Кожаные пилигримы. Предел.

      

Глава 7.

Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: что мир останется прежним... ...может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. ...И, значит, остались только иллюзия и дорога...

И. А. Бродский

      – Ну и кто он? Твой внебрачный сын? – мой насмешливый голосок разрывает тишину в салоне автомобиля, а неожиданный вопрос вынуждает мужчину скосить на меня недовольный взгляд.        С того момента как мы покинули Хефлин и подъехали к обещанному другу прошло минут сорок. Практически весь путь до выезда из города я провела уткнувшись в потертую кожаную обивку заднего автомобильного сиденья, изредка поднимая голову и провожая глазами очередного "лежачего полицейского", но даже этого хватило, чтобы ощутить все безнадегу настигшей человечество катастрофы.       Миг и взгляд выцепил бурое пятно на бывшей остановке общественного транспорта. Молодая женщина в короткой юбке и некогда светлой рубашке, перегнутая спиной через низкое металлическое основание разбитой стеклянной стены. Череп её был расколот, демонстрируя белесое содержимое, а на месте грудины сплошное месиво из мяса и костей. Будто из неё выбрался Чужой, или кто-то решил попрактиковаться в средневековых пытках и сотворил Красного Орла.        А вот привалился к стене магазинчика радиодеталей, когда-то в прошлом довольно тучный человек. Сейчас его тело напоминало жуткую пародию какого-нибудь фитнесс клуба – толстые белые ноги с болтающимися на щиколотках брюками – снизу, и обглоданный скелет со свисающими кожаными лохмотьями наверху. Его искаженное предсмертной мукой лицо, с дуплом вместо левой щеки поворачивалась вслед за нашей машиной, провожая ее алыми провалами глаз.       Ребёнок, лет шести, в шортах и яркой футболке с человеком пауком, сидел на зеленой лужайке перед домом. С виду чистенький, но с аккуратно перемотанной бинтом лодыжкой. Он доедает мёртвую кошку и его светлые кудри перемазаны кровью. Это Эдди. Я познакомилась с ним и его мамой у пруда в парке, они угостили меня булкой и потом мы вместе кормили уток. Кажется Эдди хотел стать ветеринаром.       Растерзанная старушка, переломанный подросток, изуродованный мужчина, располовиненная женщина, обгоревший непознаваемый труп....       Всех этих кадров хватило, чтобы, уже без ругани со стороны дяди, распластаться по автомобильному сидению, испытывая острое сожаление и некоторый суеверный страх. Не перед мёртвыми, их вообще не стоит бояться, а перед... миром в целом. Миром в котором человек так незначителен, мал и хрупок.       Брошенные разбитые автомобили с раскрытыми нараспашку дверьми и залитыми кровью салонами, развороченные деревянные заборчики, битые окна с повисшими на осколках кусками плоти, опрокинутые почтовые ящики и взрытые неверным ногами, некогда зелёные газоны.       И тишина. Дикая. Нереальная. Неправильная тишина.       Невозможная в том мире, которым он был прежде.       После такого зрелища на разговоры нас не тянуло, и свернув на заросшую, полузабытую, земляную дорогу без намёка на асфальтное покрытие, мы поехали на восток. Свернули, не доезжая до городка Клберн примерно двадцать километров, Льюис сказал, что ему нужно будет отойти минут на двадцать, кое-что забрать, а мне нужно посидеть в машине тише мыши и не высовываться, до его возвращения.       Это была небольшая животноводческая ферма или, возможно, конюшня, и она была явно обитаема – деревянные ворота обтянутые колючей проволокой нам открыли пара живых мужчин за сорок. Льюиса не было около получаса, и я уже начала чесаться от нервов, когда увидела среди построек его рубашку, он нёс небольшой, но длинный черный свёрток, и тащил за руку никак не сопротивляющегося подростка.       – Слушай, это конечно твоё дело, но мне кажется тебя надули. Ты только посмотри на него! – продолжила я доводить мужчину.       За последние полтора часа пути дядя не проронил ни слова. Он покусывал губу, хмурил брови и с силой сжимал руки на руле, внимательно таращась на шоссе. Кидал взгляды на лесные заросли по краю дороги, на меня через зеркало заднего вида, на тихого Бакстера, что спал на переднем пассажирском сидении, на свои ладони и снова на дорогу. И думал. Он явно накручивал себя.        Ситуация, когда на давно одинокого, самостоятельного, взрослого мужчину сваливается ответственность за двоих несовершеннолетних, да что там, в нынешних условиях - практически недееспособных детей, а мир сошёл с ума и катится в бездну, с лёгкостью может переломить хребет лошади. Льюис – сильный, но он не железный.       – С каких пор ты стала такой расисткой? И это действительно не твоё дело. – наконец слышу его ответ, нарочито строгим голосом, и ловлю глаза в отражении.        Горячечный взгляд немного проясняется, и смягчается, а жёсткие губы растягиваются в едва заметной улыбке. Хей, чувак, ты пытаешься меня успокоить? Не стоит, мне не привыкать с макушкой нырять в дерьмо.       – Фу, дядя, как грубо! Вообще-то я про его брови. Ты их видел? Это же не брови, а самые настоящие, толстые, мохнатые гусеницы! – тихонько, чтобы не разбудить спящего подростка, но весело воскликнула поигрывая бровями и приставляя ладонь ко лбу, шевеля растопыренными пальцами.       Мужчина недоуменно вскинул левую бровь, демонстративно ухмыльнулся, бросив взгляд на мальчишку, и наконец потер рукой уставшие глаза. Ещё бы, за прошедшее время, я всерьёз начала опасаться, что они высохнут, так редко он моргал!       – Он не мой сын. Просто там ему оставаться дальше было нежелательно.       Я пересела за спинку водительского сиденья и вытянув руки вперёд, стала легонько массировать и разминать шею напряжённого родственника – моему родному папе это всегда помогало взбодриться.       Бакстер Ройс был темнокожим американским подростком лет тринадцати, с широким приплюснутым носом, жёсткими волосами заплетёнными в мелкие косички, и брови у него были нормальные, чуть широкие, но в общем-то довольно красивые. Высокий, тощий и нескладный, как и все дети быстро вытянувшиеся в росте.       Он рассказал, что был с родителями на дороге, они стояли в пробке, когда на них вышли больные люди. Он убежал и несколько дней назад прибился к тем людям, от которых его забрал дядя.       Бак оказался молчаливым, даже скорее апатичным ребёнком, безропотно сев в машину и пристегнувшись, он представился и пробормотал приветствие в ответ на мой вопрос, и уткнувшись безучастным взглядом в окно, вскоре уснул. Судя по его эмоциональному состоянию и тому, что к родителям он не рвался, возвращаться скорее всего было уже просто не к кому.        А дорожная ситуация на широких магистралях вряд ли приведёт нас в восторг.       Чтож, раз Льюис посчитал вариант забрать его с собой более приемлемым, наверное это так и есть. Если там обитают мужчины, навряд ли у них возникло бы желание возиться с психологически травмированы ребенком и заботиться о нем, вот и спихнули на вовремя подвернувшегося сердобольного лоха.       Перекрёсток между Файв-Поинтс и широким шоссе ведущим в Оксфорд, вызывающий опасения застрять в потоке машин, мы прошли без особых затруднений. Колонна из брошенных автомобилей тянулась в сторону столицы по обеим полосам и конца её не было видно ни с одной стороны, ни с другой, но у обочины перекрёстка валялось несколько помятых машин и проезд был свободен, видимо их скинули в кювет проехавшие здесь до нас люди.       Мы старались двигаться по второстепенным дорогам, риск застрять на которых и остаться без транспорта был ниже, да и мёртвые здесь почти не встречались, сконцентрировавшись в городах и на дорожных магистралях, где пищи для них сейчас вдоволь. Сев в машину с рассветом, в мой родной городок мы добрались лишь во второй половине дня, успев перекусить в дороге заранее приготовленными котлетами с картофелем и пока ещё свежими овощами. У дяди был небольшой, пластмассовый дорожный холодильник и, пока были хоть какие-то комфортные домашние условия, я постаралась забить его готовыми продуктами, освободив себя, хотя-бы в первые дни, от необходимости готовить на костре.       На подъезде к городу, узнав знакомые окрестности, я невольно плотнее придвинулась к окну, разглядывая произошедшие изменения. Льюис уже не заставлял тыкаться носом в потрепанную обшивку признав бесполезность этого действия, и лишь на особо эпичные сцены повторял как заведённый приевшееся "не смотри", и при этом сам жадно шарил взглядом по знакомым улочкам на которых когда-то вырос.        В окнах нескольких домов, заметила движение и любопытные человеческие лица, что следили за машиной, прячась за занавесками – живых все ещё было достаточно.       Дом встретил нас темными проёмами окон и запертой дверью. Ни разбитых окон ни следов мародерства, и лишь размазанный по подъездной дорожке труп неизвестного парня со следами автомобильных протекторов портит картинку мирного возвращения домой после долгого отъезда. Ни Сильвии, ни отчима с братом дома не было.        Я прошла по комнатам окончательно собирая разные полезные мелочи и машинально отмечая недостающие предметы. Если Рик Граймс определил, что его семья в порядке по отсутствующим фотоальбомам, то Сильвия подобной сентиментальностью не страдала. Мне хватало мимолетных взглядов на обувную полку, где отсутствовали любимая обувь Дилана, на угол прихожей, куда Сильвия бросала свой рюкзак, о который все спотыкались, и на кушетку в углу гостиной, на которой Майки часто засыпал днем обнимая подушку - смайлик.       Не хватало некоторых вещей, документов в столе, и холодильник был пуст и отключён от сети. Они собирались довольно спокойно, насколько это возможно в нынешней ситуации, взяли чемоданы, пару тёплых пледов, аптечка дома оказалась пуста, в моем шкафу не хватало некоторой одежды и зайца с которым я спала по привычке ещё с пелёнок.       Захватив свёрток из комнаты и скинув все собранное в пакет, подчиняясь внезапному порыву захватила из ящика те самые фотографии, что когда-то давно нашла в учебнике Сильвии.       Уже переобувшись в прихожей в более подходящую обувь и ожидая Льюиса заметила на полке с множеством фоторамок одну перевернутую лицом вниз.       Небесно-голубая с лиловыми разводами и звёздочкой в нижнем углу. Я знала, что за снимок там. На нем мы с мамой, незадолго до переезда, улыбаемся поедая сладкую вату на ярмарке. Сильвия на снимке невероятно красивая, а у меня нет переднего зуба – она любила эту фотографию. Но сейчас перевернуто только это рамка, и значит она... попрощалась?       Неслышно подошедший дядя застал меня с вытянутой рукой, что так и не коснулась деревянного прямоугольника.       Нам нужно зайти ещё к миссис Росс, надеюсь она смогла вовремя выбраться и мы не найдём её растерзанный труп.       Повезло нам даже больше чем мы рассчитывали. Едва переступив порог и открыв дверь спрятанным в подвесной горшке запасным ключом, Льюис чуть было не растерял мозги от удара сковороды, к счастью недостаточно сильного, а спустя мгновенье был задушен в объятьях извиняющейся тётушки Рози. Та же участь постигла и меня с Баком, её даже не смутило лёгкое сопротивление и красные щеки незнакомого парнишки.       После радости встречи и сытного ужина Бак ушёл в комнату, а я сидела на верхних ступеньках лестницы, закончив наконец то, что должна была закончить раньше, и слушала тихий разговор Льюиса и Розали:       – ... тот новенький помощник шерифа, Альберт Уоллис, он прострелил ему плечо, приняв за одного из... ну ты понял. Он был пьян и весь в крови, размахивал оружием и хохотал как безумец... Все нёс какой-то бред про мозг, укусы и Бога, ... А потом сунул пистолет себе в рот и еще раз нажал на курок, вышибая себе мозги... Я сама обрабатывала рану, Дилан категорически запретил нам ехать в больницу, да и пуля прошла навылет, так что мы согласились... В последние дни они все ночевали у меня, так было безопаснее и, когда на утро у него началась лихорадка... – послышались всхлипы и шорохи. Тихий шёпот мужчины "все хорошо", "успокойся", звякнувшее о стекло стекло.       – Она предлагала поехать с ними. Мы так и собирались, но вся эта ситуация с её мужем – он стал бредить, иногда заговаривался... Майки только отошёл от болезни и все время капризничал и плакал... а на крики приходили Они. Собирались группой и бродили вокруг дома, разбивая головы о стены... И Габриэлла в другом городе с ненавистным братом. Прости... – уже более спокойно и без надрыва, далее голос женщины льётся по гостиной разбиваясь об одеяла, что Льюис навешивает на окна, пока окончательно не стемнело, чтобы можно было позже зажечь свечи, без опасения привлечь ненужное внимание.       – Так почему передумала? Ты так и не ответила... – последние слова Розали он никак не прокомментировал. – Можешь поддержать здесь? – тихие шаги прошуршали недалеко от дверного проёма, заставив меня невольно сжаться и замереть, послышалось шуршание ткани и несколько приглушенных стуков: "Нормально. Можно отпускать".       – Она оставила сумку с вещами Рори в комнате.       – Что?       – Оставаться было опасно, ночью Их собиралось слишком много. Дилану лучше не становилось и Лия решилась ехать... Она перенесла вещи в машину, но оставила сумку Рори в комнате. Всего лишь один небольшой рюкзак... Думала я не замечу. – голос, что в начале содержал в себе оправдательные нотки, под конец становился все более злым и отчаянным, с лёгким надрывом.       – Она не собиралась к вам ехать. Бросила. Собственную дочь... И тебя... Всегда бросала, а я старалась не замечать... – слышать дальше тихую истерику разбитой женщины не было никаких сил, и я ушла составить компанию Баку.        Сейчас ей нужен Льюис, он справится.