Flame

      Даже если в глубине погрязшей в похоти души Изуку казались странными некоторые собственные увлечения, он всё ещё любил это. Должно быть, больше, чем следовало одному любопытному мальчишке.       К счастью, Мидория с удивительной лёгкостью нашёл себе единомышленника в лице одного слишком знакомого ему человека.       И кто же мог подумать, что это оказался Всесильный. Человек, которым Изуку всегда восхищался. Его кумир и наставник.       А ещё — герой, обязанный защищать что-то хрупкое и маленькое, почти что беззащитное.       Но никак не рушить это своими огромными и тяжёлыми руками, прижимающими Мидорию обратно к кровати. Вплотную — так, что не выбраться, даже если Изуку применил бы все свои силы, имеющиеся у него на данный момент.       В конце концов, пусть Всесильный и сдал свои позиции Символа мира, он всё ещё оставался достаточно мощным — стоило только сравнить с Мидорией, миниатюрным юношей, корчащемся под твёрдыми мышцами тела, нависшего над ним скалой.       И это было неправильно, абсолютно точно неправильно. По всем пунктам, мелькающим в голове поздней ночью, когда Всесильный думает об этом особенно тщательно, внимательно. И понимает.       Он действительно не должен заниматься тем, что он делает. Но соблазн был слишком велик — как и приятное, тёплое чувство, что после содеянного Изуку всегда оставался счастливым, улыбаясь Тошинори, несмотря на лёгкую боль в горле и совсем недавно полученные синяки на шее.       Но если Мидории нравилось подобное, если Мидория по-настоящему наслаждался этим, любые предрассудки и опасения Всесильный был готов послать к чертям, сосредотачиваясь только на том, как сладко Изуку стонал в его жёстких, железных объятиях, в которых мальчишка чувствовал себя непривычно защищённым от всего мира и опасностей за этой комнатой.       Потому что Всесильный — самый последний, кто принёс бы ему боль. Вред. И дискомфорт — хотя бы намёк на дискомфорт, защищая Мидорию даже во время бурного секса.       Движения Яги хаотичны и быстры. Немилосердны — он трахает Изуку почти грубо, почти до боли — не той боли, к которой Мидория привык; нет — до приятной боли, возбуждающей его ещё больше, ещё сильнее прежнего.       В то же время, Тошинори рассчитывает всё так тщательно, что в действительности это едва ли могло навредить его драгоценному мальчику, являясь всего лишь острым дополнением к получаемому от процесса удовольствию, когда Изуку откровенно наслаждался тем, что яйца Всесильного пошло шлёпались об его зад, а привычный в такие моменты запах, казалось бы, полностью заполнил собой комнату.       Запах — густой и терпкий. Запах секса, странной любви и похоти, затмевающей все мысли — пустые и бесполезные, пока Мидория комкает простыню в руках и запрокидывает голову от того, что огромный член Всесильного упирается ему прямо в простату, потирая это место при каждом движении.       И он знает — знает по тому, как Яги тяжело дышит, а его толчки становятся быстрее, что долгожданная награда и освобождение наступит совсем скоро, заставая Изуку врасплох.       Не то чтобы Мидория не был к этому готов, но ощущать железные оковы рук на шее, с каждым мгновением сжимающиеся всё больше и крепче — по-прежнему пугающе и непривычно, сколько бы раз подобное ни происходило.       Но голос Всесильного практически нежен, а его прикосновения всё также аккуратны, несмотря на их грубость и небрежность.       То, что Изуку хотел, он получает это. И после — задыхаясь, хрипя — не только от удушающей хватки, но и от силы накатившего оргазма, когда горячая сперма кумира детства заполняет его внутренности так правильно, так необходимо; Мидория лишь прикрывает глаза, в то время как Тошинори мягко спрашивает:       — Ты в порядке, мой мальчик?       Горло Изуку саднит. Сильнее, чем обычно.       Но его мысли — как и яйца, пусты. И он действительно рад этому…