермионы. Так что даже с отчетливым пониманием, что заводить разговор с Волдемортом — совершенно провальная идея, потому что он так или иначе вывернет слова Гарри так, что тот захочет разбить о его голову вазу, Гарри сделал глубокий вдох и тщательно выверенным тоном сказал: — Ты устраиваешь собрание в пятницу. — Да. — Зачем? — Собрания, объединяющие магическое сообщество, важны, Гарри, — снисходительно ответил Волдеморт. — На них Министерство объявляет новые законы; они способствуют сплачиванию и… — Об этом я знаю, — процедил Гарри. Волдеморт в ответ на то, что его перебили, только улыбнулся. — Я спрашиваю, почему именно в эту пятницу. И почему в этот раз оно обязательно для всех. Волдеморт ответил далеко не сразу. И с каждой секундой его молчания Гарри все сильнее хотелось начать рвать на себе волосы. «Не кричи. Не делай ничего глупого. Он только этого от тебя и ждет. Не ведись». — …Потому что я хотел, чтобы именно это собрание состоялось накануне свадьбы Гермионы Грейнджер и Рональда Уизли. — Почему? — Потому что мне это будет выгодно. Гарри сжал кулаки, ногти больно впились в ладони. Волдеморт не собирался посвящать его в подробности. Как обычно. — Ты тоже будешь присутствовать, — продолжил Волдеморт. Казалось, ничто в мире не забавляло его больше, чем попытки Гарри удержать самообладание. — Как и твои друзья. И вы втроем будете стоять на сцене… рядом со мной. Гарри уронил челюсть. — Рядом с тобой? — И моими ближайшими сторонниками. Гарри лихорадочно обдумывал, что это могло значить. Волдеморт с наслаждением наблюдал, как он переваривает новую информацию, его аура покачивалась взад-вперед черно-золотыми волнами. — …Ты хочешь, чтобы я произнес речь, — заключил Гарри, не глядя ему в глаза. — Зачитать какую-нибудь подготовленную бумажку. А иначе зачем еще Темному Лорду нужно Золотое трио, стоящее бок о бок с самыми известными Пожирателями? Не было лучшего способа доказать, что он по-настоящему выиграл войну, чем заставить Гарри Поттера самолично подтвердить это. И не как жертву на суде, а как свободного человека, оправданного по всем пунктам его предполагаемых преступлений, с его друзьями рядом с ним… Живущего вместе с Малфоями и проходящего реабилитацию… Аура Волдеморта ослепительно замерцала. — Ты? — переспросил он таким удивленным тоном, что Гарри даже поднял голову. — Ты думаешь, я бы позволил тебе произнести речь перед всей Магической Британией? Когда даже всего одна реплика на Поттеровском дозоре далась тебе с таким трудом? Когда ты даже не способен дойти до своего слушания без того, чтобы не нарушить мои же приказы и не послать репортеров? Не смеши меня, Гарри. — О чем вообще не жалею, — вернул шпильку Гарри. — И я с радостью послал бы Скиттер еще раз, если бы мог. — Тогда мое желание держать тебя как можно дальше от трибуны не должно так уж удивлять. Гарри прожег его взглядом, но не стал ничего говорить. Волдеморт — это не Рита Скитер. Его не пошлешь без последствий. — Нет, Гарри, от тебя требуется только присутствие, никаких написанных речей, тебе вообще не нужно ничего говорить. — Магия Волдеморта запереливалась в знакомой манере, и Гарри сразу понял, что ему не понравятся следующие слова. — …Эта задача делегирована Гермионе Грейнджер. — Что? Волдеморт улыбнулся. — В каком смысле, Гермиона будет произносить речь? — распаляясь, кипятился Гарри. — Что ты заставишь ее сказать? И почему ее? — А что такое, Гарри, завидуешь, что тебе не была оказана такая честь? — сладко протянул Волдеморт. — Завидую? — поперхнулся Гарри. — Честь? Что ты… С чего я… Ты!.. — Гарри мысленно себя одернул. Он отвернулся, закрыл глаза, стараясь игнорировать, как аура Темного Лорда все сильнее окрашивалась весельем. Палочка. — Что Гермиона будет говорить? — спросил Гарри, когда смог взять под контроль голос. — Ничего такого, что уже не было сказано ранее. Возможно, со щепоткой… более личных деталей. Но повторение имеет особенно сильный эффект, если исходит из правильного источника. Гермиона Грейнджер — магглорожденная, известная близкая подруга Гарри Поттера. Она станет приманкой, чтобы выманить остальных из укрытия, вернуть под мою власть, мою юрисдикцию… И разбираться с ними будут соответственно. Гарри был вне себя. Ничего удивительного, что Гермиона так расстроилась. Волдеморт пометил ее, насильно сделал одной из Пожирательниц, но сохранил это в секрете практически ото всех из-за ее крови. И все же он без проблем приказал ей произнести речь за него. Речь, которая, вне всяких сомнений, будет тщательно прописана таким образом, чтобы, исходя от магглорожденной девушки — лучшей подруги Гарри Поттера, умнейшей ведьмы своего поколения, — произвести необходимый эффект: выманить волшебниц и волшебников, которые либо были магглорожденными, либо не могли предоставить доказательств своего магического происхождения, дать им надежду на то, что, зарегистрировавшись, они вернут себе прежние жизни. А станут ли их жизни прежними? Гарри очень интересовали планы Волдеморта на магглорожденных. Он принял Гермиону, потому что мог использовать ее в своих целях, а что с остальными? Неужели его режим примет магглокровок, если они поклянутся в верности? И при каких условиях? Гарри так и подмывало озвучить все эти вопросы, но он заметил, как переливалась аура Волдеморта, заметил его высокомерную улыбку и передумал. Он слишком хорошо знал это выражение, то, как танцевала темная аура. Волдеморт ждал, когда Гарри заговорит, но не собирался давать ему больше никакой важной информации. Все, чего на самом деле хотел Волдеморт, так это вывести Гарри из себя. Заставить его совершить какую-нибудь глупость и тем самым заполучить повод отказать ему в палочке. Гарри на это не поведётся. — …Хорошо, — только и сказал он. Волдеморт выглядел слегка удивлённым. Гарри сложил руки на груди и больше никак не отреагировал. Он посмотрел на дверь — бессловесный, но прозрачный намёк. Прошло несколько долгих мучительных секунд, и сердце Гарри забилось быстрее, пока он гадал, что выкинет Волдеморт. Его аура была хаотичным клубком эмоций. Гарри уже готовился к худшему и мысленно подобрался. Тогда Волдеморт подошёл к нему вплотную, и Гарри чуть не подпрыгнул от неожиданности. Бледные пальцы снова схватили его за волосы, но не так сильно, чтобы причинить боль. Волдеморт наклонился и прошептал ему на ухо: — Хороший мальчик. Исходящее от него непередаваемое самодовольство вызвало у Гарри приступ тошноты. Гарри хотелось ударить его, пнуть, просто бить по всему, что подвернётся под руку, заорать прямо в осточертевшее прекрасное лицо… Гарри ничего не сделал. Высокомерная улыбка сползла с лица Волдеморта, а его аура опять изменилась — и опять в знакомой Гарри манере. Он помнил ее ещё с того времени, когда сидел, измученный и слепой, в камере, а Волдеморт ещё был страшным монстром, скрывавшимся в тенях. Разочарование. И, так же как и тогда в камере, эта эмоция тоже быстро ушла, а аура Темного Лорда посветлела. В следующий раз. Волдеморт напоследок послал ему привычную садистскую улыбку. — До завтрашней ночи, Гарри, — протянул он, так близко, что его губы почти прошлись по мочке уха. А затем он исчез. В тот же момент Гарри шумно выдохнул и нагнулся, упершись руками в колени, как будто только что пробежал марафон. «Я сделал это», — подумал он и рассмеялся от облегчения. Он смог пережить вечер с Волдемортом, не сорвавшись и ничего не сломав. Он, Гарри Джеймс Поттер, смог себя контролировать. Но тут он вспомнил, что сегодня только понедельник, и смех перешел в стон.

***

«Мне нужно поговорить с Гермионой с глазу на глаз». Эта мысль постоянно вертелась в голове Гарри, но, пока проходили дни, он все сильнее убеждался в том, что Вселенная поклялась сделать все, чтобы этого не произошло. Первым препятствием был тот печальный факт, что Гермиона теперь Пожирательница Смерти, за которой Волдеморт пристально наблюдал и зачастую вызывал к себе на целый день. Драко тоже почти никогда не было поблизости — его предлоги становились все изворотливее, лишь бы быть подальше от дома и матери, которая с приближением свадьбы становилась все истеричнее. Что, кстати, было вторым препятствием, потому что, если Рон и Гермиона появлялись в поместье, то Нарцисса (на которую они оба теперь смотрели с благоговейным ужасом) тут же прибирала их к своим рукам, чтобы услышать их мнение по тому или иному вопросу. Бедные свадебные организаторы испытывали не меньший страх, и Гарри не мог их винить. Нарцисса была неутомимой силой, которую стоило лицезреть; становилось ясно, почему Люциус предпочёл исчезнуть, оставив сына разбираться с этим бардаком. Третьим препятствием был сам Рон. Гарри претило думать о лучшем друге как о каком-то неудобстве, но Рон становился серьезной проблемой, когда дело доходило до разговора с Гермионой наедине. Это не означало, что они не могли свободно говорить втроём; но возможные темы их разговоров были сильно ограничены в плане того, о чем хотел поговорить Гарри. Как только Гермиона вернулась в поместье, то сразу рассказала, что ей придётся выступить на собрании. Рона эта новость разъярила, и Гарри пришлось разыграть такое же удивление и возмущение. Гермионе выдали речь для того, чтобы выучить ее наизусть, но она не стала делиться с ними деталями, когда они ее об этом спросили. — Содержание в общем-то ожидаемое, — мрачно сказала она. — Что некоторые законы Министерства давно устарели, что нам, как обществу, жизненно важно оставаться единым целым, и все такое прочее… Но в конце была часть, которая меня удивила. — Взгляд Гермионы стал почти скорбным. — Громкие слова о том, что по-настоящему важны только амбиции и сила, и как мы должны объединиться под этим лозунгом… И мне кажется… Мне кажется, это подготовка. Я думаю, он собирается выступить сразу после меня и объявить об упразднении факультетов. Останется только Слизерин. Что звучало совсем необнадеживающе; но, когда Гарри и Рон попросили ее процитировать, какие именно слова натолкнули ее на эту мысль, Гермиона расстроилась ещё больше, покачала головой и ушла, бросив по дороге, что ей «нужно подумать». Таким образом Гарри часто болтал один на один с Роном — и эти разговоры были ещё хуже, чем возможный разговор с Гермионой. Рон, который выходил во внешний мир и видел, что творилось в самом сердце Министерства, рассказывал совсем немного. — Все плохо, Гарри, — бормотал он себе под нос, не глядя Гарри в глаза. — Очень плохо. И Фред с Джорджем ходят по тонкому льду; если они продолжат в том же духе, нас всех точно запытают до смерти… Но, когда Гарри просил уточнить, что именно было «плохо», Рон не говорил ничего конкретного, упомянув только, что суды продолжаются, — но Гарри чувствовал, что он врет. Дело было не только в судах, и по какой-то причине Рон не мог рассказать об этом Гарри. Неужели все настолько ужасно, и другу казалось, что Гарри этого не выдержит? Или потому что из-за новых глаз Рон больше не мог смотреть на него и не думать о Темном Лорде? Ему что, больше не доверяли, как раньше? Но однажды, когда Гарри уже хотел сорваться на лучшем друге, надавить и вытянуть из него правду, Рон вдруг издал странный всхлип и выдал что-то похожее на правду. — Гарри, я такой идиот, — сокрушался он почти со слезами на глазах, но все еще не глядя на Гарри дольше секунды. — Я просто… Эта свадьба — это хуже всего. В последнее время не так-то много магглорожденных приходило в Министерство добровольно — почти всех притаскивали егеря — но Амбридж считает, что их станет больше после приема. После нашей свадьбы. И мне кажется, она права. Она, блядь, права! Люди услышат обращение Гермионы по радио, увидят фотографии ее, меня и тебя, и какие мы все счастливые на свадьбе, и решат, что все и правда не так уж плохо, они могут перестать скрываться и будут в безопасности. Но это не так. Рон спрятал лицо в ладонях. — И, подумать только, я так радовался этой затее, не обдумав все как следует! Мне просто нужно было за что-то зацепиться, понимаешь? Чтобы почувствовать хоть какую-то радость. Но все так же ужасно, и мы ничего не можем сделать, и я такой идиот!.. После этого Гарри совесть не позволила продолжать злиться на Рона. Если друг не мог рассказать, свидетелем каких ужасов был в Министерстве, что ж, ладно. Гарри все равно рано или поздно узнает. Как будто у него не было собственных жутких секретов. Ужасно, конечно, что их дружба изменилась таким образом. Раньше, когда они жили в палатке в лесах, пока искали крестражи, между ними не было никаких тайн. Все трое рассказывали друг другу абсолютно все, выкладывали все, что им было известно, пытаясь решить худшие проблемы мира в одиночку. А теперь каждому было что скрывать, и они не особо пытались шифроваться. Гермиона не хотела (или не могла) говорить о своей речи. Рон не хотел (или не мог) вдаваться в детали происходящего в Отделе по регистрации магглорожденных. А Гарри не собирался рассказывать друзьям о своих встречах с Волдемортом. Следующие несколько ночей прошли напряженно, но, к счастью, без каких-либо серьезных происшествий. Темный Лорд больше не появлялся заранее и не злоупотреблял их связью, так что Гарри не превращался в обмякшее жалкое существо по утрам. Кажется, Волдеморт контролировал себя гораздо лучше, когда знал, что в противном случае Гарри может пострадать. А сам Гарри гораздо лучше держал себя в руках, если постоянно твердил про себя одну и ту же мантру: палочка, палочка, палочка. Не то чтобы Волдеморт не пытался намеренно вывести его из себя. Он делал скользкие замечания: пара слов о собрании в пятницу; что впереди их ждет еще одно «большое событие»; размытые намеки, которые лишь отдаленно походили на факты, специально поданные таким образом, чтобы Гарри не выдержал и спросил, — но Гарри не поддавался. Все это были ухищрения, чтобы втянуть его в разговор, в результате которого он не получил бы никакой важной информации, но обязательно ляпнул что-нибудь, о чем бы потом сильно жалел. Так что Гарри молча кивал и просто ждал, когда Волдеморт уйдет. Что тот в итоге и делал, но всегда с приводящим в бешенство заносчивым выражением. В следующий раз. Но Гарри осталось вытерпеть всего пару ночей. Был вечер четверга, и Темный Лорд только что ушел, пробыв дольше обычного. Сегодня он задействовал другую тактику, чтобы заставить Гарри вспылить. Призвав невесомый свет, он начал наступать, и в итоге Гарри снова оказался прижатым спиной к трюмо. Что, само собой, всколыхнуло воспоминания о том, что произошло в последний раз, когда он оказался в такой позиции, и лицо Гарри стало пунцовым. Волдеморт ничего не сказал. Вместо того, чтобы перебирать его непослушные вихры, как он очень любил делать, он обхватил Гарри за талию обеими руками, подталкивая все ближе к трюмо и нависая над ним непозволительно близко. Несколько раз Гарри был уверен, что сейчас его поцелуют — отчего сердце порывалось проломить ребра, — но ничего не происходило. Волдеморт купался в свете и тепле от души Гарри, потом легко прикоснулся губами к его шраму и после почти сразу ушел. В тот же момент Гарри свалился на пол, как смятый лист бумаги. Стук сердца еще долго отдавался в ушах, а сам он старался не поддаться темным, опасным мыслям, вместо этого сосредоточившись на действительно важных вещах. «Всего пара ночей, собрание, свадьба, и все закончится. И я получу палочку». Гарри поднялся с пола, пульс постепенно приходил в норму. По прошествии этой недели, как только он получит палочку, все изменится. Он выдержит. Они все выдержат — он, и Рон, и Гермиона — и в воскресенье они со всем разберутся, обговорят дальнейшие действия. Втроем. Но пока по делу за раз.

***

Министерство бурлило от переизбытка магии. Гарри чувствовал разноцветные всполохи тысяч аур, хотя не видел их обладателей. Он, Рон и Гермиона пока не выходили на сцену, где стояли самые знаменитые Пожиратели и политики и где Волдеморт произносил речь. До Гарри предельно ясно довели, насколько важно это собрание, и выдали четкие инструкции. Когда выйти на сцену. Где встать. Как встать. Куда смотреть и куда не смотреть. Всё-таки, решил Гарри, «только присутствие» подразумевает слишком много действий. Но, стоило признать, Тёмный Лорд отлично умел устраивать зрелища. Никто ещё не видел ни Гарри, ни Рона, ни Гермиону, и сейчас они совсем не походили на себя обычных. Гарри облачился в новую темную мантию, идеально подогнанную под его мерки, и выглядел как никогда прилично. Рон тоже выглядел представительнее обычного, рыжие волосы безукоризненно уложены. Но самые большие изменения претерпела Гермиона. Волосы стали прямыми и гладкими, уложенными в аккуратный узел на затылке, прямо как на Святочном балу. Она также была накрашена, что для неё большая редкость, и одета в темную элегантную мантию с длинными ниспадающими рукавами. Их трио и правда произведёт неизгладимое впечатление, когда мир их наконец увидит, и Волдеморт хотел сделать этот момент особенным, чтобы добиться наиярчайшего эффекта. Поэтому всех троих доставили в Министерство через частный камин, подальше от глаз всей Магической Британии, собравшейся в Атриуме. А сейчас их скрывал занавес, и они, ожидая своей очереди, смотрели из закулисья, как Тёмный Лорд обращается к толпе. С места, где они стояли, им были видны и стоящие рядом со своим Лордом Пожиратели: Беллатриса и Родольфус Лестрейнджи, Яксли, Долохов, Толстоватый (видимо, все ещё под Империусом) и Люциус Малфой. Гарри был удивлён увидеть последнего. Интересно, успеет ли Нарцисса перехватить его по окончании собрания и утащить домой, прежде чем ему снова удастся улизнуть. Сама Нарцисса с сыном была где-то в толпе, скорее всего, на видном месте у самой сцены. Только самые преданные и влиятельные сторонники Темного Лорда занимали место на сцене рядом с ним, глядя с восторгом и благоговением, пока он произносил речь. И как он произносил речь. Даже Гарри вынужден был признать, что его против воли завлекло. Он был уверен, что все сказанное должно быть интересно — и Гермиона стопроцентно про себя запоминала каждое слово Волдеморта — но именно то, как Волдеморт говорил, зачаровало Гарри больше всего. Его высокая статная фигура, алые сверкающие глаза. И его магия. Гарри и раньше видел, как его аура реагировала в моменты волнения, но сегодня она была оживлённа как никогда. Страсть горела в ней, усиливаясь с каждым предложением, и это было изумительное зрелище. Опьяняющая энергия. Неудивительно, что Волдеморт заручился такой поддержкой, несмотря на спорность его идей; его рвение было необычайно заразительным. — …Прощение, милосердие и снисхождение жизненно важны для того, чтобы исцелить наше разрозненное, изломанное, ставшее таким ничтожным общество, — донеслось до Гарри, и его тут же вырвало из ступора. И не только из-за выбора слов — изломанное и ничтожное, — но и потому что это был тот самый момент. Ещё несколько строк, и они должны будут выйти на сцену, на всеобщее обозрение. Неожиданно Гермиона, стоявшая между ним и Роном, крепко схватила их за руки. Речь Волдеморта отошла на задний план, когда Гермиона яростно прошептала: — Мне нужно, чтобы вы меня поддержали. Ее аура стала ярко-беспокойной. Гарри и Рон посмотрели на неё с одинаковой настороженностью. — Что? — спросили они в унисон. — Я собираюсь кое-что сделать, — пояснила Гермиона, посмотрев на Волдеморта, который вот-вот скажет слова, означавшие их выход. — Я кое-что скажу и сделаю, и вы должны пообещать мне прямо сейчас, что поддержите меня и повторите за мной, хорошо? Сначала она умоляюще посмотрела на Рона, который стал мертвенно-бледным, и потом на Гарри. В упор. Рон не мог смотреть ему в глаза дольше секунды, но Гермиона могла. Она даже не моргнула, ожидая его ответа. У них была всего пара секунд. — Хорошо, — сказал Гарри, понятия не имея, на что только что согласился. Гермиона перевела взгляд на Рона. Тот кивнул, и она отпустила их, напряжённо им улыбнувшись. — …К единству… и гармоничному будущему. Волдеморт одним шагом плавно ступил с возвышения, глядя за кулисы, его аура сжалась в ожидании. Первым пошёл Гарри. Реакция последовала незамедлительно; это было даже хуже, чем во время слушания. Охи и шепотки всколыхнули толпу. Защелкали створки камер. Разноцветные ауры вспыхивали и бесновались. Гарри Поттер, а следом и Рональд Уизли, вышли на сцену с самыми известными Пожирателями и самим Лордом Волдемортом. Гарри не смотрел ни на кого в толпе; он знал, что вряд ли справится с предстоящим ему заданием, если увидит кое-какие знакомые лица. Вместо этого Гарри сосредоточился на находящихся на сцене. Он должен был признать их, выказать уважение, пожав им руки, как будто у них теперь замечательные отношения. Первой в очереди была Беллатриса. Она по-садистски ему улыбнулась, когда он пожал ей руку, и Гарри всерьёз испугался, что сейчас все испортит, потому что его стошнит прямо на сцену. Однако он смог удержать содержимое желудка, а дальнейшие рукопожатия дались ему намного легче. Родольфус, Долохов, Яксли, министр с безучастным лицом. Люциус Малфой, который сжал пальцы Гарри и послал ему то, что по идее должно быть отеческой улыбкой. Следующим был Волдеморт. Никто не пожимал руку Темному Лорду ввиду чрезмерной фамильярности жеста. Гарри сжал зубы и подошёл к Волдеморту, чьё лицо выражало вежливый нейтралитет, но чья магия бурлила от возбуждения. Гарри остановился напротив и на виду у всей Магической Британии сделал то, что должен был сделать. Он поклонился. Это был не глубокий подобострастный поклон, которого от него ожидали. Гарри ни на секунду не отвёл взгляда, когда через силу, с почти прямой спиной сделал поклон, согнувшись в талии и вполовину не так сильно, как это делали все остальные, приветствуя Темного Лорда. Волдеморт, кажется, не возражал. Его аура сияла, а на губах играла довольная усмешка. Волдеморт мог сколько угодно использовать против него Окклюменцию — Гарри все равно знал, о чем он думает. Он не смог заставить Гарри склониться перед ним тогда, на кладбище, даже под Непростительным… Но сейчас он преуспел. «Палочка, — яростно думал Гарри, заняв своё место в конце линии, — которое, к сожалению, было рядом с Беллатрисой. Рон приветствовал всех точно так же, как Гарри, только его поклон Волдеморту был гораздо более приличествующим ситуации. После он встал рядом с Гарри, и они оба повернулись к толпе, хотя Гарри смотрел поверх голов. — Вытерпи эти выходные, и палочка будет твоей». Толпа смолкла. Гарри знал, чего они ждали. Даже не глядя на толпу, он чувствовал, что абсолютно все в Министерстве смотрели на него, на Гарри Поттера. Они думали, что он сейчас взойдёт на помост и заговорит. Вместо него на помост поднялась вышедшая из-за кулис Гермиона. Реакция на это была почти такой же ошеломительной, как когда они вышли на сцену. Люди были как громом поражены, и Гарри гадал, узнали ли они ее? И кого сейчас видят те, кто знаком с Гермионой Грейнджер, без ее привычной копны волос и легкой улыбки? В любом случае, как только она заговорит, ни у кого не останется сомнений в ее личности. Гермиона не смотрела ни на Гарри, ни на Рона, ни вообще на кого-либо из находящихся на сцене, пока поднималась на помост. Своё уважение она выкажет после речи. Атриум погрузился в тревожную тишину, когда Гермиона встала за трибуной. Микрофон, который будет разносить каждое ее слово в прямом эфире волшебного радиовещания, посверкивал от магии. Над многочисленными головами тяжело и неподвижно висели флаги с новой эмблемой Темного Лорда; скульптура волшебницы и волшебника, сидящих на троне из тел магглов, сияла, словно путеводный маяк. Из звуков остались только щелчки затворов камер, которые не переставали работать ни на секунду. Аура Гермионы дрожала, но, когда она, сделав глубокий вдох, заговорила, голос звучал ровно. — Я пришла сюда сегодня, чтобы высказать неприглядную правду, — начала Гермиона. В ушах Гарри стучала кровь; что она планировала, что имела в виду, когда просила поддержать ее? — Пролить свет на факты, которые в течение долгого времени были покрыты тенью непонимания и неведения. На ошибки, которые столетиями марали наше общество, с того самого момента, как волшебницы и волшебники поняли, что слишком отличаются от магглов и больше не могут в открытую проявлять свои способности. На правила и законы, которые ввелись задолго до нас, — но которые прочно укоренились со временем, вплелись в наши жизни и теперь угрожают нашему будущему. Гермиона сделала паузу. Гарри мог поклясться: в Атриуме никто не дышал. Даже вспышки камер прекратились. — Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер, — продолжила Гермиона, и тут ее голос потерял прежнюю твердость. Она сглотнула и возобновила речь: — Я магглорожденная волшебница. Как и в случае всех детей с магическими способностями, рождённых в семьях магглов, ко мне после одиннадцатого дня рождения пришёл представитель Хогвартса. Уверена, каждый магглорожденный испытал то же чувство облегчения, что и я, когда наконец получил объяснение. До этого момента я понятия не имела, что являюсь волшебницей. Моя магия проявилась в раннем детстве — как у всех нас — но без знания и понимания эти вспышки были поводом не для радости. Они были поводом для беспокойства. — Четыре раза я колдовала, будучи ребёнком, и в двух случаях из четырёх моя память была изменена. Один раз, когда мне было шесть, и второй раз, когда мне было восемь. Я случайно использовала колдовство на глазах у магглов. И в обоих случаях ко мне пришли работники Министерства — взрослые волшебники и волшебницы, которые прекрасно знали, кем я была. Но вместо того, чтобы объяснить, они стёрли эти воспоминания из моей памяти, как и у всех свидетелей происшествия. Эти воспоминания до сих пор хранятся в архивах Министерства. До этой недели я даже не подозревала, что это произошло со мной. Лишь когда я зарегистрировалась как магглорожденная волшебница, я узнала, что моя память была изменена даже до того, как я получила письмо из Хогвартса. Это случается со всеми детьми из семей магглов. Гарри слушал с бешено колотящимся сердцем, но пока ещё не в состоянии паники. Все это правда или искусная ложь? Так или иначе, Гермиона звучала очень убедительно. Аура Волдеморта поблёскивала, но была спокойна. Пока что Гермиона в своей речи придерживалась его плана. — Этот фарс — изменение памяти детей, которое, если проведено ненадлежащим образом, может привести к серьезным последствиям в развитии, — лишь одно из немногих правил, введённых Министерством Магии десятки лет назад. Оно было призвано поддерживать Статут о секретности, который больше заботится о сокрытии нашей истинной природы от магглов, чем о благополучии детей с магическим даром. — А неприглядная правда такова, что с каждым днём Статут о секретности становится все более ненадёжным, — и это реальность, которую Министерство последние несколько лет предпочитало игнорировать. Если мы хотим сохранить наш привычный образ жизни, нам придётся принять решительные меры. Мы волшебницы, мы волшебники. Мы обладаем удивительными способностями, в нас живет магия, которая одновременно загадочна и могущественна, — и каждый из нас уникален. И обязанность магглорожденных — регистрироваться в Министерстве Магии, чтобы нам было легче ассимилироваться в культуру, которой мы по-настоящему принадлежим. Повисла долгая пауза, и аура Гермионы потемнела, стала гуще и тяжелее. Гарри сразу понял, что следующие слова дадутся ей нелегко. — Те, кто не зарегистрируются добровольно, будут считаться преступниками. Возможность украсть магию у волшебников и волшебниц продолжает быть потенциальной угрозой. Закон де-факто будет считать, что все, кто не отмечается добровольно в Комитете по регистрации магглорожденных, совершили это бесчинство. А иначе зачем им бежать из общества, которое готово принять их с распростертыми объятьями? — Тем, кто родился со спонтанно проявившимся даром магии, бояться нечего. Это наш дом; место, в котором мы можем обрести себя. Новый режим не представляет для нас угрозы, как я когда-то считала сама. Теперь я вижу ошибочность моих суждений и уверена, что многие, кто ранее поддерживал Альбуса Дамблдора, чувствуют то же самое. Нам лгали. Нами манипулировали. Но теперь этому пришёл конец. Объединенные нашей сакральной силой, мы должны смотреть в будущее, как единое целое. Наши стремления велики, и у них будет одна цель. Магия — сила. Аура Волдеморта запела от удовлетворения, и Гарри решил, что на этом речь окончена. Гермиона поблагодарит слушателей за внимание, развернётся, пожмёт руки убийцам в лице Пожирателей, поклонится своему Лорду, и собрание будет закончено. — …Однако. Все изменилось. Аура Гермионы стала очень яркой и дерганой. И наоборот, аура Волдеморта, до этого довольно посверкивавшая, замерла. У Гарри перехватило дыхание, а сердце застучало в десять раз быстрее. Гермиона отклонилась от сценария. — Сила может стать полезным инструментом только в умелых руках. Нельзя брать в расчет только мощь магии и полагаться исключительно на нее для достижения прогресса. Нужны многие качества для создания лучшего, справедливого мира… Мира, который мы построим вместе. Аура Волдеморта отмерла, и теперь от неё исходила убийственная ярость. Это напомнило Гарри тот момент, когда он поставил Гермионе Черную метку — его аура была такой же непроглядной. Но он ничего не предпринял, просто не мог. Гермиона стояла на помосте перед всей Магической Британией. Волдеморт мог, как и все остальные, только слушать. — К силе нужно относиться с осторожностью и использовать мудро. Все-таки знание не менее важно, чем мощь, — продолжила Гермиона, с каждым словом звуча все увереннее. — Мы должны знать о своих сильных и слабых сторонах и уметь признавать свои недостатки. Мы должны присматривать за нашими волшебными собратьями; мы должны выработать в себе чувство единства без оглядки на происхождение и статус крови. Если волшебница или волшебник зарегистрировались в Министерстве, это автоматически делает их частью общества. Нам предстоит упорная работа, чтобы по-настоящему объединиться; мы должны отставить в сторону предубеждения, которые устарели не меньше законов Министерства. Преданность, как и знание, важна не меньше, чем сила. Аура Волдеморта бушевала, но Гарри с удивлением обнаружил, что улыбается. Он начал понимать, куда клонит Гермиона. — И все же ничто из этого не будет иметь значение, если мы будем скованы страхом. Мы не должны бояться провала. Мы обязаны найти в себе смелость, чтобы встретить лицом к лицу препятствия, которые так или иначе встанут на нашем пути к блестящему будущему. Сила, знание и преданность должны идти рука об руку с храбростью. И я призываю вас, мои братья и сёстры, связанные магией, присоединиться ко мне. Гермиона прижала руку к груди, над сердцем. Затем, секунду спустя, сделав глубокий вдох, она вскинула ее в воздух. Левую руку. Рукав соскользнул и обнажил яркую Черную метку. — За Волдеморта и доблесть! Воздух прорезал треск. Это среагировало Табу, но упс, какая незадача! Все егеря были где-то в толпе, а Гермиона стояла прямо на сцене. Установившаяся после ее заявления и демонстрации Черной метки тишина практически звенела; она была напряженной, абсолютной — Гарри такой ещё не испытывал. Ауры слушающих исказились неуверенностью и сомнением. Даже аура Волдеморта замерла от такого дерзкого, неожиданного заявления. Она чёрным неподвижным облаком окутала своего владельца; наверное, впервые за много лет Волдеморт был в состоянии чистейшего шока. Гермиона, со все ещё вскинутой рукой, посмотрела через плечо. Взгляд перебегал с Гарри на Рона, а в глазах плескалась паника. «Поддержите меня. Повторяйте за мной». Гарри взглянул на Рона, и без слов, даже без кивка, они поняли. Они одновременно повторили жест Гермионы — левой ладонью накрыли сердце, а затем вскинули руку в воздух. — За Волдеморта и доблесть! Снова треск среагировавшего Табу. Гермиона заулыбалась. Гарри не смел смотреть на Волдеморта, но, когда аура Беллатрисы рядом с ним засияла — Мерлин, как же она была похожа на ауру Гермионы! — Гарри посмотрел на неё. Беллатриса обвела всех троих взглядом — и Гарри понял, что сейчас произойдёт. Потому что Беллатриса, как и все в Атриуме, ни на секунду не сомневалась, что хоть что-то могло произойти не по воле Волдеморта. Она, как и все остальные, решила, что это часть его плана. Это его приказ, это он хотел, чтобы Гермиона — а следом за ней Гарри и Рон — провозгласили новый девиз его власти. Он хотел, чтобы его имя произнесли, как клятву. Никаких других причин просто не могло быть. А Беллатриса Лестрейндж будет проклята, если не станет одной из первых. Она повернулась лицом к своему господину, приложила руку к груди, вскинула в воздух — настоящую руку, с Черной меткой. — За Волдеморта и доблесть! Гарри все ещё не рисковал смотреть на Волдеморта, но его магия содрогалась так, что в иных обстоятельствах Гарри даже рассмеялся бы. Волдеморт тоже понял, что произойдёт, и был не в силах остановить это. Другие Пожиратели вместе с Толстоватым вторили самой опасной стороннице Темного Лорда. Они накрыли свои сердца, выбросили руки вверх. — За Волдеморта и доблесть! Гермиона просияла. Она снова повернулась к толпе, повторила жест и девиз. — За Волдеморта и доблесть! Слушатели больше не колебались. Не сделать того, чего явно ожидал от них их Лорд и повелитель, было попросту невозможно. — За Волдеморта и доблесть! — взревела толпа вслед за Гермионой. Магия всколыхнула воздух, словно статическое электричество. Гарри чувствовал, как Табу пошло трещинами, — вряд ли оно было рассчитано на то, чтобы выдержать такую нагрузку… И Гарри подозревал, что Гермиона об этом знала. — За Волдеморта и доблесть! — снова проорала толпа, и в этот раз Гарри, Рон и остальные на сцене присоединились. Аура Гермионы сияла триумфом. Гарри впервые за несколько недель широко улыбался. Перечислив все качества, которые олицетворяли факультеты Хогвартса, и указав на их важность, Гермиона Грейнджер уничтожила какие-либо шансы на то, что Волдеморт объявит об упразднении факультетов. А обнажив свою метку — при этом не нарушив никаких клятв, вообще не сказав ни слова! Просто дав рукаву упасть! Это настолько элементарно! — Гермиона как минимум усложнила для Волдеморта возможность и дальше дискриминировать магглорожденных. Она — магглорожденная, и она отмечена как самая близкая сторонница Темного Лорда. Все возможно. — За Волдеморта и доблесть! Включив его имя в девиз, который повторят почти все волшебники и волшебницы Британии, Гермиона успешно разрушила Табу. Гарри чувствовал, как с каждой секундой оно становится все слабее и слабее, а Гермиона снова и снова заставляла толпу кричать девиз вместе с ней. — За Волдеморта и доблесть! И в довершение всего, она связала имя Волдеморта со словом, означающим честь и храбрость. Гриффиндорские качества. «Гермиона, ты чокнутая, но гениальная умница», — подумал Гарри, продолжая орать вместе с остальными. Он наконец решился посмотреть на Волдеморта. На лице Темного Лорда застыла улыбка, и по ней было невозможно сказать, взбешен он или доволен. Его аура была такой же хаотичной и противоречивой. Ничто из этого не должно было произойти, но вместе с тем вся Магическая Британия выкрикивала его имя. Объединенные его именем, его властью. — За Волдеморта и доблесть! Толпа заорала громче. Табу окончательно пало. — За Волдеморта и доблесть! — За Волдеморта и доблесть! — За Волдеморта и доблесть! Весь мир принадлежал ему.