Кожаные пилигримы. Предел.

Глава 9.

...Мы уже не увидимся — потому что физически сильно переменились. Встреться мы, встретились бы не мы, но то, что сделали с нашим мясом годы, щадящие только кость, и собаке с кормилицей не узнать... Щедрость, ты говоришь? О да, щедрость волны океана к щепке. Что ж, кто не жалуется на судьбу, тот ее не достоин...

И.А. Бродский

      – ...Ох и влетело нам тогда от Розали. Дрозд же ей всю гостиную заблевал! Она его тогда по всему двору гоняла, пока его в очередной раз не согнуло. Ха-кха...       Я сидела на земле, прислонившись к широкому стволу старого тополя, шелестевшему серебристыми листиками на ветру, и перебирала одной рукой выгоревшие, почти до рыжины, пряди Льюиса, что уложил свою голову мне на колени. Вторая ладошка была крепка зажата его рукой, он прижимал ее к груди и губам, иногда слишком сильно стискивая пальцы, почти до хруста, все чаще не замечал этого, я молчала и не морщилась даже.       Мы остановились, в небольшой рощице, так, маленькое лесное насаждение среди полей, почти лысое и насквозь просматриваемое, оно дарило хоть какое-то чувство защищённости и уединения. Даже машины не спускали с дороги, незачем, так съехали чуть дальше на обочину и все, окрестности просматриваются во все стороны одинаково хорошо, гостей сразу заметим, они нас, правда, тоже , но сейчас не до этого.       Когда я увидела в машине укус у дяди, меня конкретно так накрыло – сама от себя не ожидала. На мой всполошенный взгляд он легкомысленно пожал плечами, и сказал, что это царапина, и от такого даже кошки не мрут. Я отдернула руку, свернулась на сиденье, обнимая себя руками и утыкаясь в подтянутые коленки, и просто протяжно и тихо завыла на выдохе, мгновенно заливаясь слезами. Будто автоматы выбило. Потому что это был конец. Все.       Успокаивали они меня вместе с миссис Росс, остановившись в этой самой рощице, минут двадцать, полностью уверенные, что это – запоздалая реакция на убийство.       Успокаивали, гладили по голове, уверяя, что я все сделала правильно, что спасла и защитила. А я просто молча захлебывалась в истерике, физически не в состоянии сказать им горькую правду, просто потому что на моих глазах еще никто не обращался.       Захлебывалась, мысленно восходя на эшафот и копая новую, первую в этом мире, могилу на обширном, личном кладбище. Почему именно он?       Подвывая не раскрывая рта, я успела несколько раз мысленно проклясть себя за невнимательность и нерасторопность. Придушить Льюиса за скрытность и безалаберное отношение к своему здоровью. Неужели так сложно было застегнуть куртку! Просто застегнуть куртку... Расчленить пару десятков раз мелкого сучонка за то, что не отличает сны от реальности, что вечно прячется за женскую юбку, что вообще встретился на нашем пути! Розали, что допустила эту ситуацию... Снова на себя – что ребенок, что слабая, что допустила, нужно было надавить, потребовать, плюнуть на собственную осторожность и чужие чувства, заставить...       В чувства привела пощечина, – Успокоилась? – видя, что мягкие методы не помогают, дядя отстранил Розали и просто отвесил мне звонкую затрещину.       – Да. - прошептала утыкаясь в его шею. Никакого торга не будет. Со смертью не торгуются.       К моменту, когда всем стало понятно, что, что-то не так и Льюиса шатает вовсе не от усталости, он успел немного переставить автомобили, с помощью Бакстера расчистить небольшой участок земли рядом, собрать и разжечь там костер и помочь тетушке с нагревом воды. Рана, которую миссис Росс осмотрела, как только узнала с чего кипишь, и впрямь была до обидного пустяковой. Небольшая царапина от двух по детски мелких, верхних резцов и крошечный синяк от нижней челюсти.        Сейчас место разрыва покраснело, припухло и было немного горячее нормы, слегка кровило и сочилось сукровицей. После укуса прошло уже больше восьми часов и, уверенна, обрати я внимание раньше, и будь им известно об опасности укусов, этой царапке хватило бы небольшого кровопускания и пары капель йода...Сука!       Когда Льюиса повело в первый раз, обеспокоенная Розали скормила ему горсть таблеток из аптечки, соорудила компресс и отправила прилечь в салон автомобиля.       Мы с тетушкой в это время сидели у костра, как пришибленные веником мыши, она готовила легкий бульон из кубика с сухариками для больного, а я молча цедила чай, не чувствуя вкуса. И только Бакстер суматошно носился туда-сюда, ощущая напряжение и вину, и старался быть полезным, то перекладывал вещи, подавая нужные тете, то собирал ветки для костра.       Когда, через полчаса Льюис отказался от супа и попросил Розали взять черную сумку из багажника и отойти с ним в сторону, было ясно, что лучше ему не стало. При ходьбе он подволакивал ногу и слегка заваливался на сторону. Лесок был молоденький, практически без подлеска и ветровала, так что встав на автомобильную подножку я хорошо видела их силуэты, что остановились у небольшого сухого овражка.       В разговор я не вслушивалась, предпочитая оставлять личное личным, но Розали иногда срывалась на вскрики и рыдания. Дядя ей что-то объяснял, обнимал... прощался. А я стояла и смотрела почти не моргая, словно коматозник – апатично и опустошённо.       Вернулась Роза одна. Не поднимая головы кивнула Бакстеру сходить к мужчине. Через минут пять уже он кивнул мне, мол тебя ждут. Уходя слышала заглушенные женские рыдания, что душила их в олимпийку своего умирающего почти сына.        А он просто хлопнул ладонью рядом с собой, приглашая присесть рядом и просто спросил: "Как ты догадалась?"       – Я слышала Ваш с тетушкой разговор у нее дома. Про шерифа... На них есть укусы. И те раненые люди по радио... они не прекращали вещание, – чтобы получать правильные ответы, дядя, нужно задавать правильные вопросы. И внимательно слушать ответы, Льюис. Я ведь не ответила.        – Прости. Это моя глупость и она будет стоить мне жизни, – да. Только груз этот нести мне, дядя.       Мы сидели так некоторое время, мужчина объяснил на карте, где мы находимся, написал на обороте, адрес еще одного друга, "мы служили вместе, Рози его знает. Дрозд бешеный, но верный", отметил на карте маршрут. Что ж, это все еще Джорджия. Надеюсь этому твоему другу повезло больше. Говорил слушаться миссис Росс, и не соваться на главные дороги, и большие поселения, ни в коем случае не подъезжать к аэропортам и военным базам, и избегать подозрительных людей. Много в общем говорил.       Попросил не зыркать на Бака, как голодный шакал на свежее мясо, что ему трудно и он винит себя и очень сожалеет, что он повзрослеет и станет сильным, обязательно.       –Я знаю. Просто мне пока сложно. Чуть позже я извинюсь перед ним. Обязательно, обещаю.       Единственное о чем не говорили – это о чувствах, смерти и будущем в целом. Мы с ним были слишком похожи, оба кинестетики, и оба с трудом доверяем людям, мы предпочитали общаться читая между строк и выражать чувства "говорящими" прикосновениями. А еще мы слишком уважали друг друга, чтобы откровенно лгать. Недоговаривать – да, но не лгать. А будущее – у меня оно не будет простым, у него его не будет вовсе. Так что мы оба молчали.       А еще он подарил мне кольт. Стандартной модификации на семь патронов сорок пятого калибра. Тяжёлый сцука, но красивый, весь такой фильдеперсовый, блестит, еще и с гравировкой. Не лучший вариант для ребенка, но и выбор у него небогатый, в сумке, что таскала ему тетушка, только две двустволки, помповое ружье и винтовка Мосина, я смотрела тайком. Ну и ее личный пневматический пистолет.       – Не смотри на меня так, это подарочный, еще с армейки.       – Я вижу. "1992г. Л. А. Купер. За стальные ОО" ОО? Что это значит? – ты милое, наивное дитя Рори, не смейся.       – Ничего, верни я передумал!       – Ага, конечно! Что я зря что ли пыхтела тут, учась его разбирать? Смотри, у меня уже мозоль на пальце! – не то чтобы я не умела этого делать, умела, мне даже стрелять из такого приходилось, правда еще из довоенного образца, но Льюису этого не объяснишь.       Примерно такой диалог застал Бакстер вывалившись из ближайших кустов, и мямля, попросил меня подойти к Розали. Мужчина уже было дернулся пойти со мной, но я отговорила. Его все больше лихорадило, на висках вздулись вены, а по шее поползли красные пятна и лиловые сеточки сосудов.       Вернулась минут через десять, принесла попить и небольшой плед, и уложив голову совсем ослабевшего дяди себе на колени, и теперь в пол уха слушала веселые байки о его похождениях в молодые годы.       – ...Взрослого детину, в два раза больше ее самой полотенцем отлупила, представляешь?...еще и убирать заставила!... Он, весь зеленый, только-только закончит, а его снова выворачивает...кха-ха-ха...       Он уже почти ничего не видит, некогда голубые глаза застлала кровяная пленка от полопавшихся сосудов, склера заметно пожелтела...       – Габриэлла...       – Да? – Кожа горячая и совсем сухая...       – Ты же присмотришь за Розали?       – Я думала ты попросил ее присматривать за мной, разве нет?       – Я подстраховался, – он пытается улыбаться, но сухие корочки на губах лопаются, выпуская крошечные алые капельки...       – Конечно, дядя... иначе и быть не может, – в этот раз ложь слетает с губ легко и без запинки. Ему не нужно знать, что, когда за мной приходил Бакстер, именно он звал меня, а не миссис Росс. Он испугался, когда не смог растормошить женщину, что сначала отчаянно плакала, а потом вдруг захрипела и затихла, и побежал за мной. Но я могла лишь удобнее откинуть ее сиденье, запереть дверцы машины, оставив Бака наблюдать, и молиться, чтобы это был просто глубокий обморок, а не инсульт.       Льюису не нужно знать... Ему и так тяжело уходить...       – Габриэлла... что было в той фоторамке в прихожей?       – Мм... ты мог сам посмотреть... – его волосы такие мягкие, как у ребенка. Будто кошку гладишь.       – ...Она была пуста, – рука, замирает лишь на мгновенье, и пальцы снова перебирают пряди. Кошки успокаивают...       – ...Мы были на осенней ярмарке, еще в Бриджпорте. Смотрели на гигантские тыквы и арбузы, ели сладкую вату, вишневую,... я выбила в мячики маленькую плюшевую акулу... такую нелепую... Мама там такая красивая, счастливая... И рыжая, яркая-яркая... улыбается.       – Хорошо... – ты всегда любил ее слишком сильно. Жаль Сильвия не умеет читать между строк.       Яркие солнечные лучики пробиваются сквозь ажурные серебристые листочки и скользят по ладоням, скачут по цветастому пледу и бледным, но родным скулам, стекая в пушистый травяной ковер.       – Габриэлла...       – Да?       – Тебе пора, мелкая... позови Рози.       – Прости... но она спит. Ты же знаешь какая она впечатлительная, мне пришлось дать ей успокоительное... Наверное немного переборщила с дозировкой, – рука его на мгновенье до боль сжимает мою ладонь, а лицо искажает гримаса. Соленые дорожки скатываются к вискам, он пытается проморгаться, тянется рукой, но заходится в кашле.       –Тшшш... все в порядке, ты же знаешь, что можешь на меня положиться, – на улице градусов тридцать, солнце жарит вовсю, но тонкое, острое лезвие ножа, что лежит на траве у правого бедра, кажется холодит кожу даже на расстоянии. Как и заряженный пистолет, что лежит у левого.       – Нет, Габри...кха-кха...       – Тшш... Все в порядке... Я рядом.       – Рори... холодно...       – Жарко, дядя...       Теперь уже моя рука цепляется за жесткие мужские пальцы. Нет, нет... Слезы застилают глаза, скатываются по пухлым, детским щекам и пропадают в русых кудрях мужчины.       – ...Ты плачешь? – невидящий взгляд скользит по лицу и замирает в кроне...       – Нет. Вот еще не хватало!.. Это просто дождь... – осторожно вынимаю пальцы из ослабевшей мужской ладони и смыкаю их на раскалённом оружии.       – ...Не люблю дождь.       – Я тоже, – тихо выдохнув, левой рукой тяну волосы, приподнимая голову, и правой, вгоняю лезвие между шейным позвонком и черепом, словно иглу – снизу вверх.        Ударить, чтобы в тоже мгновенье упасть раненым зверем, загибаясь в немом крике, и уткнуться в те самые русые волосы, что выгорели на солнце почти до рыжины, и такие же мягкие, как у ребенка.