Разряд

Холод и суета. Ёжусь, закутываясь поплотнее в колючий кардиган, и глубоко вдыхаю. Лёгкие пробирает прохладой, и на мгновение даже кажется, что морозный кислород сквозь кожу проходит прямиком к костям и сжимает моё тело сильнее. Но лишь на секунду. Я выдыхаю и снова ничего не чувствую. Вокруг носятся хмурые лица, периодически боязливо поглядывают на меня, когда думают, что я не вижу, и предпочитают обходить стороной. Сквозь пульсацию крови в ушах пытаюсь расслышать фальшивые ноты и жмурюсь, когда замёрзшие и измотанные моей требовательностью девочки в очередной раз не могут справиться с куплетом, пока я не могу справиться даже сама с собой. Зубы самопроизвольно стискиваются и скрипят друг об друга, растирая моё раздражение. Оно горчит на кончике языка и заставляет поморщиться. Сколько уже прошло с того дня? Недели две? Три? Они все слились в единое неразборчивое тёмное пятно, в котором я, как ни пытаюсь, не могу разглядеть всполохи света. Не могу найти себя и почувствовать хоть что-то кроме удушающей пустоты. Эта зима внезапно становится самым большим испытанием за последние пару лет. Я работаю на износ, специально подставляю себя под камеры и чужие глаза, говорю так много, что устаю сама от себя. Но не могу отделаться от ощущения, что зависла в свободном полёте над пропастью, и она холодная, пустая и бесконечно одинокая. Такая, как я. Машу рукой участницам, требуя повтора куплета, и слышу чей-то протяжный вздох. Вторю ему, скорее, машинально, и разворачиваюсь лицом к красным креслам. Раньше я бы обязательно нашла глазами всех недовольных и, разумеется, не оставила бы без внимания такую реакцию, но теперь мне просто плевать. Не помню, в какой момент все внешние факторы перестали раздражать моё воспалённое сознание, и не могу нащупать в себе эмоции. Всё равно на всё. Может, эта морозная и опустошённая зима — лишь отражение моего внутреннего мира? Даже не пытаюсь предположить, что теперь там — в моём внутреннем мире. Там темно, сыро и до безумия тихо. В голову лезут аналогии с могилой, но я, поморщившись, отгоняю их одну за другой. Не хватало ещё снова хоронить себя заживо. Кажется, теперь меня раздражает лишь собственная слабость. Отчаянно и крепко ненавижу этого ранимого и всё-ещё-что-то-чувствующего ребёнка внутри себя, который жмёт губами, стискивает кулаки, жалуется на зиму. Я не хочу всё это слышать. Не хочу быть частью этого мира, в котором я такая уязвимая и легкодоступная внешнему хаосу. По сути, весь внешний хаос без труда уместился бы в три буквы твоего имени. С того дня ты меня больше не тревожил, и я бы рада сказать, что мне хоть на секунду стало от этого легче, но я уже устала врать самой себе. Я до сих пор чувствую вину за то, что у нас случилось, и за это злюсь на себя ещё больше. Мне ведь должно быть всё равно. Это ведь не может меня задеть. Тогда почему, стоит мне лишь на секунду вернуться в первое января, как всё внутри переворачивается суматохой разочарования, страха и жалости? Твой растерянный взгляд снова всплывает в памяти, и я качаю головой в бессилии. Сама не знаю, зачем постоянно гоняю всё произошедшее в мыслях, не понимаю, почему не могу перестать думать обо всём, что мы сказали и не сказали друг другу. Я и правда устала быть уязвимой. Я просто хочу, чтобы зима внутри меня заморозила каждую микрочастицу моих эмоций. Я больше не могу балансировать на грани боли и безумия. Хриплым отзвуком, едва напоминающим мой голос, командую о перерыве и тру ладони друг о друга, разгоняя по пальцам крохи тепла. До конца репетиции ещё почти час, а я уже изгрызла себя так, что едва держусь на ногах от усталости. Буравлю красными от напряжения глазами носки своих зимних ботинок и пытаюсь собрать себя по частям к приходу Димы. Мы ведь обязательно пересечёмся у сцены, и он, разумеется, заметит моё плачевное состояние, а я не хочу вести участливые беседы ещё и с ним. Хмурю лоб в раздумьях, перебирая в голове варианты надвигающегося разговора, и, едва завернув в коридор, впечатываюсь лицом в мягкий свитер. Рецепторы мгновенно реагируют на знакомый запах, и мне даже не приходится приложить усилия, чтобы узнать тебя. Резко отскакиваю в сторону, бьюсь плечом о стену и пошатываюсь, пока твоя большая уверенная рука подхватывает меня под локоть. Ты осторожно и крепко держишь меня, вздрагивающую от боли и попыток разглядеть твоё лицо в темноте. Наконец, фокусирую взгляд на твоём радушном лице и обессилено выдыхаю. Плечо саднит от удара, а локоть пульсирует от захвата твоих пальцев, и меня вдруг окутывает твоим теплом даже сквозь шерстяной кардиган. Растерянно моргаю и жду, когда твой улыбающийся образ, наконец, растает в пространстве и окажется очередным моим больным воспоминанием. Но ты продолжаешь удерживать меня в вертикальном положении и сводишь все надежды на то, что всё произошедшее мне лишь привиделось, к нулю. Сглатываю и переступаю с ноги на ногу, когда удивление и болевой шок отходят на второй план, и падаю взглядом на свои ботинки. Я не знаю, что тебе говорить. Я вообще не думала о том, что скажу тебе, когда мы неминуемо вновь встретимся в этом дурацком холодном павильоне, и надеялась, что это произойдёт как можно позже. Ну почему сейчас, чёрт возьми? — Осторожнее, малыш. Сильно болит? — ты произносишь это с хорошо знакомым мне легкомысленным озорством, и впервые за всё время, что я тебя знаю, оно отзывается во мне лишь тревогой и раздражением. Пожимаю плечами и продолжаю вглядываться в пол, потому что не могу нащупать в себе ни сил, ни слов для разговора с тобой. Я не представляю, о чём нам говорить. Не представляю, как вернуть то беззаботное и ничего не значащее, что у нас было. Не могу перестать думать о том, что вообще у нас было. Как это классифицировать теперь, после того проклятого разговора у меня дома? Как воспринимать всё, о чём мы говорили раньше, и как говорить теперь? От наплыва вопросов без ответов голова трещит по швам и снова гонит болезненную пульсацию к вискам. — Тина? — в твоём голосе звучит нескрываемое беспокойство, так до дрожи похожее на то, что я однажды уже слышала от тебя и надеялась не встретить больше никогда. Вздрагиваю от очередной порции воспоминаний и прикрываю глаза. Головная боль усиливается в геометрической прогрессии. — Всё нормально. Спасибо. Извини, — выпаливаю, пока нахожу внутри ресурсы звучать. Получается хрипло, неуверенно и даже жалобно, но на большее меня бы не хватило. — Это ты извини. Надеюсь, я тебя не облил? — вижу, как ты переминаешься с ноги на ногу, вероятно, разглядывая мой затылок, и медленно поднимаю глаза к твоему лицу. Пытаюсь понять, что ты имеешь в виду, и зрачки натыкаются на два стакана кофе, неуклюже зажатые в твоих пальцах. Вторая твоя рука по-прежнему стискивает мой локоть, разнося по телу волнами что-то тёплое и успокаивающее, и, вспомнив об этом, я неловко отстраняюсь. Ты с видимым нежеланием отпускаешь меня из своего хвата, и твоя опустевшая ладонь замирает в воздухе между нами, словно не знает, что ей теперь делать. Пару бесконечно долгих мгновений мы наблюдаем за твоими протянутыми ко мне пальцами, а затем ты, встрепенувшись, возвращаешь руку к стаканам с кофе. Берёшь один и подаёшь мне быстро, уверенно, без слов. — Это что? — глупый риторический вопрос срывается с иссушенных губ самопроизвольно, и я прикусываю язык от возрастающей неловкости момента. На самом деле хочу спросить тебя о том, что ты здесь делаешь и зачем снова ищешь повод со мной заговорить, или не хочу спрашивать ничего. Сама себя не понимаю, а ты продолжаешь тянуться ко мне со своим дурацким дымящимся стаканом, который пахнет так вкусно, что оставляет фантомное удовольствие слюной у меня во рту. — Я принёс тебе кофе. Подумал, что ты, наверное, снова замёрзнешь, — ты словно и не замечаешь своей застывшей в нерешительности руки. Окидываешь внимательным взглядом моё закутанное в шерсть подрагивающее тело. Улыбаешься, мне кажется, правильности своей догадки, и тебя совершенно не смущает моё насупившееся лицо. — Зачем? — хриплю, прищурившись, перевожу взгляд на протянутый мне стакан. Из него клубами исходит пар, и на секунду мне кажется, что моя голова тоже дымится от кипящего напряжения. Пытаюсь нащупать внутри хоть одно логичное обоснование твоему поступку, но ничего не могу найти. Совсем не понимаю, зачем ты продолжаешь шагать мне навстречу, хотя всё, чего я у тебя просила — развернуться и идти в противоположном от меня направлении. Это, что, настолько сложно? — Просто так, — теперь уже ты пожимаешь плечами и провоцируешь мой сердитый вздох. Прохладный воздух неприятно покалывает грудь, и в голове вдруг рождаются мысли о том, как здорово (и совершенно неправильно) было бы согреться этим твоим дурацким кофе. — Дан, послушай… — лихорадочно подыскиваю внутри достаточно весомые аргументы, которыми можно было бы раз и навсегда закрыть это странное продолжающееся напряжение между нами, но проклятый горячий стакан забирает себе все мои мысли и мешает концентрироваться на главном. Вдруг осознаю, что он — совсем такой же раздражающе притягивающий, как и ты, и даже становится немного смешно от этого нелепого сравнения. — Нет, это ты послушай, — ты вдруг резко делаешь шаг, уничтожая расстояние между нами, и едва не впечатываешь кофе в меня. Приходится невольно перехватить стакан пальцами, наши руки мимолётно соприкасаются на горячей поверхности, и меня вновь прожигает тысячей электрических импульсов от твоей кожи. Ты растерянно поглядываешь на свою руку, случайно накрытую моей, и продолжаешь несмело улыбаться чему-то своему и наверняка глупому. Одёргиваюсь, разрывая наш контакт, и пячусь к стене подальше от твоего лучезарного лица. Но тебя, чёрт возьми, не смущает и это. Вновь надвигаешься на меня, шагая в полутьме коридора, и одним лишь взглядом припечатываешь моё тело к стене. Вжимаюсь в холодную бетонную опору ушибленным плечом и морщусь. — Я хотел извиниться за тот разговор, — улыбка медленно исчезает с твоих губ, пока горячее дыхание осторожно щекочет мне щеку. Ты непозволительно близко, и твоё тепло вкупе с медленно остывающим стаканом в моей руке разносят странные довольно-недовольные мурашки по спине. Мне тревожно и неоднозначно рядом с тобой, но впервые за день больше не холодно. Моргаю, когда рассудок, наконец, заканчивает анализ твоих слов и заставляет мои глаза округлиться. Одна за другой исчезают все мысли, способные обратиться в слова, и я лишь пялюсь на тебя, приоткрыв рот, с абсолютно стерильной головой. А затем всё-таки неуверенно качаю подбородком из стороны в сторону. Ты смотришь с замершей в глазах надеждой, становишься вдруг до безумия похожим на маленького наивного мальчика, на которого и злиться-то не получается. Сдавленный вздох непроизвольно срывается с губ и тонет где-то в складках твоего свитера, а ты продолжаешь разглядывать меня так, будто от моего вердикта сейчас зависит вся твоя жизнь. Почти ненавижу себя за то, что моментально прощаю тебе все свои слёзы и слабости. Уже даже не пытаюсь убедить себя в том, что смогу противостоять этому твоему взгляду. — Не нужно ничего, я… мне надо идти, — бормочу, отогреваясь то ли стаканом, зажатым в пальцах, то ли твоим тёплым кофейным дыханием, касающимся щёк. Мой ответ тебя заметно разочаровывает, и ты увеличиваешь расстояние между нами, делая шаг назад. — Тина, я должен объясниться, пожалуйста, — снова всматриваешься в мои зрачки заискивающе, наивно и совершенно обезоруживая всю мою заготовленную воинственность. Осторожно приподнимаешь уголки губ, когда обнаруживаешь в моих глазах первые признаки таяния ледников, и я обессилено вздыхаю. Так и не научилась тебе противостоять. — Всё в порядке, Дан, мне правда уже пора, — перевожу взгляд в конец коридора в надежде, что кто-нибудь из ассистентов решит пройти этим путём и нарушит нашу странную неловкую аудиенцию, но, похоже, тебе всегда везёт подлавливать меня там, где вокруг больше никого нет. — Я поменялся репетициями с Димой, чтобы с тобой поговорить, — добиваешь моё самообладание последним аргументом, и я закатываю глаза от ощущения собственного поражения. Не могу ни злиться на тебя, ни игнорировать эту твою мальчишескую привычку наивно рассчитывать на моё благодушие. Скриплю зубами, раздражаясь очередному оттенку своей слабости, а ты улыбаешься всё сильнее и свободнее, будто чувствуешь, как с меня волнами сходят холод и неприязнь. — Я сейчас не могу, но, может быть, потом? — выговариваю тихо и неуверенно, а затем прикусываю язык и злюсь на себя. Терпеть не могу то, что делает со мной эта твоя вездесущая обезоруживающая улыбочка. — Может быть, потом, — ты повторяешь мои слова, победоносно обнажая зубы, и я едва держусь от того, чтобы закатить глаза в ответ на твои глупые детские реакции. Они, вообще-то, немного забавные и до чёртиков твои, но я ни за что тебе в этом не признаюсь. А тебе, кажется, и не требуется моё признание. Ты светишься, как новогодняя гирлянда, и слепишь меня своей беззаботной радостью, — я буду ждать! Ты киваешь то ли мне, то ли в подтверждение собственных слов, и счастливо удаляешься к сцене, оставляя меня в тёмном холодном коридоре, в котором я чувствую себя растерянно, тепло и светло. Трясущимися руками подношу ко рту горячий стакан и удовлетворённо мычу, когда карамельный латте ласково греет кожу. Понятия не имею, откуда ты узнал о том, как сильно я люблю именно этот кофе, но все посторонние мысли крошатся и рассыпаются долгожданным удовольствием на губах. Они растягиваются в несмелой улыбке, тонут в сладости напитка. И я вся, кажется, тоже тону, всё глубже и глубже погружаясь в ощущение какого-то странного наслаждения. Тревога, неловкость и общая раздражительность отчего-то больше не кажутся такими всеобъемлющими, легко выталкиваются из меня с первыми горячими глотками, и я прикрываю глаза, привалившись к бетонной стене. Я не знаю, как ты это делаешь, но ты будто читаешь внутри меня какие-то зашифрованные коды. Разгадываешь по символу с неизменным успехом, будто бы даже без особого старания. Мне по-прежнему непонятно рядом с тобой, но без тебя — хуже. Это осознание приходит как-то само собой, тоже, кажется, без труда проникая в моё нутро. И, наверное, эта мысль могла бы меня напугать, но этот кофе в моих руках слишком тёплый и вкусный, чтобы всерьёз думать о чём-то ещё. Я не знаю, Дан, как тебе удаётся подбирать ко мне ключи, не знаю, почему без борьбы сдаюсь твоим глазам. Знаю только, что с каждым глотком пропитываюсь спокойным наслаждением, и мне, наконец, становится хорошо. Просто так.