Кожаные пилигримы. Предел.

Глава 13.

      Генерал! Наши карты — дерьмо. Я пас. Север вовсе не здесь, но в Полярном Круге. И Экватор шире, чем ваш лампас. Потому что фронт, генерал, на Юге. На таком расстояньи любой приказ превращается рацией в буги-вуги…

       И.А. Бродский

      Признаться честно, когда Мерл очнулся и впился в меня своим бешеным взглядом я знатно струхнула. Реально. Думала он меня придушит. Ну или просто ударит.        За те пару секунд, что меня буравили его яростные глаза, я успела положить ладонь на дверную ручку, чтобы выскочить прочь, затем немного успокоиться вспомнив, что сообразила примотать его к креслу и успокоиться еще больше, а после начала судорожно прикидывать, что я могу такого ему сказать в свое оправдание, чтобы он меня на и месте не пришиб, и успокоился…       Диксон резко дернулся вперед, удерживающая веревка натянулась, впиваясь в плоть и отбрасывая его обратно на сидение. Он наконец отвел от меня взгляд, шаря теперь глазами и левой ладонью по весьма примитивному узлу, завязанному мной скорее для собственного успокоения, нежели для реального удержания взрослого мужчины, но словно не понимая этого его пальцы срывались, скользили мимо. Мужчина забился, часто и с присвистом втягивая воздух сквозь сжатые челюсти, сипло с хрипом выдыхая, и попытался отодрать привязанный торс от спинки, дергая ногами и ударяясь коленями о пластик панели управления и о боковое сопло воздуходува.       Не сумев освободиться, он на мгновенье замер затихнув, удерживаясь на самом краю, в шаге от гипервентиляции, а потом резко воткнул на меня широко распахнутые глаза, где всю светлую радужку затопил чернющий колодец зрачка. Задержавшись буквально на один удар сердца, так же резко перевел взгляд на все еще лежащую на окровавленной подстилке у меня на коленях собственную культю, которой из-за заморозки к счастью особо не размахивал, далее, вверх по предплечью, плечу, перекинулся на тоненькие трубки капельницы… В тоже мгновенье он шарахнулся в сторону, забиваясь в угол, на сколько позволяет все еще удерживающая веревка, его левая рука вырывает подключичный катетер, отшвыривая его от себя, как особо ядовитую змею, совершено не заботясь о состоянии сосудов, тем, что по и так не особо чистой футболке начинает расползаться очередное красное пятно, и заливается тихим истеричным смехом пополам со всхлипами…       — Нет… Тебя здесь нет!.. тебя нет… ха-ха-ха… я сам закопал тебя…       Выдохнув, вытираю рукавом стекающую по ресницам и щеке чужую кровь — меткий придурок засветил мне пластиковым набалдашником прямо в лоб — вслушиваюсь в его сиплый бессвязный шепот в котором он упорно называет меня «он» и наконец немного расслабляюсь. Дура! Он сейчас по самую макушку напичкан морфием, ему, что мать родная, что сам черт в юбке — все едино!       — Не надо… думаешь я некх… зна… мк-й… сучо-онок… ммг-г…       Надолго его не хватает, несколько минут бессвязного трепа с воображаемым мудаком, который пришел его покарать, но был наказан первым и им — Мерлом лично, и мужчина растекается по сиденью, обмякая. Здоровая рука безвольно опадает в зазор между дверью и креслом, вторая, и до этого напоминающая щупальце осьминога из-за анестетика лежит на бедре, царапая грубой джинсой кровящие шовные узелки, бубнящая голова падает на грудь, а по салону расползается легкий запах мочи.       Хех, а вот и отходняк, поскакал здесь на волне адреналина и скудном остатке собственных сил, а теперь топливо кончилось, запал иссяк и все его мышцы на ближайшее время будут напоминать хлебный мякиш.       Подождав еще минутку, уже без каких-либо опасений приподняла его голову откидывая на подголовник, еще задохнется бедолага, и шлепнула на разодранную ключицу гемостатическую губку, закрепляя пластырем. Новую капельницу поставлю позже уже на левую руку, раз сам выдрал — теперь подождет, судя по тому как он здесь извивался, помирать явно пока не собирается.       Заменив уже заляпанную салфетку на стерильную, перетянула мужской локоть поближе на колени, отмечая, что последний незаконченный шов нужно распускать и шить заново, если оставить так, чрезмерно стянутая ткань не будет насыщаться кровью в достаточном количестве и начнет отмирать.       — Черт, приятель, невовремя ты очухался, я ведь почти закончила, а теперь срезать, заново начинать... Еще и напугал чуть ли не до усрачки...        — ...слышь, кроха... а я ведь его все-таки нашел... и правда прикольный... прям как ты и говорила... коричневый, с черным ухом и белыми лапами...забавный такой, ласку-учий засранец...       А силен мужик, минут пять всего в отключке пребывал, да и сейчас хоть и в мути наркотической плавает, а глазами по салону шарит.       — А ты не дождалась сучка,... всю жизнь мне испоганила... — язык у него заплетался, он тянул гласные, проглатывал окончания, а порою и целые слова, сбивался, перескакивал. Но даже так я весьма благожелательно отнеслась к его бессвязному трепу изобилующему обсценной лексикой и мычаще-скулящими звуками, все лучше чем прислушиваться к шорохом снаружи, — ...С собой домой забрал... мелкому своему... он и рад свинота... повизгивал как сучка и слюни ронял на пару... забо-отился... а потом папашке под руку подвернулся... выебучий хуеплет, су-ука... так что, соска, не на долго он тебя и пережил... хаха-ха!..       Чем дальше шел рассказ, тем более нецензурной становилась лексика, иногда матерщина текла из него непрерывным потоком вместе со всхлипами и жалким скулежом, порою за тихим бормотанием казалось он и вовсе говорил на другом языке.       Я уже закончила с рукой, перевязала ее натянув компрессионный чулок и уложив в люльку-косынку, и сейчас пыталась выловить вену на локтевом сгибе левой руки, зависнув на дверном пороге жопой наружу. Время близилось к двум часам ночи, у меня дрожали руки, поэтому сосуды постоянно ускользали, о чего я злилась все больше и движения становились лишь дерганее, и мне постоянно казалось, что сейчас обязательно набегут мертвецы и подзакусят моим филеем. Пока сидела в запертом салоне обложенном по периметру шерстяными одеялами, порядком пропотела и принюхалась, кровавые тряпки вроде распихала по герметичным пакетам, но стоило выйти в прохладную свежесть ночи и на контрасте стало казаться, что мертвые смогут учуять наше с Диксоном амбре на расстоянии в пару километров точно. Аутосуггестия конечно, но и темнота и поза никак не добавляли мне уверенности.       — А знаешь, что стало с Питером, Агда?... Знаешь?       — И что же с ним стало, Мерл? — направленный на меня взгляд и повторно заданный вопрос охрипшим голосом, вынудил меня принять навязанную роль неизвестной Агды, подталкивая Мерла развивать тему далее.       — Он сдох! Аха-ха-ха-ха!...Этот черномазый сдох!.. Сраные хабиби разорвали ему его нигерскую жопу! Ха-ха.. разорвали... — он по прежнему не мог нормально шевелиться, и лишь его язык неустанно молотил всякий бред, да глаза следовали за моими руками.       Наконец удалось поставить катетер и заправить очередную колбу с раствором хлорида натрия, и я с блаженным стоном разогнула спину спрыгивая со ступеньки. Мерл за спиной продолжал подхихикивать как девчонка, говорил про возмездие, что отомстил и оно того стоило, гордо, что теперь будет жариться на сковороде у чертей и возможно его даже примут там за своего. Не знаю как черти, но вот языковой совет точно мог бы много нового почерпнуть для себя из его словесного поноса.       Я выключила фонари в салоне, посдергивала одеяла с веревок и закрыв бормочущего Диксона в машине, завалилась на крышу кузова — буду спать здесь. Вот только сон не шел. Голова была тяжелая, спину ломило, ноги тянуло, руки крутило, живот поджимался и вообще тянуло хорошенько так проблеваться. То ли нервное, то ли все-таки в городе надышалась, а скорее даже и то, и другое сразу.       В середине ночи в лагерь заявился ходячий, побродил вокруг автомобиля, растащил остывшие угли из костра и остаток ночи грыз кору на дереве, ну по крайней мере со стороны это выглядело именно так. Слазить и идти его убивать не было никакого желания, так что до самого рассвета я пролежала на туристической пенке уткнувшись взглядом в Молочную Дорогу и слушая приглушенные разговоры Диксона с его воображаемыми собеседниками, истерический смешки и отчаянные горькие рыдания — как однако люди калечатся войной...