Разряд

Я работаю так много, что не успеваю ни пить, ни есть, ни дышать. Ни жить. И это — единственное спасение от тебя. А ещё, это абсолютный самообман, потому что укрыться я пытаюсь на самом деле от себя. Долгие годы я была уверена в своей силе. В одиночестве, которое накрепко вросло в меня и дало ощущение безопасности. В самоконтроле, который я, казалось бы, должна была отточить до совершенства. Всё сыпется к чертям с каждой секундой моих размышлений. Всё перестаёт иметь значение, стоит мне только перевести дух и остаться наедине с собой. Замечательно, Тина. Так держать. Настроила себе воздушных замков и даже успела поверить в их нерушимость, а теперь их разнесло малейшим дуновением ветерка. Это ведь ты — ветер. Лёгкий бриз с моря, ненавязчивый, тёплый и приятный. Я так думала. Мне было проще представлять тебя таким: ни к чему не обязывающим, почти незаметным. Тем, кто не представляет угрозы. Дура, какая же дура. Тебе понадобилось так мало времени, чтобы разметать на части мои защитные укрепления. Понадобилось так мало сил, чтобы уничтожить всё, что я с таким трудом выстраивала на собственных руинах. Держу пари, что ты даже не старался. Это не твоя вина, что я оказалась такая слабая. Легко петь о своей силе и независимости со сцены. Легко улыбаться красными губами на провокационные вопросы и играть роль. Казаться, а не быть. А потом жмуриться за закрытой кулисой от ненависти к себе и глотать слёзы от обиды и бессилия. Я вру всем. Себе, в первую очередь, но теперь это меня совершенно не беспокоит. Я вру зрителю, самозабвенно трезвоня о нерушимых постулатах, которые во мне самой с такой лёгкостью перетёрлись в труху. Вру команде, придираясь по мелочам, хотя единственное слабое звено в их отлаженном механизме — это я. Вру семье, только чтобы ни в коем случае не показаться настоящей. Только чтобы никто не увидел, какая я жалкая и глупая. Маленькая девочка-потеряшка, которую колотит в истерике под пронизывающим ветром. Этот ветер треплет моё самобичевание с жестокой регулярностью. Напоминает о себе всеми доступными способами. Кажется, совершенно не переживает об отсутствии видимой реакции с моей стороны и продолжает вбивать гвозди в крышку моего гроба со знанием дела, с толком. Такое ощущение, что он всегда знает, куда бить. Потому что каждый его шаг — удар точно в цель. Я устала от этого. Устала даже саму себя убеждать в том, что пройдёт ещё один день — и всё встанет на свои места. Ещё час — и всё стабилизируется. Ещё минута — и я выздоровею. Чёрта с два. Мне плохо, горько и обидно. Потому что не смогла. Потому что слабая и беспомощная. Потому что каждый день — как пытка, финал которой ближе с каждым моим шагом по тюрьме своего рассудка. Потому что ещё чуть-чуть, и моё плачевное состояние увидит единственный человек, для которого мне хочется что-то значить. Которому когда-то давно я пообещала никогда больше не опускать рук. Которому солгала, получается. Веня стискивает меня в объятиях так крепко, будто всё чувствует и понимает. Мне с трудом удаётся побороть дрожь по телу и продолжать быть для него силой и стержнем. Едва получается наскрести жалкую горстку причин отправить его к бабушке с дедушкой на пару дней, потому что у меня больше нет ресурса оставаться опорой. Потому что я рушусь по всем фронтам и не хочу, чтобы он видел меня такой. Я же ему обещала… Прислоняюсь лбом к входной двери, за которой отдаляются шаги сына по подъездной дорожке. Слёзы катятся по щекам самопроизвольно, я даже не пытаюсь их остановить. Какая теперь разница, насколько жалкой я буду? Не существует степени поражения самой себе. Только горечь и разочарование. Рукава пижамы все влажные от слёз и соплей, пока я утираю нос и сворачиваюсь клубочком на диване. Прямо перед ним на экране телевизора сияет Тина Кароль. Сильная, непобедимая и правильная. Не я. Больше не я. Реву, прижимая к груди подушку. Единственного свидетеля моей ужасающей слабости. Мне даже выговориться некому, хотя хочется впервые за столько лет. Дожила. Звонок в домофон заставляет подорваться с дивана и разлепить опухшие глаза. Обнаруживаю, что уснула прямо под орущий на весь дом новогодний выпуск. Растираю подсохшие слёзы по щекам и дёргаюсь, когда шум от входной двери повторяется. Шлёпаю босиком по кафельному полу и по пути заглядываю в настенное зеркало, чтобы оценить масштаб катастрофы. Надеюсь, что меня вечером первого января решил навестить Орлов. Молюсь, чтобы не Веня вернулся за забытыми на кухонном столе наушниками, и вглядываюсь в монитор. А в нём — твоё улыбающееся лицо. Вот чёрт. Снежная пурга метёт тебе прямо по щекам, пока ты снова и снова жмёшь на звонок. Холод и ступор сжимают в тиски моё зарёванное тело, и пару минут я пялюсь в картинку перед глазами в угасающей надежде на то, что это всё привиделось моему обезумевшему рассудку. Но я моргаю, и ты продолжаешь рассматривать камеру на воротах. Будто знаешь, что по ту сторону я глотаю воздух выброшенной на берег рыбой и просто не знаю, что мне делать. Ты же не станешь дежурить под моей калиткой до утра, верно? Ты замёрзнешь, устанешь, решишь, что меня нет дома, в конце концов. Шмыгаю носом непроизвольно и тут же отскакиваю от домофона. Через включённый динамик ты, конечно же, меня слышишь и усиливаешь улыбку на замёрзших щеках. Идиотка. И как теперь быть? Ты ничего не говоришь мне, продолжая сверлить взглядом ворота. Ждёшь моего вердикта молча, терпеливо подставляешь лицо летящему в него снегу, морщишь нос, когда метель бьёт по глазам. Мне бы хотелось тебя не впускать, правда. Уйти, спрятаться ото всех и продолжить сеанс самобичевания, но дрожащие пальцы тянутся к кнопке и открывают калитку для тебя. Мне бы хотелось убедить себя в том, что я лишь переживаю о твоём здоровье, но за эти дни я уже успела познакомиться с размерами своего самообмана и не хочу углублять его сильнее. Я слабая и проигравшая, и у этого статуса нет степени. Я слышу твои несмелые шаги за дверью. Слышу, как ты застываешь на последней ступеньке и переминаешься с ноги на ногу, пока я собираю себя по частям и пытаюсь, наконец, совладать с нарастающей паникой. Чёртова ручка не поддаётся трясущимся ладоням, и я уже готова снова заплакать от разочарования в самой себе, но замок, наконец, щёлкает, спасая меня от окончательного позора, и приходится привалиться плечом к дверному косяку, чтобы не потерять равновесие. Ты обнимаешь меня обрадованным взглядом и будто не замечаешь опухшего лица напротив. Обнажаешь зубы, проходишься глазами по моей кошмарной пижаме, но у меня даже нет сил беспокоиться об этом. Я просто пытаюсь сохранить вертикальное положение тела, пока твои зрачки собирают все улики моего постыдного состояния. Перебираешь в руках подарочный пакет, стучишь ногами по полу, стряхивая снег, будто пытаешься этими звуками отогнать от меня ступор, но я не могу нащупать в себе ни слов, ни мыслей. — С Новым годом, Тина! — беззаботно звучишь ты и заставляешь меня сглотнуть. Я не представляю, как тебе удаётся сохранять это озорное безразличие ко всему на свете, и так завидую твоему легкомыслию, что к горлу подкатывается ком. Ты выиграл в нашем соревновании, правила которого я даже не успела выучить, и ты это хорошо знаешь. Ты выглядишь, как победитель, и я не могу винить тебя в этом. Моя слабость — это только моя ответственность. — И тебя, — меня хватает только на хриплый полузвук, и я даже не пытаюсь прокашлиться. В твоих глазах мелькает озабоченность, для которой я не способна отыскать причину. Не могу понять, с чего вдруг тебя тревожит моё состояние. Ты же знаешь, что победил. Неужели пришёл пожалеть меня? — Извини, что я вот так без приглашения, — ты продолжаешь говорить так легко, словно между нами ничего не произошло. А мои глаза самопроизвольно расширяются от внезапного понимания, что, по сути, так оно и было. Поиграли, перестали. Ничего особенного, — но я привёз тебе подарок! Ты снова шуршишь пакетом перед моим застывшим взглядом в попытке расшевелить меня и разбудить, но я лишь перевожу стеклянные зрачки на весёлых зайчиков в твоих руках, и кажется, что их, как и тебя, тоже смешит моё поражение. — Спасибо, — снова хрип и твоё беспокойство в ответ. Я не двигаюсь с места и не поднимаю глаз, потому что не хочу расплакаться от обиды на себя прямо перед тобой. И ты вдруг шагаешь мне навстречу, сокращаешь дистанцию между нами до минимума и сверлишь глазами мой затылок, пока я продолжаю глотать воздух и жаться к дверному косяку. Я не знаю, что говорить тебе и что делать. Я едва держусь на ногах и сдерживаю рыдания. И твой развесёлый пакет с зайчиками оказывается в одной руке. И вторая тянется ко мне, захватывая дрожащий подбородок. Вздох застревает у меня в горле, когда ты снова касаешься кожи и отправляешь тысячу электрических импульсов по моему погибающему телу. Они, словно дефибриллятор, колотят меня и заставляют отмереть, чувствовать. Ты поднимаешь моё опухшее лицо и долго-долго вглядываешься в мокрые зрачки. Ничего не говоришь, но я слышу каждое не произнесённое тобой слово. Ты зачем-то участлив и нежен, и у меня трясутся губы от бессильной обиды на себя. Даже сейчас не могу взять себя в руки и хотя бы на пару минут перестать быть жалкой размазнёй. — Тина, что-то случилось? Я не вовремя? — наконец, ты решаешь задать вопрос и провоцируешь мой саркастический смешок. Разве между мной и тобой может быть «вовремя»? Разве штормовой ветер, уничтожающий всё живое на своём пути, интересуется, вовремя ли он? — Всё в порядке, — пускаю шёпот по твоим пальцам, сжимающим мой подбородок, и снова сглатываю ком в горле. Тебя, наверное, беспокоит моё состояние, и мы продолжаем раскачивать удушающее непонимание между нами до тех пор, пока меня не пробивает дрожью от холода. Вьюга с улицы кусает голые ноги, и я трясусь, переступая по кафелю. И ты, конечно же, сразу всё замечаешь. Одним уверенным шагом затягиваешь нас в дом и закрываешь дверь. Не глядя опускаешь пакет на столик у стены и продолжаешь буравить меня тревожным взглядом. Пытаешься что-то прочитать на моём заплаканном лице, но мне нечего тебе сказать ни звуком, ни движением. У меня нет сил даже дышать. Я просто хочу, чтобы ты ушёл. Чтобы я никогда не знала ни тебя, ни себя такую. Чтобы всё это стало только ночным кошмаром, который тает с первыми лучами нового дня. Но для меня этот новый день, кажется, больше никогда не наступит. Я зависла в бесконечно болезненном «сейчас» бок о бок с тобой, разрушающим всё, во что я верила. Я хочу злиться и винить тебя, но это было бы глупо. Разве ты виноват в том, что я заигралась и сама себя запутала? — Ты плакала, — ты утверждаешь, а не спрашиваешь, и снова провоцируешь мой обессиленный смешок. Пожалуй, мои слёзы — меньшее и самое незначительное из событий последних дней, но тебя тревожат именно они. Жму плечами и, наконец отмерев, делаю шаг назад. — Женщина должна поплакать, — хриплю и натужно улыбаюсь, пока кожа медленно избавляется от контакта с твоими пальцами. Ты нехотя отпускаешь мой подбородок и продолжаешь внимательно отслеживать каждое моё движение, словно боишься, что я сейчас взорвусь или упаду в обморок. В принципе, я была бы не против закончить наш разговор любым из этих способов. — Я могу тебе помочь? — мой ответ, похоже, совсем тебя не устраивает. Ты поджимаешь губы, гоняешь мысли по голове, и они такие громкие, что я жмурюсь и качаю головой. — Тогда я побуду с тобой? Меня удивляет твой тон, и приходится распахнуть глаза, чтобы убедиться в том, что мне не показалось. На этот раз ты действительно задал вопрос, хотя мог бы продолжить терзать меня своей непоколебимой решительностью. И что-то в твоём голосе заставляет меня несмело кивнуть. Я понятия не имею, зачем это делаю. Ты торопливо избавляешься от обуви и верхней одежды, пока я стою истуканом и даже не пытаюсь тебе помочь. Сам находишь ванную, так и не дождавшись от меня внятной реакции и хотя бы зачатков гостеприимства. Сам приносишь на кухню свой пакет с проклятыми зайцами. Раскладываешь передо мной банку варенья, упаковку хвойного чая и две бутылки молдавского вина, продолжаешь смотреть так, будто я на самом деле тебя пугаю. Что-то рассказываешь мне о своих подарках, но я не могу разобрать ни звука. Лишь повержено и невпопад киваю твоим словам. — Только учти, что оно довольно крепкое, и много с непривычки нельзя, — размеренно произносишь ты, пока я растерянно моргаю. Теряю нить твоего рассказа и вылавливаю лишь эту последнюю фразу. Кусаю губу, снова чувствуя себя глупой. — Что? — Вино. Ты согласилась попробовать, — ты едва заметно щуришься, разумеется, понимая, что я совсем тебя не слушала. Снова звучишь нарочито спокойно, будто пытаешься убаюкать меня и уверить в отсутствии опасности. — А, да, — я хватаю с барной стойки бокалы и на трясущихся ногах подхожу к тебе ближе, рассеивая по пути свою неловкую заминку. Похоже, моё поведение тревожит тебя всё сильнее. Я вижу, как медленно твои зрачки наливаются беспокойством и каким-то осторожным интересом, пока я звякаю стеклом по поверхности стола. Замершим взглядом слежу за тем, как ты наполняешь бокалы, и злюсь на себя всё больше. У тебя такие красивые руки. И мне, чёрт подери, с какой-то стати есть до того дело. Не дожидаюсь, пока ты отставишь бутылку, и залпом осушаю свою порцию. Ты с удивлением в глазах наблюдаешь за моими истерическими действиями и приоткрываешь рот, когда я сама тянусь к бутылке и снова наполняю свой бокал. Знаешь, это ведь была не такая уж плохая идея. Сейчас я напьюсь, разревусь и осмелею, чтобы, наконец, выгнать тебя и запретить когда-либо вновь со мной говорить. Я жмурюсь, когда терпкое вино жжёт горло и скользит к пустому желудку, закручивая в теле опасный жар. Глотаю воздух, когда первые вестники опьянения бьют по вискам и размыливают картинку перед моими глазами. Там — твоё обеспокоенное лицо отслеживает все мои движения, а руки словно невзначай отодвигают бутылку подальше. Размыкаю губы, чтобы выразить протест, но ты мгновенно реагируешь на мой жест и качаешь головой. — Подожди. Давай поговорим, — отчего-то ты звучишь ещё ниже, чем обычно, непозволительно интимно, и моё тело лихорадит мурашками. Я надеялась, что вино станет моим спасением от твоего дурного влияния, но оно только подчёркивает мою слабость. Выделяет своим кричащим оттенком всю гамму моих противоречивых чувств. Ты будто понимаешь это. Наклоняешься над столом так, чтобы приблизить лицо к моему, и смотришь в глаза внимательно, заглядывая так глубоко, что я чувствую себя обнажённой и ёжусь. Мне не нравится то, что ты со мной делаешь. И я хочу, чтобы ты продолжал. — Ты такая красивая, — вдруг шепчешь прямо в меня, и я замечаю твой расфокусированный взгляд. Оказывается, не только на меня подействовало это вино. Меня колотит, холодит и пробирает жаром от твоей близости. Мне до чёртиков страшно, жалобно и больно, но вместе с тем, наконец, хоть немного легче. Кипящий в самобичевании рассудок, кажется, перестаёт хлестать меня упрёками в собственной слабости. А может, я просто больше не слышу его доводов. Вижу лишь твои улыбающиеся губы, и они раскрываются мне навстречу...