Разряд

— Расскажешь мне, что с тобой происходит? — твоё дыхание опаляет мне лицо, а зрачки безостановочно разбирают каждую клеточку меня на микрочастицы. Отчего-то кажется, что никто никогда не смотрел на меня так внимательно, как ты, и я моргаю. В растерянности наблюдаю за тем, как двигаются твои улыбающиеся губы, и не могу пошевелиться. Твои обжигающие пальцы вдруг нащупывают мои сжатые кулаки и накрывают нежностью, поглаживая кожу. И это прикосновение совсем не похоже на наши съёмочные тактильные контакты. Оно будто выбивает почву у меня из-под ног, заставляет задержать дыхание. Поднимаю к тебе затуманенные вином и слезами глаза, и ты щуришься в ответ. Наклоняешь голову, когда я медленно качаю подбородком своё отрицание, задумчиво закусываешь губу. От тебя пахнет опьянением и вопросами, и я вновь инстинктивно втягиваю голову в плечи, когда твой взгляд задерживается на моих мокрых ресницах непозволительно долго. Всё это крошечное расстояние в пару сантиметров между нами в целом непозволительно, но алкоголь притупляет моё восприятие и даже не даёт собраться с мыслями. Пытаюсь отгадать мотивы твоих поступков, пока ты скользишь глазами-микроскопами по моим подрагивающим губам. Всё ещё ждёшь ответа, будто бы забыв о том, что я тебе его уже дала, а может, просто планомерно топчешь мой самоконтроль. Я совсем тебя не понимаю, и от этого в животе узлом затягивается тревога. — Зачем ты приехал? — выпаливаю полушёпотом, который мгновенно оседает на твоей улыбке. Ты ещё пару мгновений вглядываешься в моё лицо, словно в ожидании продолжения, а затем сжимаешь пальцы на моих кулаках крепче. Вздыхаешь, пожимаешь плечами. — Хотел тебя увидеть, — вторишь моему тихому отзвуку и продолжаешь держать в ладонях мои руки и весь мой вскипячённый рассудок. Тело наливается свинцом от твоих прикосновений, а шея затекает в неудобном положении. Твой ответ бьётся раздражающей пульсацией по моим вискам, звучит наивно, глупо и неискренне, и я сердито хмурюсь. Почти злюсь на тебя за то, что ты всё ещё тянешь меня в какую-то сомнительную игру, заставляя разгадывать смысл твоих слов. А я так устала от этих ребусов. — Зачем? — мой едва слышимый вопрос срывается на хрип посреди слога, и я прокашливаю раздражение. Втягиваю заложенным носом тяжёлый воздух, пропитавшийся твоим запахом и моей плохо скрываемой истерикой, сглатываю ком в горле. Я бы хотела попросить тебя перестать играть моим самобичеванием, но отчаянно не желаю ещё и вслух признаваться тебе в своей слабости. — Захотелось, — твои прищуренные зрачки отсвечивают непониманием, и оно скользит по моей коже, заставляя ёжиться от неприятных ощущений. Ты выглядишь так, будто действительно веришь в эту свою браваду, но я больше не могу доверять ни единой твоей интонации. Ты играешь со мной и издеваешься, и я чувствую это каждой клеточкой себя. Неужели всё это позёрство доставляет тебе такое удовольствие? Неужели ты действительно настолько пропитан эгоизмом, что не понимаешь причин моих реакций? В голове мутными отрывками мелькают воспоминания о том дурацком стакане и твоих вечных вопросах о моём самочувствии между дублями, о каждой мелочи, что тогда казалась мне искренним участием. Это тоже было игрой, верно? Сдвигаю брови сильнее, потому что даже сама себе не могу ответить на этот вопрос. Я знала чем-то неосязаемым, крепко основавшимся в мыслях, что ты бы никогда не стал мне лгать. А теперь даже не уверена в том, что между нами с тобой в принципе было произнесено хотя бы одно искреннее слово. Что, если всё это время ты просто двигал мою фигуру по своей шахматной доске? Что, если я, дура, поверила твоему озорному очарованию, которое на деле было лишь способом подобраться поближе, чтобы теперь уничтожить моё спокойствие? — А ты всегда делаешь то, что хочешь? — звучу куда грубее и отрывистее, чем планировала, и ты ошарашено моргаешь в ответ. Отстраняешься, не переставая удерживать мои руки своими, приоткрываешь рот. Выглядишь удивлённым и раздосадованным, и я едва не скриплю зубами от злости. Мгновенно пропитываюсь ненавистью к выражению абсолютного недоумения на твоём лице. — Я тебя чем-то обидел? — наконец, неуверенно уточняешь у меня абсолютную глупость, от которой виски с новой силой пронзает болезненной пульсацией. — Ты серьёзно? — спрашиваю на всякий случай, с трудом удерживая внутри себя истерику. Глаза окончательно застилает слезами, и я со злостью выдёргиваю кулаки из твоих ладоней. — Что я тебе такого сделала, что ты продолжаешь издеваться? Не вижу твоего лица, но горячие пальцы вновь тянутся ко мне и захватывают руки. Ты сжимаешь их крепко, обездвиживая и подчиняя, и эти твои касания окончательно рушат остатки моего самоконтроля. Чувствую, как слёзы вырываются из глаз и скользят по припухшим щекам. Бессильно жмурюсь, ругая свою слабость, стискиваю кулаки под твоими пальцами до боли в костях. Судорожно хватаю ртом воздух, пока истерика сдавливает лёгкие и выкручивает тело спазмами, а твои руки вдруг перемещаются на моё мокрое лицо и растирают влагу по коже. Ты и сам едва дышишь, мерно массируя мои скулы большими пальцами, пока мои плечи вздрагивают от сдавленных рыданий. — Тина, посмотри на меня! — ты командуешь резко и сурово, обхватываешь мои щёки ладонями и слегка приподнимаешь голову, чтобы я видела твой расплывчатый взгляд. Дважды моргаю, пока слёзы продолжают катиться по моей коже и твоим пальцам. — Говори со мной! Чем я тебя обидел? Что я сделал не так? — Всё. Всё сделал не так, — всхлипываю и лишь к концу фразы осознаю, что обессилено положила голову на твои руки в поисках опоры, — я хочу, чтобы ты ушёл. — Да чёрта с два, — ты подрываешься со стула, в два шага огибаешь барную стойку, по-прежнему не выпуская моё лицо. Коленом разворачиваешь сиденье вместе со мной и впечатываешь в свою грудь, укладывая подбородок на мою макушку. Меня трясёт от злости, обиды и непонимания, но впервые за последние дни мне вдруг становится почти не больно. Пульсация крови щекочет мой нос, прижатый к твоей шее, и я снова вдыхаю твой запах, — ты успокоишься, и мы поговорим, ладно? Молчу, прерывисто гоняя воздух в лёгких, но ты будто и не ждёшь ответа. Гладишь мой затылок, заплетаешься пальцами в волосах. Дышишь ровно и глубоко, и тихие удары твоего сердца у моей щеки отчего-то разносят спокойствие по моей коже. Истерическая дрожь медленно тает на кончиках пальцев, и я шмыгаю носом от внутреннего противоречия. Не могу понять, когда перестала разбираться и в тебе, и в себе. Всё, что мы делаем, кажется неправильным, ложным, лишним и критически необходимым. Путаюсь в мыслях и в упавших на лицо волосах, сглатываю ком в горле. Мне хорошо и плохо, и я не могу осознать, каким образом эти два ощущения так крепко переплелись в моей растерянной голове. Не могу объяснить себе, почему с такой лёгкостью принимаю твою всепоглощающую власть, не могу подобрать разумных объяснений тому, зачем ты вообще делаешь со мной всё это. — Ты меня очень напугала, — шепчешь мне в макушку, перебирая в пальцах мои спутавшиеся прядки. Слегка отстраняешься, чтобы посмотреть на меня, и окутываешь внимательным беспокойством, от которого мне снова становится не по себе. — Да ты что, — упираюсь в свои кулаки взглядом, не выдерживающим вороха не озвученных тобой вопросов, но ты цепляешь пальцами мой подбородок и снова вынуждаешь поднять глаза. Рассматриваешь меня растерянно, с тревогой. Растираешь кожу подушечкой и волнами разносишь мурашки по моей коже. — Поговори со мной, пожалуйста. Что случилось? — Ничего, — устало пожимаю плечами, и твои прикосновения перемещаются по моей челюсти. Жгут кожу тысячей раскалённых иголок. Твои зрачки снова сужаются, оценивая моё состояние. — Правды ты мне не скажешь? — ты склоняешь голову набок, жмёшь губами и смотришь на меня пронзительно, заглядываешь глубоко. Мои плечи машинально вновь делают движение вверх-вниз по уже хорошо знакомой траектории, и ты тяжело вздыхаешь в ответ. Перекатываешь во взгляде очередной немой вопрос, пока меня мурашат твои пальцы. — Как и ты мне, — озвучиваю мысль, которую, я уверена, ты и сам уже прочитал на моём лице. Твой рот сжимается в тонкую линию в ответ на моё нарочитое безразличие в голосе, а рука на шее каменеет. Приходится сглотнуть. — Боже, я совсем тебя не понимаю! — твоя свободная ладонь рвётся вверх и путается в кудрях, оттягивая пряди. Ты едва не рвёшь на себе волосы, разглядывая меня с растерянным раздражением, и я вдруг понимаю, что смотрю на тебя точно так же. Что-то в твоих зрачках всего на мгновение заставляет меня усомниться в выстроенной в голове теории, но я отчаянно гоню прочь глупые мысли. Не можешь же ты и впрямь не вкладывать в свои действия никакого скрытого смысла! — Зачем ты приехал? И эти подарки, — перевожу взгляд на пакет с зайчиками за твоей спиной, пока ты медленно убираешь руку с моего лица. Наклоняешься, опираясь ладонями на высокий стул по обе стороны от моих ног, и снова оказываешься так близко, что мне становится нечем дышать. — Я ведь уже сказал тебе, — чеканишь неторопливо и задумчиво, растирая раздражение по моему лицу. Теперь я даже не могу понять, кто из нас злится сильнее, — что ты пытаешься найти в моих словах? Думаешь, я тебе лгу? — А ты думаешь, что не лжёшь? — прищуриваюсь тоже, и от недостатка воздуха в лёгких кружится голова. Твоё дыхание дрожит на моих губах, отбиваясь от кожи, а зрачки ввинчивают в меня суровое непонимание. — Слушай, я не знаю, что ты там себе напридумывала, но я с тобой не играю! С чего ты вообще взяла, что я бы так поступил? Зачем ты всё переворачиваешь, выставляя меня врагом? — О, да брось, — мне приходится отклониться на спинку стула, чтобы дать себе хоть немного воздуха и свободы от твоего прожигающего взгляда. Судорожно загоняю в грудь глоток кислорода, пока твои руки сворачиваются в кулаки у моих ног, — ты меня за дуру держишь? Может, думаешь, что я всерьёз поверю в это? — Я вообще перестаю тебя понимать, Тина, — досада в твоём голосе срывается на звуках моего имени, оседая на полу рядом с руинами моего самообладания. Ты вдруг жмуришься, будто в подтверждение своих слов, падаешь головой на грудь и обессилено выдыхаешь мне в колени. Молчание между нами отдаёт горечью и вином, пульсом бьётся у меня в висках и утяжеляет воздух. Я едва нахожу в себе силы втянуть внутрь очередную бесполезную порцию кислорода, который пахнет тобой, и упираюсь взглядом в твою макушку. Я тоже перестаю себя понимать, Дан. И тебя, и что-либо из происходящего между нами. Я ведь знаю, что ты не стал бы делать со мной всё это просто так. И я не верю, что за твоими поступками не скрывается твоя любимая игра с моими нервами. Она же должна там быть, ты ведь не можешь в самом деле… — Я никогда тебе не лгал, и не стал бы. Это же ты, и я просто… — твой тихий голос прерывает мои дрожащие мысли, и я вздрагиваю. Пялюсь на твои взлохмаченные волосы, окончательно путаясь в собственных рассуждениях. — Что «ты просто»? — судорожно вытягиваю на поверхность хриплый вопрос, и твоё лицо поднимается мне навстречу, вновь стирая все границы и правила приличия. Ты опять вихрем врываешься в зону моей безопасности и топишь меня обречением в своих глазах. Брови самопроизвольно сходятся на переносице, пока я безуспешно нащупываю в мыслях причину этого твоего взгляда. — Я просто хотел узнать тебя, потому что ещё ни с кем не чувствовал себя так правильно. Я растерянно моргаю, пока твой взгляд точит меня досадой. Снова и снова я перебираю в голове твои буквы будто детали мозаики, но проклятая головоломка никак не хочет поддаваться пониманию. Что ты только что сказал? Разве это может быть правдой? Ты смотришь глубоко и откровенно, расставляя зрачками точки после каждого сказанного слова. Звучишь спокойно, уверенно и абсолютно повержено, и мою спину холодит от неприятного предчувствия. Впервые за время своей новогодней истерики я не могу найти никакого дополнительного смысла в твоих ответах. Всё рассыпается, лишая меня опоры и логичных объяснений. Не понимаю, зачем ты говоришь мне эти слова, ведь они не могут быть правдой. Ведь не могут быть? Вздох застывает в горле вместе с пульсом в висках и сердцебиением. Обессилено приваливаюсь холодным от пота позвоночником к спинке стула и повторяю твой ответ снова, снова и снова, лихорадочно подбирая осыпающиеся в голове вопросы. Вдруг все несостыковки, будоражившие сознание шероховатостями, разглаживаются в мыслях и выстраиваются в единую цепочку. Она проносится перед моими глазами в обратном порядке, обосновывая каждый твой шаг. Кончик языка печёт горечью, и я жмурюсь. Глаза болят от невыплаканных слёз, а пальцы пробирает дрожью. — Не надо меня узнавать, — едва различаю в этих звуках собственные интонации и сглатываю подступивший к горлу страх. Меня трясёт болезненным осознанием, плавит чувством вины и кусает молчаливой болью. Как мы могли это допустить, Дан? Как? Это же была простая партия. Я проиграла, мы оба это знаем. Но как же так случилось, что ты тоже потерпел поражение? В какую игру на самом деле мы с тобой ввязались? — Почему нет? — в отличие от меня осознание нашего глубинного тупика тебя, кажется, совсем не беспокоит. Ты звучишь всё с той же уставшей уверенностью, в которой я вдруг нахожу столько смирения, что начинаю плакать уже непроизвольно. Я понятия не имею, что нам теперь делать, как мне объясниться с тобой и чем вообще всё это может закончиться. Ты выглядишь так, словно совершенно солидарен со мной в своих эмоциях, но принимаешь их с какой-то болезненной лёгкостью, недоступной моему пониманию. Это мудрость, обречённость или безразличие? — Просто не надо. Уходи, пожалуйста, — моя едва слышимая мольба срывается на шёпот и тает в воздухе, перемешиваясь с твоим тяжёлым дыханием. Ты отстранённо наблюдаешь за тем, как солёные дорожки стекают по моим щекам к подбородку, и молчишь так долго, что я почти успеваю снова успокоиться в этой угнетающей тишине между нами. — Не провожай. Я помню, где дверь. Твои напряжённые пальцы едва касаются моих коленок, застывая лишь на секунду, чтобы затем взъерошить тяжёлый воздух и оставить меня в одиночестве. Обхватываю себя руками и почти не дышу, прислушиваясь к твоим удаляющимся шагам. И окончательно лечу ко дну вместе с хлопком входной двери. Мне моментально становится пусто, больно и холодно. И так отчаянно горько, что я жмурюсь в бессилии. Подтягиваю колени к подбородку, укладывая на них мокрую щеку, и считаю судорожные удары покалеченного сердца. Твоя ускользающая спина всё ещё стоит перед моими глазами, царапая нутро и рождая слёзы. И я не знаю, что именно оплакиваю в болезненной тишине на пустой безжизненной кухне. Слушаю, как метель бьёт по стеклу, фальшиво аккомпанируя моим всхлипам, и безостановочно кручу в голове твой такой простой и сложный вопрос. Почему нет? Я не знаю, Дан. Не знаю.