Вновь в аптеке аспирин купят мёртвые глаза

Задание было простым. Добраться до лагеря Дайшо, убедиться, что сукин сын жив, связаться с Кенмой и получить дальнейшие указания. Даже Шибаяма бы справился, ведь до ближайшего пункта связи подбросит Яку, а оттуда до лагеря Дайшо по канализации и узким улочкам не больше десяти километров. Но поскольку это Дайшо, Куроо идёт сам. Когда-то, ещё в самом начале этого пиздеца, они оказались вместе в одном лагере выживших и пообещали друг другу не умирать, пока один не прикончит второго. В память о школьной вражбе. Поэтому он отправляется в путь сразу, как до них добирается истощенная Мика и говорит, что потеряла связь с лагерем ещё неделю назад, когда за ней не вернулись на пункт связи. — Если он там сдох, я его не прощу, — ворчит Куроо, проверяя количество патронов. — Мы обучались одинаково, он должен быть так же хорош, как я. — Обещаю, что не скажу ему, что ты его хвалил, думая, что он умер, — отзывается Яку. — Но только если ты хорошо меня попросишь. Куроо не успевает ответить, потому что Кенма с силой пихает ему в руки рацию и карту. — У тебя два дня. Яку будет ждать тебя у пункта два дня. И если ты не успеешь, он вернётся в лагерь. — Да, я знаю. Мне хватит и дня. Дня. Конечно. Если Дайшо сдох, то явно так же, переоценив свои силы. Куроо чувствует, как к горлу подкатывается комок. Его тошнит, его трясёт, но ничего не выходит, кроме горчащей на языке желчи. Он не ел уже полтора дня. Перед глазами плывёт, от лидокаина постоянно тошнит и ведёт. Запасная рация разрядилась утром, так и не поймав волну. Куроо без понятия, где он, карту он выронил ещё в первый день, когда убегал от мертвецов закоулками, которые едва запомнил. Чёрт бы побрал Дайшо и его ебаный лагерь! Дорога до лагеря была и впрямь лёгкой. И слишком уж пустынной, Куроо это сразу не понравилось. Ни намёка на выставленные караулы, хотя Мика отметила на карте все посты. Одно из двух — лагерь снялся с места, бросив свою радистку на дальнем пункте связи, либо лагерь пополнил собой ряды мертвецов. Куроо не нравится ни один вариант. И то, что он не видит и не слышит мёртвых тварей, его не радует. Он два года выезжает из лагеря в город и привык, что они всегда где-то рядом. Они всегда слышат и чуют человечину. Даже при самом идеальном планировании нельзя ожидать, что не наткнешься на них. Но сейчас Куроо медленно идёт вдоль стены и не слышит и не видит. Это страшит больше всего. Куроо выходит к лагерю, когда солнце уже высоко в зените. Дайшо занял бывшее здание мэрии, тактически рассудив, что до него проще всего добраться с любой точки в радиусе двух километров. К тому же есть свой аварийный генератор электроэнергии. Все подходы к зданию забаррикадированы автомобилями, брошенными друг на друга. У центрального входа стоит кран, с помощью которого и возводились эти баррикады. Куроо проскальзывает мимо по дорожке, отмеченной Микой, проходя между зданием и вспомогательной пристройкой. Мэрия встречает его мёртвой тишиной и темнотой в зияющих пастях оконных проёмов. Куроо ощущает леденящий внутренности страх. Что-то подсказывает ему не лезть внутрь, какое-то шестое чувство или животный инстинкт. Куроо делает ещё шаг к входу и буквально чувствует, как механизм “бей или беги” призывает бежать. Если его чему и научили три года кромешного пиздеца, так это слушаться инстинктов. Куроо разворачивается и, преодолевая накрывающую панику, вдруг понимает, отчего стоит тишина. Он задерживает дыхание, ощущая как бьётся сердце в ушах. И обходит вспомогательное здание. Дверь открыта и у самого порога давно засохшее пятно крови. Куроо присматривается — в генераторе два или три пулевых отверстия. Стараясь не шуметь, он выходит и присматривается к парковке. Мика сказала, что их фургон всегда стоит за мэрией, чтобы выбежать через заднюю дверь. К счастью, фургона нет на месте. Постепенно складывается картинка. Техник отправился проверить генератор и попался в лапы мертвецов. В панике стал отстреливаться и лишил лагерь электроэнергии. Глава лагеря приказал сняться с места и уйти до следующего места, где есть электричество. Чёртов Дайшо, хорошо, если ты не сдох. Куроо делает вдох и слышит шорох. В нос бьёт сладковато-душный запах разложения. Куроо запаниковал и вовремя не почувствовал приближения тварей, хотя всё вокруг говорило ему уходить. Он срывается и бежит — как можно дальше. Он плутает по улицам, не разбирая, куда несётся, отстреливаясь от подобравшихся слишком близко тварей. Он не узнаёт в них людей из лагеря Дайшо, и это немного утешает. Самую малость. А потом какая-то тварь оказывается достаточно цепкой, чтобы зацепить разлагающейся рукой висящую на поясе рацию. — Твою мать! — Куроо пытается отмахнуться рукой, как последний идиот. И чувствует, как обжигает палец болью. — Ах ты ж блядь!… Куроо простреливает мертвецу голову и прибавляет скорости. В ушах стучит, сердце бьётся в горле, и настоящий, животный страх заливает его с головой. Оторваться, убежать как можно дальше, спрятаться! Он должен обследовать палец. Укус побаливает и та часть, что ещё не привыкла к пиздецу, хочет облизнуть рану. Хорошо, что в лагере для выживших из него первым делом выбили привычку вспоминать, как бы он поступил до. Получается забежать в квартиру и забаррикадироваться изнутри. Внутри никого нет, пахнет затхлостью и испортившейся едой. Куроо едва не тошнит, но он идёт к ванной. Выхватывает из рюкзака бутылку воды и промывает укус. Плоть до первой фаланги уже потемнела от заразы. Куроо трясёт. Он бежал до самой ночи, рация разбилась по дороге, а запасную надо зарядить от переносного аккумулятора. И самое главное — он укушен и заражён. Прекрасно. Его наконец тошнит от ужаса. Раковину приходится споласкивать остатками воды из бутылки. Что ж, однажды его удача должна была закончиться. Раньше или позже он оказался бы или убитым, или заражённым. В этом мире нельзя надеяться на спокойную жизнь и смерть в старости. Но почему-то это не успокаивает. Куроо морально готовился к такому исходу, но нельзя быть готовым в виду собственной плоти, медленно разъедамой заразой изнутри. — Ну же, Тецуро, ты знаешь, что должен делать… Он делает глубокий вдох. Он знает, что больше не может вернуться к Яку. По крайней мере, пока он не будет уверен, что зараза не распространилась дальше. Куроо туго перетягивает палец. Вкалывает ампулу лидокаина из запасов. Зажимает зубами брусок, который всегда носит с собой. И примеривается ножом. Будет больно, будет адски больно, он знает это. Он просит сам себя быть потише. Но когда лезвие вонзается в руку, он вопит от боли. На звук сбегутся мертвецы, точно сбегутся, проносится страшная мысль в голове. Заткнись, Куроо, заткнись, говорит он сам себе, но боль слишком невыносима. Слёзы брызжут из глаз и туманят зрение. Кровь, много крови повсюду. Наверное, проще было сразу застрелиться. Но Куроо не готов умирать, не поборовшись за жизнь. Да, без пальца — без мизинца — будет сложно первое время, но он приспособится. Он сможет. Он не может умереть сейчас. В каком-то измененном от боли сознании он заканчивает импровизированную операцию. Перематывает руку, вылив полпузырька перекиси водорода. И, привалившись спиной к стене, сползает на пол. Кажется, он проваливается в сон или в какие-то галлюцинации, потому что перед глазами вспыхивают картинки. Из прошлой жизни, в которой они были просто школьниками, просто студентами. В которой было место нежности и смущённой любви. Надежде. Сейчас не осталось ничего. И единственные люди, с которыми Куроо хотел когда-то проводить каждый день своей жизни, до глубокой старости быть вместе — далеко, слишком далеко. Он даже не уверен, что они ещё живы. Он боится надеяться увидеть их вновь. Наивности и надежде нет больше места в этом мире. Когда он приходит в себя, стоит глубокая ночь. От железного запаха крови мутит, как и от привкуса во рту. Куроо съедает четверть захваченного с собой пайка. Хватит ещё на один полноценный день. Который Куроо может быть переживёт. Он ставит запасную маленькую рацию заряжаться от аккумулятора. И снова проваливается в забытье. Вспоминаются родные, любимые лица. Не семья, нет, их лица он уже забыл, они были живы слишком давно. Он вспоминает всегда уставшего Акааши, его осунувшееся лицо, обрамленное отросшими завивающимися волосами, от чего лицо кажется ещё тоньше. Вспоминает яркую улыбку на потемневшем, обросшем лице Бокуто. Когда он видел их в последний раз? Кажется, прошли годы, хотя это было лишь пять месяцев назад. Отделились маленьким отрядом, чтобы найти ещё выживших и направить в их лагерь. Нишида, глава лагеря, был против. Будто он мог отговорить эту страшную силу упрямства, помноженную на три в лице Бокуто, Хинаты и Мии. Даже Куроо не стал пытаться. Хотя последнее чего он хотел — чтобы они уходили. Он смотрел им вслед, так и не попросив остаться. Потому что Бокуто бы он не переубедил, а Акааши бы не отпустил Бокуто. Всё, что Куроо смог — пригрозить, что лично сожрёт каждого из них, если с Бокуто что-то случится. Ведь если что-то с Бокуто, значит, и с Акааши. Они это понимали втроём. Не прощались навсегда, хотя стоило бы. Лёжа на холодном полу, Куроо думает, что стоило попрощаться. Ведь он вряд ли их теперь увидит. Утром он уходит из квартиры, чтобы отыскать новое убежище. Он идёт в сторону пункта связи, у которого его должны ждать — хотя он не уверен, куда ему вообще идти. Он может путать по городу два дня, за которые Яку уже давно уедет. Не потому что ему так хочется оставить Куроо, а потому что безопасность лагеря должна стоять на первом месте. Она важнее жизни любого из них. Как бы Яку ни возмущался, он поступит по правилам. Ведь если нет, Куроо сам его сожрёт. Запасная рация не ловит сигнал. Куроо пробует раз за разом, но ничего не выходит. Может, он ловит не ту волну, он не уверен. Его ведёт от лидокаина, и он не должен быть вообще на улице в таком состоянии. Он не сможет отстреливаться, когда перед глазами плывёт и реакция замедленна. Он не может есть, его мутит, кажется, он оставляет после себя кисловатый след по всему городу. И либо зомби совсем тупые, либо сытые, раз не реагируют на его передвижения. Куроо заваливается в очередную квартиру, чтобы переждать ночь. Он не уверен, ночь ли вообще, он потерял чувство времени. По пути он опустошил аптеку, в которой чудом остались ещё бинты и обезбол. И сейчас, едва в сознании от слабости, он заново перевязывает руку. Он со страхом и подступающей тошнотой разворачивает бинты. Выдыхает. Зараза не продвигается дальше. Он успел. Но радоваться страшно, вдруг он не замечает чего-то, не видит очевидного? Перематывает вновь, закидывается таблеткой. Наверное, она ему не нужна, он почти не чувствует уже боли, но так он и не чувствует такого липкого, животного ужаса перед возможностью превратиться в мертвеца. Куроо знает, что это глупо, и сам себя уговаривает — вот завтра он точно будет без таблеток. Точно. Он проваливается в сон и ему кажется, что он слышит где-то вдалеке выстрелы. Когда он открывает глаза, то видит перед собой светлое, худое лицо, обрамленное тёмными волосами. Чувствует на себе пристальный взгляд. И почти не чувствует боли. Неужели умер? Ведь с чего бы иначе ему видеть перед собой Акааши? Акааши далеко, может быть, даже на другом конце страны. Ему нечего делать тут, рядом с умирающим Куроо. — Я всегда знал, что ты будешь моей смертью, — хрипло проговаривает Куроо. Язык не слушается, ощущается привкус металла и желчи. — Ты когда-нибудь не несёшь чушь? — Голос у Акааши именно такой, каким Куроо его помнит. Бесстрастный и спокойный. Только лицо у него хмурое, недовольное. — Даже в смерти ты не даёшь мне спуску, а? — Тецуро, ещё слово про смерть и я правда тебя пристрелю. — Акааши вздыхает и протягивает руку. Крепкую, мозолистую руку, привыкшую держать в руке автомат и нож. Огрубевшими пальцами он осторожно касается лица Куроо, будто боится спугнуть. И Куроо льнет к его прикосновению, истосковавшийся, неверящий, полный надежды. — Эй, — тихо говорит Куроо. — Привет. — Привет, — Акааши позволяет себе слабо улыбнуться. — Я пришёл за тобой. — С возвращением домой. — Именно. Тецуро, пойдём домой. Куроо закрывает обессилено глаза.