Вновь в аптеке аспирин купят мёртвые глаза

ацуму устало падает на твёрдый пол и тут же охает от боли в ушибленном боку. — следи куда падаешь, придурок, — слышится голос сакусы, шуршащего упаковкой каких-то снэков. — я не собираюсь на один твой синяк тратить все запасы мази. — пошёл нахуй, — огрызается ацуму и устраивается чуть удобнее, закидывает руку за голову и прикрывает глаза. шум, издаваемый товарищами, перестаёт привлекать внимание. они впервые за несколько недель нашли место для ночлега больше, чем их старый фургон. приятно вытянуть наконец ноги и не слышать ничьих возмущений, что тело ацуму занимает столько же места, сколько его непомерное эго. ацуму засыпает сразу, даже не услышав, кто будет первым караулить и когда его очередь. разбудят, если надо. он устал, устал так сильно за последние дни, что удивительно, как ещё не начал срываться на всех и каждого. хотя они все на взводе после той самоубийственной вылазки за едой, из которой бокуто едва не вернулся без ноги. куроо обещал всем и каждому отгрызть голову, если с ним что-то случится. но они не видели куроо уже много месяцев, хуй его знает, жив он или мёртв. ясно одно — бокуто на месяц привязан к акааши и никуда ходить не сможет. дай бог, если сможет фургон вести, с остальным они как-то справятся. эта передышка с ночлегом нужна им всем как воздух, им всем хочется нормально отдохнуть и не спать, прижавшись друг к другу. приятно иметь хоть полметра собственного пространства. ацуму раскрывает глаза, потому что в его пространство кто-то бесцеремонно лезет. он и не заметил, что во сне перевернулся на здоровый бок. но кто-то копошится за спиной, и ацуму привстаёт, чтобы отпихнуть. — богом клянусь, если это оми-кун… — шипит он себе под нос, вглядываясь в темноту. но нет, это осаму. лежит спиной к нему, отзеркаливая предыдущую позу ацуму. ацуму моментально успокаивается и ложится вплотную к брату, прижимаясь носом к шее. осаму напрягается, когда ацуму закидывает на него руку. — блядь, ацуму! — шипит осаму сквозь зубы. — я чуть не воткнул в тебя нож. — а что ещё ты хочешь воткнуть в меня? — тихо смеётся ацуму, но в смехе нет весёлости. — заткнись и спи. — спустя некоторое время осаму накрывает руку ацуму на своей груди холодной сухой ладонью. ацуму не спится. глаза привыкли к темноте и он различает поверх плеча осаму сидящего у двери хинату. глаза хинаты блестят даже в непроглядной темноте. в правом от него углу спят бокуто с акааши, напротив них сакуса. стоит невыносимая тишина. ацуму вдруг понимает, что не слышит их дыхания, и от осознания по спине пробегает холодок. они уже слишком давно не были так далеко друг от друга. успокаивает только мерно вздымающаяся грудь осаму. ацуму утыкается лбом в его затылок. ему не спится. в этой тишине, в этой темноте, с осаму, прижатым к груди, вспоминается некстати такая же ночь в каком-то заброшенном доме, когда они были только вдвоём. тогда было намного страшнее, тогда они ещё были беззащитными и не знали, как противостоять ходячим трупам. ацуму срывался на брата каждые два дня, а осаму терпел, как самый умный из них двоих. но если ацуму все свои страхи и переживания, пусть в идиотской и грубой манере, вываливал осаму, осаму молчал и держал в себе. а потом разбил ацуму сердце. — ты же знаешь, что случится, если кого-то из нас укусят? — спросил осаму, и его тихие слова разразились громом в заброшенном доме, в котором время от времени скрипела дверь. — знаю, я, блядь, ни на секунду не забываю, когда эти твари…. — нет, цуму, кажется, ты не понимаешь, — осаму повернулся к нему и внимательно посмотрел в глаза. — я не о том, что кто-то из нас превратится в вонючий, разлагающийся кусок тухлого мяса. а о том, что второму придётся пристрелить его. — с чего ты вдруг об этом заговорил, саму? ты же сейчас не скажешь, что тебя укусили? — ацуму нахмурился. — нет. но я хочу, чтобы ты пообещал мне, что сможешь это сделать. — а ты, типа, запросто это сделаешь? пустишь мне пулю в лоб? — нет. но я знаю, что из нас двоих именно ты зассышь это сделать. поэтому, цуму, пообещай мне, поклянись, что ты сделаешь это. — идиот, что ли?! не буду я такое обещать, сейчас же всё хорошо! — ацуму оттолкнул брата только чтобы схватить за плечи и потрясти. лёжа это делать неудобно, но ацуму всё кажется, что этого мало, надо что-то ещё сделать, надо вытряхнуть из осаму эти мысли, этот упаднический страшный настрой. ацуму держался только потому, что у него есть стальная опора в виде осаму, которая не рухнет и не пойдет трещинами, пока весь мир трещит по швам и их жизни идут по пизде. и если осаму сейчас опустит руки, ацуму этот мир не нужен. — не проси меня о таком, — шептал ацуму. — никогда не проси. прижимался ближе, ближе, всего бы в себя вытянул, лишь бы осаму понял — нет ничего страшнее расставания. два года прошло, и они всё ещё не сдохли и не стали кусками тухлого мяса, но осаму в самые тёмные минуты раз за разом просит: — обещай мне, цуму, обещай. и ацуму не придумывает ничего лучше крепких объятий. хината будит осаму, чтобы тот сменил его, и ацуму усиленно притворяется спящим. осаму трёт глаза, потягивается и поворачивается к нему. может, удалось его одурачить, может, так влияет мирный сон в четырёх стенах, но осаму наклоняется и тихо шепчет: — я тоже не могу обещать.