Flame

      — Заслуживают ли такие плохие мальчики как ты, юный Мидория, награду? — звонкий, прорывающий былую ночную тишину насквозь, голос: серьёзный, наполовину серьёзный, но в то же время — игривый.       Такой, от которого по телу Изуку — связанного, с ярко-красным — практически алым, кляпом во рту, и с шёлковой повязкой на глазах; пробегает приятная волна мурашек — предвкушение, мягким жаром разливающееся внизу живота ожидание, осознание…       Осознание, кому именно принадлежит этот голос, и осознание — мысль, граничащая с самыми тёмными и откровенными фантазиями, что будет дальше.       Но в то же время — полная, практические пугающая собой, неизвестность — медленное погружение в чёрную дыру, в бездну — в самую глубь синих зрачков, в самую глубь чёрных склер — практически пугающих, наводящих настоящих ужас, и одновременно с этим — манящих.       Манящих до такой степени, что часто — порой всё чаще и чаще, Мидория почти забывает, как дышать; манящих — так, что в животе в один крошечный миг всё переворачивалось — переворачивалось, казалось, кверху дном, скручивая внутренности с болезненно-обманчивой нежностью.       Ведь перед ним — перед Изуку, была она: его ночной кошмар, его самый худший и самый лучший сон, его последняя остановка перед неминуемой гибелью — это не могло быть иначе.       Не тогда, когда лапы хищницы, поразительно грациозного зверя, затаившегося в своём укрытии перед решительным выпадом, медленно и неторопливо перемещаются по телу Мидории, исследуя каждый его смехотворно крошечный миллиметр кожи, придавая своим действиям особую значимость, ценность.       Так, словно она — Тошинори, уникальная во многом и попросту неповторимая женщина, была богиней, что безжалостно принимала принесённое отчаявшимися жителями подношение — в надежде задобрить немилостивое божество, получить от него благословение.       …и если бы только это — принести себя в жертву; действительно понадобилось, Изуку сделал бы шаг навстречу идее без раздумий, без малейшего промедления и без капли сомнений.       Потому что ощущение чего-то мягкого, почти что нежного, и морозящего кожу на губах прохладой — по-настоящему божественно, по-настоящему приятно — до такой степени, что грудь Мидории вздымается судорожно, сжимается в попытках вдохнуть как можно больше откровенно не хватающего сейчас кислорода.       Но любые попытки Изуку бесполезны до боли, бесполезны ровно столько же, сколько и попытки — абсолютно ненужные и совершенно глупые; попытки сопротивляться, попытки уйти, попытки сбежать — тогда, когда в голове лишь одно крутится юлой, отдаётся в разуме набатным звоном.       От Всесильной не скрыться, от неё — никуда не деться: она, должно быть, вездесущая, всепоглощающая — единственное, чем Мидория может объяснить и оправдать то, что совсем скоро прохладные — словно состоящие из стали, руки, пробегутся по его оголённой груди слишком внезапно.       Точно так же, как и прикосновение пальцев к соскам, оставляющих с трудом заметные следы от коротких ногтей на коже, и дразнящий, дразнящий до ноющей боли в члене, голос:       — Неужели тебе достаточно и этого, чтобы возбудиться?       Но в её словах совсем нет злобы — или хотя бы намёка на неё; нет. Потому что Всесильная, если бы только пожелала, способна убить Изуку почти что одним взмахом своей руки.       Однако с Мидорией она отчасти нежна, отчасти аккуратна, и всё, что чувствует Изуку мгновениями после — едва ощутимую тяжесть на собственном теле и тёплое дыхание прямо над членом, в заманчивой, но всё ещё недостаточной близости к нему.       Тогда Мидория думает — тогда он фактически мечтает о том, чтобы увидеть лицо Всесильной, избавиться от откровенно ненужной и мешающей сейчас повязки на глазах, пусть невозможность происходящего лишь усиливает все ощущения.       Ведь реально ли, что Всесильная — человек, на чьих обманчиво-хрупких плечах лежит тяжкое бремя бесчисленного количества убитых людей, теперь растягивает свои тонкие губы вокруг члена какого-то старшеклассника?       Даже если это станет самыми последними часами жизни Изуку, он явно ни о чём не жалеет…