Разряд

Очередной съёмочный день подходит к концу, и я чувствую себя так, словно сутки разгружала вагоны, а не восседала в красном кресле. Внимательно наблюдаю за тем, как в гримёрке с моего лица слоями сходит Тина Кароль, уступая Тане Либерман. Пытаюсь улыбнуться сама себе, но получается как-то глупо. Натужно и неискренне. Словно я опять путаюсь в эмоциях под прицелом объектива. Это был странный день. Изматывающий, забирающий, провоцирующий. Колол меня словами, манипулировал без нужды и причины. Я выдержала всё, потому что больше не умею иначе, но сейчас, здесь, один на один перед зеркалом, могу ли я выдержать сама себя? Тяжёлый вздох вырывается непроизвольно. Тру освобождённые от красной помады губы друг об друга и всматриваюсь в уставшие зрачки. Продолжаю дёргать и грызть саму себя, хотя давно уже должна была бы просто пожать плечами, как и всегда, и идти дальше. «Не знал, что ты не умеешь справляться с трудностями». Так ты сказал и, сам того не ведая, открыл мой личный ящик пандоры. Я ведь тебя ни в чём не виню. Ты тоже мне ничего не обещал. Но почему же даже спустя столько часов я всё ещё читаю эти твои слова под каждой своей мыслью? Я столько уже успела услышать. Простить, принять, отпустить. Говорила сама себе, что давно уже переболела. Выходит, врала? Отучила себя подпускать людей ближе. Отучила себя открываться кому бы то ни было и заперлась в стенах без дверей, потому что так безопаснее. Потому что пока ты один, ты неуязвим. И никто не может до тебя добраться. Отчего же так легко добрался ты? Снег оседает на пропахших лаком волосах, пока я раскладываю по капоту машины всё своё барахло в поисках телефона. Не могла же я его забыть… Паша высовывается из окна и предлагает посмотреть в павильоне, и я скриплю зубами от досады. Как обычно, когда хочется побыстрее смыть с себя этот день, он подкидывает новых испытаний для выжатого терпения. Веду рукой по холодному металлу, со злостью сгребая расчёски и духи обратно в рюкзак, швыряю его на заднее сиденье и хлопаю дверью машины с такой силой, будто она виновата во всех неприятностях этого моего бесконечного дня. Орлов лишь качает головой, по привычке удерживая себя от комментариев, пока я хрущу по снегу обратно к павильону. Мне говорят, что всё в жизни — это уроки. И каждый из них будет продолжаться до тех пор, пока не усвоится. Что ещё, чёрт возьми, мне нужно сделать, чтобы в этот раз уже, наконец, прозвучал звонок на перемену? Я устала от этой парты, стула, людей. Устала учиться. Я просто хочу домой. Мобильник, как и следовало ожидать, лежит на столике в гримёрке и подмигивает мне непринятыми от Палача. Маленький цифровой засранец. Делаю пару вдохов и выдохов, успокаивая дыхание после порывистого подъёма по лестнице, и забрасываю смартфон в карман пуховика. Зрачки замирают на отражении в зеркале, и я сглатываю подступившее к горлу раздражение. Взъерошенная, запыхавшаяся. Даже шапку не сняла. Не знаю, почему мне вдруг кажется, что на обратном пути следует пройти через сцену. Я не успеваю подумать об этом, пока ноги сами выносят меня из темноты коридора на тускло освещённое пространство зала. Со ступенек уже успели убрать всё оборудование, и теперь помещение выглядит так же обнажённо и уныло, как моё лишённое косметики лицо. Хмурюсь от внезапной аналогии ровно три секунды. И на четвёртой замечаю тебя. Ты сидишь рядом с барабанами и крутишь в руках телефон, задумчиво поглядывая под ноги. По-прежнему одетый в свой рабочий образ ты вдруг кажешься мне совершенно незнакомым. Я впервые вижу такую озадаченность на твоём вечно улыбчивом мальчишеском лице и мгновенно теряюсь в предположениях. Ты, как и всегда, своим радаром обнаруживаешь меня в пространстве и слегка приоткрываешь губы в удивлении. И я даже не знаю, в чём его причина. Надеюсь, что в этой дурацкой шапке у меня на голове. — А ты чего здесь? — говорю тихо и хрипло, и приходится неловко прокашливаться, пока изумление в твоих глазах замыкает круги по моему телу. Вдруг хочется закутаться в пуховик сильнее, словно это поможет скрыться от твоего исследования, но ты, будто почувствовав мой дискомфорт, сам поднимаешь зрачки к моим. Смотришь, качая во взгляде что-то недоступное моему пониманию, перестаёшь моргать. Ты не отвечаешь и не отводишь глаз, и мне вдруг кажется, что за секунду до моего появления ты думал обо мне. Неловкое молчание наливает тело свинцом, и я по привычке обхватываю живот руками в попытке защититься от твоей пронзительной бессловесности. Делаю шаг навстречу, и это словно выдёргивает тебя из глубинных размышлений о чём-то тянущем и неприятном. По мере того, как сокращается дистанция между нашими уставшими зрачками, я вижу всё больше тебя — но какого-то другого, потяжелевшего, незнакомого мне. Тщетно пытаюсь нащупать твоё настроение, но бессильно осознаю, что ты так и не перестал быть для меня открытой книгой, написанной на неизвестном языке. Это пугает и влечёт, как и всё незнакомое, и я в нерешительности замираю перед тобой. — Дан? — сипло взываю без особой надежды на ответ, пока ты пытаешься сказать мне что-то без слов. Но я не могу разобрать ни единого твоего послания и чувствую себя бесполезной. Я вижу, что с тобой что-то не так, но ничего не могу нащупать. И я по-прежнему не желаю думать о твоих чувствах, хочу помнить лишь о том, как безнадёжно устала и раздражена, но всё это меркнет и разносится в щепки штормовым ветром в твоих зрачках. — М? — ты хлопаешь глазами, на миг закрывая от меня собственную бурю, и возвращаешь обратно уже совсем другой взгляд. Я всё ещё замечаю на его дне последствия неизвестного мне урагана, но ничего не могу понять. Знаю только, что ещё никогда раньше не видела тебя таким… Уязвимым? — У тебя всё хорошо? — зачем-то задаю вопрос, ответ на который очевиден для нас обоих, и он вполне ожидаемо откликается лишь пожатием твоих плеч. — Ты правда не обиделась? — зачем-то ты тоже спрашиваешь о том, чему мы оба можем дать ответ. — Я не хотел тебя задеть. Я машинально открываю рот, чтобы по привычке сообщить тебе, как и каждому другому, что ты попросту не можешь меня задеть, но с губ так и не срывается ни звука. Потому что я вдруг понимаю, что это было бы ложью. И ты тоже это знаешь. Спину холодит от внезапного озарения даже через пуховик и два слоя одежды. Ты и правда меня задел. Как я, чёрт возьми, это допустила? Разве ты бы сумел пробраться через мои защитные укрепления? Разве это может быть правдой? Ты смотришь на меня, раскачивая в глазах немое утверждение в ответ на два невысказанных мной вопроса. Ты словно и правда что-то знаешь. Видишь своим взглядом-микроскопом тень от каждой мысли в моей голове, но даже не пытаешься вмешаться. Просто наблюдаешь, пока я скребу саму себя непониманием и страхом. А потом вдруг твои пальцы касаются гитарных струн и вмиг вытягивают меня из гнетущего плена. Не успеваю понять, откуда ты взял инструмент, а ты уже наигрываешь аккорды и тихо мурлычешь строчки на неизвестном мне языке. Негромкое зашифрованное откровение кутает меня во вторую кожу и отгораживает от размышлений. Ты поёшь мне о чём-то близком и совсем далёком, и я так хочу попросить тебя перевести, пока внезапно не осознаю, что это мне совсем не нужно. Твой удивительный дерзко-нежный акцент разливает слова по пространству между нами и печатает ими румянец на моих щеках, пока я медленно освобождаюсь от груза этого дня. И лишь когда ты затихаешь, закончив мелодию, до меня доходит, что я больше не обнимаю себя руками, отгораживаясь от тебя. Когда это успело произойти? — О чём она? — я почти шепчу в попытке разорвать излишне интимное молчание между нами. Ведь ты снова смотришь на меня так, будто здесь и сейчас есть то, что что-то значит. Твои глаза снова покрываются этой странной пеленой потерянности, которую мне так хочется рассеять. Вдруг всё, что было сказано на камеры и между ними, кажется таким нелепым, недостойным даже минутного воспоминания. Ты моргаешь, видимо, в попытке подавить наваждение, но оно снова топит нас обоих. — О потере и обретении, — произносишь полузвуком и снова теряешься в мыслительных лабиринтах. Мне хочется узнать, что так тебя гложет, но я только неловко перебираю в пальцах свой скользящий пуховик и катаю по языку десяток лишних слов. Я знаю, что, поменяй нас высшая сила местами, ты непременно бы присел передо мной на корточки и принялся бы с совершенно мальчишеским упорством выпытывать причины моей грусти. Но я не могу быть такой, как ты. Меня не хватает. А может, я просто уже слишком далеко ушла от детской беззаботности, которую ты умудряешься хранить, носить в себе и дарить хмурым прохожим вроде меня. Я поднимаю взгляд вверх, встречаясь с карим, и сглатываю. Кажется, теперь тебя вдруг тоже не хватает, а я ничем не могу помочь. Мне бы хотелось, чтобы ты это знал. Потому что я не могу помочь даже самой себе. Последние едва уловимые прикосновения твоих неосторожных слов, брошенных на камеру, окончательно рассыпаются под моими ногами. Я даже не успеваю как следует подумать о своих мотивах, когда звеню в тебя нарочито беззаботным голосом. — Что ты хочешь на Новый год? Не знаю, зачем я это спрашиваю. Ещё десять минут назад я не хотела с тобой разговаривать, но сейчас я просто чувствую, что должна тебя отвлечь. Знаю, что должна хотя бы попытаться. Я не хочу думать, зачем. Не могу думать. Особенно когда ты снова пробираешь моё тело до костей одним своим взглядом. Смотришь удивлённо, будто не веришь в то, что только что услышал. Я и сама не верю. Но не могу видеть тебя такого. Что-то с тобой не так, и моя участливость даже почти раздражает меня саму, но не может перекричать внутреннее беспокойство за тебя. Мы вообще могли бы никогда не вести этот диалог. Мы ничем не обязаны друг другу с той секунды, когда камера отворачивается от наших лиц. Но я не могу быть безучастной. Это было бы нечестно. Потому что своим холодом я бы соврала себе и тебе. А ты мне никогда не лгал. — Я не думал, если честно, — ты моргаешь, подбирая для меня слова. После той своей фразы ты весь день звучишь растерянно и осторожно, словно по шажку прощупываешь пространство между нами. Мне тепло и спокойно думать, что для тебя и правда важно быть со мной аккуратным. Я всё ещё разбираюсь в причинах твоих поступков, но уже знаю, что ты, по крайней мере, со мной честен, — ты меня застала врасплох. Могу я ответить позже? Твои зрачки медленно отогреваются от мрачного холода рассуждений и искрятся мне в ответ азартом. Ко мне вдруг начинает возвращаться тот безмятежный Дан, за лёгкость которого я все эти дни цепляюсь, как безумная, словно за последний глоток воздуха перед гибелью. Ты растягиваешь губы в улыбке, смущённой и благодарной, и я выпускаю вздох облегчения. Снова заставляешь меня краснеть и перебирать одежду в попытке справиться с волнением, смотришь внимательно, и мне это нравится. Мне нравишься ты. Мне нравится, что с тобой я будто бы не безнадёжная. Ты меня такой не видишь, я знаю. Мы никогда не говорили об этом, но я знаю. Ты не пытаешься меня пожалеть. Ты показываешь мне другую Тину, которая существует за границами жалости. Ту, которую я сама уже давно забыла и потеряла среди своих масок. Мне нравится, что ты помогаешь мне вспомнить её. — Время ещё есть, — я киваю, когда осознаю, что пялюсь на ямочку на твоей щеке слишком долго. Непозволительно. Но ты только наклоняешь голову вбок и лукаво улыбаешься, словно позволяешь мне всё. Я знаю, что ты за ней скрываешь. Знаю, что ты тоже поражён моим странным желанием помочь. Понимаю, что, по шажку, тоже начинаю тебя чувствовать. Ты не даёшь мне времени себя пристыдить. Перехватываешь гитару и задорно пускаешь по помещению звуки первого аккорда. Совсем другого и явно не твоего, но делаешь это с таким смешливым озорством, что провоцируешь мою несмелую улыбку. — И я решил, шо сочиню те этот гангста-рэп, — залихватски повторяешь ты, и я захожусь совершенно неконтролируемым хохотом. Совсем как девочка. Ты всё поёшь эту странную песню, не спуская с меня искрящегося взгляда, пока я хватаюсь за живот и смеюсь до слёз. Растворяю вибрациями весь этот чёртов день, и даже покашливающий за спиной Паша не может нарушить моего спонтанного веселья. Мой смех слышно, кажется, в каждом уголке павильона, но мне не хочется быть тихой. Слишком хорошо, чтобы сдерживаться. Я вижу твою немую благодарность, пока ты посмеиваешься между куплетами и аккомпанируешь моему хохоту, и я могла бы провести всю ночь вот так по-детски, просто не думая ни о чём. Отпустить и смеяться до боли в животе. Мы не прощаемся, когда Паша всё-таки ловит мой подрагивающий локоть и разворачивает к выходу. Мы ничего друг другу не озвучиваем, потому что для того, что мы уже успели обсудить, не найдётся слов. Они вообще вдруг становятся совсем не важными, вторичными. Значат так мало, пока мы разговариваем глазами. И знаешь, это, пожалуй, была одна из самых искренних и важных моих бесед за очень долгое время. Когда-нибудь я обязательно тебе в этом признаюсь.