Разряд

Твои пальцы касаются моей щеки, и камера схватывает раскрытые в изумлении красные губы. Мир будто замирает, пока ты ловишь мой взгляд своими смешливыми зрачками. Мы всё ещё играем, я помню, но, чёрт возьми, похоже, моя участь в этой партии заранее очевидна. Трясущимися руками перебираю по столику, спасаясь от твоих запрещённых приёмов, пока ты улыбаешься мне в след и расслабленно откидываешься в кресле, словно только что не сделал ничего особенного. С наигранным возмущением лепечу что-то на весь павильон в попытке заглушить хаотичные мысли. Стоило тебе дотронуться, и что-то во мне надломилось, будто только этого и ждало. Стоило тебе прикоснуться, и все мои стены трещат по швам. Господи, как тебе это удаётся? Почему твоя игра на камеру с такой завидной регулярностью нарушает моё спокойствие? Я знаю, что ты этого не хотел. Вижу проблески досады в твоих глазах, когда мы с Лёшей меняемся местами, а цвет моих щёк сливается с обивкой кресла. Ты пробуешь успокоить меня очередным озорным вопросом, но я едва могу тебе подыграть. У меня уже ничего не получается. Я бы хотела тебя понять. Хотела бы уметь расшифровывать то, что ты скрываешь за мальчишеской беспечностью. Хотела бы рассказать тебе о своих границах, но едва ты бросаешь в мою сторону многозначительный взгляд — и в моей голове снова ворох вопросов без ответов. Я бы хотела задать тебе хоть один из них, но чем больше я об этом думаю, тем более глупой кажусь сама себе. Я же знаю, как бы это выглядело со стороны. Паршиво, мягко говоря. Думаю, ты бы удивился, если бы узнал, насколько серьёзно меня задевает наш несерьёзный спектакль. Кажется, мне удаётся сдерживать свои реакции, и никто не замечает проблесков смущённого страха в моих глазах. Никто, кроме тебя, разумеется. Ты, как и всегда, видишь меня насквозь, и я в спешке втягиваю голову в плечи, чтобы укрыться от твоих пронзающих зрачков. Чувствую себя будто в дырках и заплатках, пока ты ввинчиваешь своё беспокойство мне под кожу. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным подбирать слова. Оттуда — пара шагов до жалости, а ты здесь единственный, в ком я всё ещё не нахожу её. Мне бы так хотелось никогда её в тебе не обнаружить. Я весельем глушу собственное напряжение, шучу и натужно улыбаюсь, хотя больше всего на свете хочу забиться в угол и попытаться справиться с бессилием. Так нельзя. Сама виновата. Никто не заставлял меня входить в роль. Никто мне ничего не обещал. А я, похоже, заигралась. Твоя рука осторожно опускается на столик в опасной близости от моих ладоней, словно ты прощупываешь крошечное расстояние между нами. Мои поджатые в показной улыбке губы сигнализируют тебе о внешнем спокойствии, но мы оба знаем, что ты расколол мою броню ещё до того, как я успела нацепить её на себя. Я почти злюсь на твою проницательность и почти ненавижу свою слабость. Собираю коллекцию твоих участливых взглядов по своему лицу, пока мы досиживаем последний удушающий день съёмок. Почему я никогда раньше не замечала, что здесь совершенно нечем дышать? Лёшины брови ползут вверх, когда я наспех прощаюсь и уношусь со сцены. Считаю биение пульса по вискам, вторю ему мелким перестукиванием каблуков и выдыхаю лишь за запертой дверью своей гримёрки. Ну уж нет. Этот год — точно мой последний здесь. Я так больше не могу. Когда я успела стать такой чувствительной? Разве это про меня? Почему едкие комментарии, похотливые шутки и лживые истории, собирающиеся миллионными тиражами, совершенно не беспокоят, тогда как один твой взгляд рассыпает моё самообладание на части? Откуда у тебя такая власть над моими реакциями? Кто, чёрт побери, тебя ею наделил? Я бы поняла, если бы ты подшучивал надо мной, как любит Лёша. Я бы поняла, если бы предусмотрительно держал дистанцию, как предпочитает Дима. Но ты выбрал совершенно иной вектор и каким-то немыслимым образом сумел до меня дотронуться. Дело ведь совсем не в теле. У тебя получилось залезть гораздо глубже. Я прочувствовала все тысячи беспокойных мурашек, едва твоя рука опустилась на мою кожу, но они не значили абсолютно ничего по сравнению с тем, какую лихорадку ты запустил у меня внутри. Определённо, с этим нужно что-то делать. Отдохнуть, выжать из себя последнюю дурость тренировками, написать ещё один альбом. Я не знаю. Я не могу так. Так не должно быть. Я же обещала себе быть сильной. Той, которая больше не знает, как разбиваться. Той, которая больше не помнит вкус своих слёз. Почему же теперь, спустя столько лет, я снова готова разреветься от отчаяния и бессильной злости на саму себя? Почему эта эмоциональная дрянь, давно похороненная в глубине меня, вдруг так легко вырвалась на свободу, словно и не исчезала? Щурюсь, разглядывая новую морщинку в уголке глаза, пока рассудок снова и снова прокручивает события сегодняшнего дня. Мне просто нужно переключиться, вот и всё. Просто набраться сил. Телефон пиликает сообщением от Паши, сообщая мне о скором прибытии такси. В кои-то веки я рада, что отпустила Палача с водителем по делам, и мне не придётся ломать комедию лишний час до дома. Конечно, можно было бы отказаться от образа и получить новую порцию сочувствующих взглядов. Я к ним, в принципе, привыкла. Но я рада, что сегодня вечером никто меня не потревожит. Грею себя мыслями о тёплой ванне и скором приезде сына ровно до тех пор, пока глаза в темноте не обнаруживают твою широкую спину. Под рёбрами неприятно шевелится что-то живое и беспокойное, и я раздражённо выдыхаю пар в воздух в ожидании неминуемой встречи. И ты, конечно же, не заставляешь меня долго ждать. Поворачиваешься на моё шуршание по снегу и расплываешься в удивлённой улыбке, от которой снова веет твоей любимой беззаботностью. Гадаю, позволяешь ли ты себе хоть когда-то быть грустным и уставшим, но память мгновенно обнаруживает в своих архивах наше недавнее столкновение в павильоне, и твои опустошённые зрачки скребутся по моему нутру. Нет, всё-таки, лучше, когда ты улыбаешься. Я хотя бы не чувствую себя на поминках, как с остальными. — Такие люди, и без охраны, — ласково шутишь, пока я неловко поправляю на голове пушистую шапку. Без косметики и каблуков я ощущаю себя рядом с тобой совсем беззащитной, и мне не страшно, но тревожно. Это странная какофония эмоций, которую я всё ещё не могу себе объяснить. Мне нравится, когда ты рядом и улыбаешься мне. И я напряжена до предела, потому что совсем не умею угадывать твои намерения. — Я сама себе охрана, — пытаюсь копировать твой умиротворённый тон, и ты усмехаешься от моих попыток. Молча наблюдаешь за тем, как я убираю растрепанные шапкой волосы с лица и немного наклоняешь голову. Твои глаза-микроскопы снова сверлят мой череп. Сглатываю. — У тебя уже нос красный, охрана. Где там твоя карета? — ты лишь на мгновение отрываешься от меня, чтобы окинуть быстрым взглядом парковку, и озадаченно хмуришься. — Если таксист не заблудился, то скоро будет. — Ты поедешь на такси? — словно в замедленной съёмке наблюдаю за тем, как расширяются твои зрачки. Снова не могу понять, каков ход твоих мыслей, а ты растягиваешь губы в блаженной улыбке и качаешь головой, — ты не поедешь на такси. — Ты о моих планах лучше меня осведомлён, м? — твоя уверенность меня тревожит, и я опускаю голову к мобильнику в надежде получить долгожданную СМС-ку. — Тина, ну какое такси? Тебя ещё хрен знает куда отвезут. Поехали со мной, — ты будто бы даже не спрашиваешь, и я вглядываюсь в твоё лицо просто чтобы убедиться в том, что так оно и есть. Мне нравится твой по-детски наивный задор, но я слишком вымотана, чтобы продолжать играть в нашу игру, и лишь качаю головой. А ты, похоже, на то и рассчитываешь, — ты, вроде, недавно хотела мне подарок сделать? Я открываю рот в попытке возразить, но сказать мне нечего. Я действительно задала тебе вопрос и ни в чём не ограничивала. Вот идиотка. — И какой же подарок ты хочешь? — у меня дрожит голос то ли от холода, то ли от нервного напряжения, и я торопливо прокашливаюсь. Ты так умело гуляешь по границе моего спокойствия, что мне становится не по себе. Я знаю, что ты бы не стал мне вредить, но не могу отделаться от мысли, что ты вновь решил поиграться. — Твоё согласие на моё предложение, — кот, объевшийся сметаны. Ну, конечно. Это было ожидаемо, но я всё равно закатываю глаза и складываю руки на груди. Пытаюсь понять, зачем ты скребёшь моё самообладание и достаёшь меня, но ты вдруг тянешь ладони, и я столбенею. Наблюдаю за тем, как твои пальцы проворно кутаются в мой тёплый шарф и тянут его выше, укрывая меня по самый кончик носа. Ты едва касаешься меня, наверное, памятуя о моей недавней реакции, и я затравленно жмурюсь. Боже. Ты ведь не играешься, да? Я пытаюсь разгадать, что стоит за твоими жестами, но ты снова и снова заставляешь мои теории сыпаться под ноги. Ты какой-то совершенно непредсказуемый, задачка со звёздочкой. Злишь, показывая мне мои же потаённые тревоги, раздражаешь своим великодушным спокойствием, пока я едва сдерживаю поток негатива, и мгновенно компенсируешь всё это беззаботной улыбкой, которая сияет мне навстречу таким теплом, что затмевает остальное. Словно по команде твоя машина останавливается прямо перед нами, и ты распахиваешь передо мной дверь с таким видом, будто уже уверен в моём ответе. Дерзкий счастливый мальчишка, пилигрим моих рушащихся стен. Зачем тебе всё это? — Тина, пожалуйста. Кроме этого желания у меня других нет, — ты подёргиваешь плечами с деланным легкомыслием, и я шмыгаю носом, признавая собственное поражение. На улице холодно и непонятно. С тобой, конечно, всё так же непонятно, но хотя бы работает обогреватель. Чёрт с ним. Кожа покрывается блаженными мурашками, когда за нами захлопывается дверь. Я торопливо стягиваю с головы шапку и откидываюсь на спинку сиденья, задирая замёрзший нос. Тебя, похоже, смешит мой растрепанный вид, но мне слишком хорошо, чтобы реагировать на твоё ребячество. — С тобой и постоять классно, конечно, но, может, продиктуешь адрес? — ты склоняешься к моему уху и горячим дыханием запускаешь новую волну мурашек по телу. Я вздрагиваю и распахиваю глаза, с ужасом осознаю, что по привычке едва не вырубилась в тепле и с чужим водителем за рулём. Ты посмеиваешься, когда у меня не получается с первого раза назвать пункт назначения из-за закоченевшего языка. Высовываю его в ответ на твою ухмылку, и твои брови поднимаются от удивления. Да, не только ты умеешь кривляться. Ты усаживаешься вполоборота, чтобы лучше видеть мои красные от мороза щёки. То есть, я надеюсь, что они красные из-за мороза. Рассказываешь мне о впечатлениях от жизни на новом месте, показываешь галерею фотографий своей маленькой племянницы, задаёшь десяток вопросов про Веню, и лишь ответив на последний из них я с опозданием понимаю, почему Дима так быстро увидел в тебе человека, с которым хочется делиться сокровенным. Ты и сам такой. Бескрайний океан любви ко всему, что с тобой рядом. Я не замечаю, в какой момент становится совсем легко. Будто эти твои приливы волнами доходят до моего беспокойного берега и обнимают, и точат острые валуны на песке, и приносят солёной пеной ракушки. Ты совсем не похож ни на один океан, что я видела прежде. Мой высокочастотный хохот слышно, кажется, далеко за пределами машины. Ты рассказываешь мне о том, как получил нагоняй из-за воровства персиков в детстве, и я смеюсь до слёз. Запрокидываю голову и жмурюсь, представляя себе эту картину, написанную твоим голосом. А затем возвращаю тебе свой взгляд и замираю. Что-то в тебе меняется. Ты смотришь так пронзительно и внимательно, будто пытаешься запомнить. Смотришь так, как смотрят на иконы, и мне приходится отвлечься на пейзаж за окном, чтобы не задохнуться от противоречивых эмоций. Я никогда ещё не видела такого твоего взгляда. Я понятия не имею, что он означает. Не могу даже предположить, какой смысл ты в него вкладываешь. Но ты всё смотришь, будто не замечаешь моего притихшего смущения. Наблюдаешь до самых моих ворот и отвлекаешься от каких-то своих глубинных размышлений лишь после моего повторяющегося оклика. Снова тянешь вверх уголки губ, разглядываешь моё озадаченное лицо. Я несмело отворачиваюсь и хватаюсь за ручку, пока твои зрачки продолжают изучать мой затылок. Морозный воздух бьётся по моим щекам, и я жмурюсь, наспех выбираясь из машины. Слышу, как ты ступаешь по снегу вслед за мной и медленно разворачиваюсь, чтобы пошутить о чём-нибудь неважном, как совсем недавно в машине, и отогнать от нас обоих странный ступор, но мои зрачки сталкиваются с твоими, и мысли снова рассыпаются в беспорядке. Ты снова смотришь на меня вот так, и я не знаю, что тебе сказать. Всё путается. Вообще перестаю понимать мотивы твоих поступков и смысл всего, что ты мне недоговариваешь, и никак не могу отделаться от ощущения растущей опасности. Мне никогда не было страшно рядом с тобой. До этой минуты. Почему же ты смотришь так? — Спасибо, что подвёз, — лепечу в попытке развеять напряжение и нарушить неловкое молчание, но звучу тихо и тревожно. Ты впервые меня пугаешь. — Спасибо за подарок, — киваешь мне в ответ и подходишь ещё ближе, и мне приходится судорожно вздохнуть, когда между нами не остаётся даже шага. За пределами красных кресел ты ведь всегда умудрялся держать со мной правильную дистанцию. До этой минуты. Я киваю тоже, абсолютно машинально, и это ничего не значит, но мне становится невыносимо стоять перед тобой, когда ты жжёшь меня взглядом. Внимательно рассматриваешь мою растущую растерянность, и я уже открываю рот, чтобы прервать твой зрительный анализ. Но твои пальцы снова тянутся ко мне, и глоток воздуха застревает в лёгких. Ты, кажется, даже не замечаешь, как бьёшь меня током. Касаешься щеки подушечками, поддеваешь непослушную прядку, чтобы спрятать её за ухом, а затем возвращаешься к пульсирующей коже. Твои прикосновения оставляют на мне ожоги, плавят рассудок и заставляют замереть. Почти перестаю чувствовать твои пальцы на своей горящей щеке и теряюсь во времени, пространстве и ворохе вопросов. Наверное, моё замешательство становится слишком очевидным, и ты отнимаешь руку, виновато улыбаешься мне. А я в ответ лишь размыкаю дрожащие губы, с которых не может сорваться ни звука. Что же ты делаешь? Вздрагиваю, когда охрана шуршит по снегу и добирается до ворот, чтобы встретить меня у калитки. Я по-прежнему не могу избавиться от оцепенения и просто таращусь на тебя, словно вижу впервые. И это, думаю, в определённой степени похоже на правду. Вдруг частички пазла, что никак не желал складываться в моей голове, собираются воедино и рассказывают мне о том, какая я идиотка. Я ведь знаю этот взгляд. Слишком хорошо знаю. Было бы глупо продолжать убеждать себя в том, что я совсем его не заметила, что ничего не поняла. Отступаю на шаг, ошарашено моргаю и сглатываю комок в горле, когда картинка жестокой правды становится всё чётче и откровеннее. Ты с самого начала так на меня смотрел. Мне просто было легче этого не видеть. — Доброй ночи, — тихо и спокойно произносишь ты, отслеживая моё шокированное выражение. Ты, видимо, уже успел привыкнуть к любой моей реакции и выглядишь абсолютно безмятежным, как и всегда. А у меня внутри крошатся стены и рушатся защитные укрепления, потому что я знаю, что тоже смотрела на тебя так. Продолжаю и сама не могу понять, почему. Нет, нет, не может этого быть. Мы оба просто устали, заигрались и запутались, и я уже открываю рот, чтобы сообщить тебе это и успокоить нас обоих, но автомобиль срывается с места и уносит тебя вместе с остатками моего самообладания. Вот чёрт. Это не может быть правдой. Мы же… просто играем?