Разряд

Властно, крепко и тепло. Продолжаю таращиться на наши руки и даже не гляжу по сторонам, когда мы выходим в просторную светлую кухню и ты зажигаешь сразу все огни. Краешком сознания улавливаю мысль о том, что, наверное, ты захотел рассмотреть меня всю получше под своими глазами-микроскопами, но не успеваю ухватиться за этот крючок. Меня снова и снова бьет током и сносит с ног твой уверенный хват, и я сглатываю застрявшее в горле изумление. Сама не понимаю, почему до сих пор молчу и почему не могу хотя бы выдернуть свою трясущуюся ладошку и пресечь на корню такую вседозволенность. С моих приоткрытых от шока губ не слетает ни звука, пока мы не останавливаемся у кухонных тумб. Ты с привычной лёгкостью оглядываешься на наши, чёрт возьми, всё ещё переплетённые руки, а мои щёки снова заливает краска. Боже, ну почему я так странно реагирую на твоё самоуправство? — Что ты делаешь? — мне удаётся выдавить из себя хриплый вопрос полушёпотом, когда твои пальцы оставляют меня в покое. Ты едва реагируешь на мой тон и, посмеиваясь, разворачиваешься к шкафчикам, пока я пытаюсь понять, что же такого смешного тебе сказала. Проклятье, да что со мной такое? Почему я позволяю тебе вести себя так, будто всё это — в порядке вещей? Ты такой нахал, что даже ответом меня не удостаиваешь, и я неловко переминаюсь своими носками с оленями по кафельному полу. Это всё похоже на какое-то безумие. Может, это всего лишь один из моих странных снов? — Я обычно добавляю себе лимон, ты будешь? — как ни в чём не бывало интересуешься у меня и даже не поворачиваешь голову в мою сторону. Звучишь так непринуждённо, что у меня вздох застревает в лёгких. Нет, всё это неправильно и совершенно невозможно, и я абсолютно точно не должна быть сейчас на твоей дурацкой светлой кухне в своих дурацких носках! Это же абсурд какой-то! — Тина? Окликаешь и медленно меняешь положение тела, пока я вкручиваю сердитый взгляд в свои ноги. Приходит моя очередь на тебя не реагировать, но я делаю это, скорее, неосознанно, и никак не могу обнаружить в голове подходящих мыслей, чтобы, наконец, закончить это наше общее безумие и спрятаться от тебя под своим панцирем так глубоко, как только смогу. И какого, спрашивается, чёрта я вообще оттуда вылезла? Моё тело пронзает тысячей электрических разрядов, когда твои пальцы вновь касаются моего запястья. Импульсивно подаюсь назад подальше от тебя и больно бьюсь спиной о край столешницы. На мгновение перед глазами вспыхивают белые пятна, и мне приходится стиснуть зубы от накатившей боли. Даже не сразу понимаю, что ты… Господи! Ты стоишь так близко, что щекочешь своим тёплым дыханием мой висок. А твоя ладонь самозабвенно разгуливает по моей пояснице в месте удара, кружит по телу, массирует, словно это, чёрт побери, в порядке вещей. Едва не падаю с ног, когда первый болевой шок медленно оставляет меня в покое и в твоём абсолютном распоряжении. Ты гладишь пальцами мой ушиб и тихо рассказываешь мне что-то о том, чтобы я была осторожнее, а я — выброшенная на берег рыба. Хватаю воздух через открытый в изумлении рот, но не могу вдохнуть. Это просто не может быть правдой, ты ведь не мог обнаглеть настолько, чтобы затащить меня на свою кухню и прикасаться вот так! Почему же я всё ещё не просыпаюсь? — Что ты делаешь? — повторяю свой глупый вопрос, бессильно каменея в твоих руках. Они разносят какое-то необъяснимое тепло по моему телу, но вокруг меня с твоим появлением стало и так слишком много необъяснимого, так что я едва могу реагировать на разбежавшиеся по позвоночнику мурашки. Всё ещё надеюсь, что вот-вот открою глаза в своей постели, пока ты медленно отнимаешь ладонь от моей спины. Чуть не валюсь на пол, будто твои странные и совершенно незаконные касания были единственной точкой моей опоры. — Сильно ударилась? — твоя участливость и очередное игнорирование моего вопроса заставляют меня скрипнуть зубами от злости. Да что ты, в самом деле, себе позволяешь? Ты разворачиваешься к холодильнику, выуживая оттуда свежий лимон, а я застреваю взглядом между твоих лопаток. Даже не знаю, на кого сейчас злюсь больше: на тебя за всё твоё нахальство и неуважение к моему личному пространству, или на себя за то, что, по большому счёту, в данный момент я всерьёз могу думать лишь о том, что у тебя красивая спина. Тина, ты совсем уже с ума сошла, да? Руки самопроизвольно сворачиваются в кулаки от бессильного раздражения. Чувствую себя такой глупой, что хочется плакать от обиды на свои реакции. Хочется накричать на тебя и высказать, наконец, всё моё несогласие, сообщить тебе, что со мной нельзя проворачивать все эти твои трюки, но у меня просто не получается сформулировать ничего вразумительного. — Дан, что ты делаешь? — вяло хриплю тебе в позвоночник без особой надежды на то, что ты соизволишь отреагировать и объяснить мне, в конце концов, почему ведёшь себя со мной так непозволительно. И ты действительно разворачиваешься. С весельем в глазах жонглируешь своим дурацким лимоном, перебрасывая его из одной руки в другую, и снова подбираешься ко мне незаконно близко. Приносишь с собой холодильную прохладу, и я ёжусь то ли от резкой перемены температур, то ли от твоего взгляда, светящегося каким-то необъяснимым для меня удовольствием. — Чай, — нахально подмигиваешь мне, будто специально проверяя на прочность моё терпение, и придвигаешься ещё ближе. Твоё дыхание вновь обжигает мою горящую щеку, заставляя вздрогнуть и замереть, ожидая непонятно чего, — а на что похоже? Моргаю, с трудом улавливая твой странный вопрос. В голове — полный бардак, и я не могу подыскать ни слов, чтобы тебе ответить, ни даже мыслей. Но тебе, похоже, и не нужно. Ты делаешь глубокий вдох, задерживаясь ещё на мгновение в зоне моего нарушенного твоим присутствием комфорта, и затем спокойно разворачиваешься к чайнику, будто так и надо. Будто ты не ведёшь себя, как последний наглец. От злости у меня стискиваются челюсти, а поясница начинает пульсировать, напоминая о недавнем ударе. Меня пробирает странным жаром, когда ощущение твоих нахальных рук на мне снова въедается под кожу и разносит мурашки по телу. Ты и раньше позволял себе рядом со мной слишком много, но это редко вводило меня в подобный ступор. Я, кажется, и дышать-то забываю, перебирая свои лихорадочные мысли совсем так же, как ты перебирал пальцами по моей спине. Так, стоп, почему я всё ещё об этом думаю? Хмурюсь и ругаюсь сама на себя, пока по твоей кухне медленно разносится аромат чего-то восхитительного. На обочине сознания обнаруживаю воспоминание о том, что ты совсем недавно говорил мне про какой-то хвойный чай, и я вдыхаю глубже. Чёрт, пахнет и правда восхитительно. Ты разворачиваешься с двумя кружками в руках и самодовольно ухмыляешься, когда замечаешь мой растерянный вид. Боже, у меня даже рассердиться на тебя как следует не получается, ну что со мной не так? Проходишь мимо меня, оставляя аромат чая клубиться паром вокруг моего лица, и даже не оглядываешься. Ты будто бы затылком видишь, что я приросла к твоему кафелю и не могу пошевелиться, пытаясь собрать себя по частям, а они, словно кусочки пазлов из разных наборов, никак не хотят обретать очертание чего-то более понятного. У меня голова болит от хаоса мыслей, а спина поддакивает ей, напоминая про ушиб, и я хмурюсь пуще прежнего. Нечего было вообще принимать твоё странное предложение, и никакой этой неразберихи вообще не случилось бы! — Земля вызывает Тину, — ты почти смеёшься, окликая меня у обеденного стола. С улыбкой рассматриваешь меня, в нерешительности застывшую у кухонной тумбы, и даже машешь рукой у себя перед лицом в попытке вывести меня из оцепенения. Рассеяно моргаю и перевожу на тебя расфокусированный взгляд, — там в холодильнике лежат эклеры, достанешь? Звучишь ангельски, будто это не ты каждым своим действием выводишь меня из себя. Ошарашено упираюсь зрачками в твою самодовольную улыбку. Ты будто и не замечаешь того, как действуешь на меня, и продолжаешь вести себя так, словно ничего особенного не происходит. Словно мы не стоим на твоей кухне посреди ночи в смешных носках и не бьёмся глазами друг о друга в попытке донести свою правду. Словно это все нормальная дружеская посиделка, но мы оба слишком хорошо знаем, что понятия «нормальное» и «дружеское» попросту не могут иметь к нам с тобой отношение. Всё, что у нас есть — какая-то странная незаконная неловкость, которую ты концентрируешь с каждой секундой всё сильнее и в которой я тону, словно никогда не умела плавать. Вздрагиваю и резко разворачиваюсь к холодильнику, когда в голове помимо прочего безумия загорается мысль о том, что я, быть может, и в тебе тону точно так же. Отгоняю эту глупость от себя так быстро, как могу, и даже трясу головой для пущей убедительности. Нет, ко мне это всё не относится, я не превращусь в ещё одну жертву твоей улыбочки! С силой дёргаю ручку и тут же упираюсь глазами в коробку из кондитерской. Вздох раздражения самопроизвольно срывается с губ, а глаза закатываются от картинки перед ними. Уже даже не удивляюсь тому, что из всего множества эклеров ты, чёрт тебя побери, умудрился выбрать мою любимую фирму. На всякий случай решаю проверить свою теорию и приоткрываю верх в надежде не увидеть там покрытое шоколадной глазурью и кокосовой стружкой удовольствие, и морщусь, когда, разумеется, обнаруживаю именно это. Мой любимый десерт, ну конечно. Вот как это вообще возможно? Прижимаю коробку со сладостями к груди и в нерешительности поворачиваюсь к тебе лицом. Оказывается, всё это время ты не сводишь с меня удовлетворённого взгляда, и я силюсь понять, чем могла вызвать такую реакцию, но в больную голову не приходит ничего логичного. С бессильным выдохом ступаю к тебе и на всякий случай смотрю под ноги, чтобы не запнуться и не расшибиться сильнее. Когда ты рядом, ощущение пространства становится каким-то липким и незнакомым, и я то и дело рискую либо упасть, либо удариться. Вдруг в мыслях рождается глупая шутка о том, что это, может, просто ты такой сногсшибательный, и я едва не морщусь от внутреннего диссонанса. Это же ведь абсолютно твой стиль, откуда в моём рассудке вообще появляется подобное? Ты не занимаешь своё место до тех пор, пока я не плюхаюсь на стул в опасной близости от тебя. Всё ещё держу у груди эклеры, прикрываясь ими словно щитом от твоего пронзительного взгляда, и самой становится смешно от такой глупой и ничтожной попытки. Мне странно, неловко и необъяснимо весело, и этот безумный коктейль эмоций окончательно уничтожает мои надежды на рассудительность. Бессильно отодвигаю от себя коробку, а твои глаза-микроскопы с удовольствием скользят по моим рукам. Пытаюсь отодвинуться подальше от твоего нахальства и задеваю локтем свою чашку. Всё тело пронзает всплеском адреналина, и только твоя реакция спасает кружку от падения. Обхватываешь её ладонями молниеносно, будто бы был готов к этому, и затем поглядываешь на меня с неизменной улыбочкой на губах. В голове вспыхивает наш разговор в коридоре съёмочного павильона, и я с облегчением выпускаю из лёгких кислород. Хватаюсь за это воспоминание, как за спасительную соломинку, и не могу оторвать глаз от твоих рук на дымящейся ароматной чашке. Едва обретённый вновь самоконтроль сразу начинает трещать по швам, без боя уступая место мыслям об этих твоих незаконных пальцах, и я сглатываю. Пробую звучать ровно и уверенно, но получается всё равно плохо. — Ты, кажется, хотел за что-то извиниться? — бурчу несмело и почти жалобно, пока твои ладони продолжают смыкаться на кружке. Мне приходится приложить усилие, чтобы оторваться от них и подняться взглядом выше. Твои смешливые зрачки расширяются, когда встречают испуганные мои, а улыбка на лице становится шире. — Верно. Хотел извиниться за то, что довёл тебя до слёз, и сказать, что мне жаль, что всё тогда так вышло, но мне не жаль, — ты пожимаешь плечами, пока мои глаза медленно округляются от твоих слов. Моргаю, озадаченно прокручивая их в голове снова и снова, но никак не могу подавить кромешное изумление. Вы только поглядите на этого нахала, ему не жаль! — Вот как, — произношу, скорее, машинально, потому что мы оба не нуждаемся в озвученной реакции на твою браваду. Мой лоб прорезает складкой, пока ты прорезаешь взглядом новые дыры в моём самообладании. Вдруг отпускаешь чашку и преспокойно отпиваешь свой чай, будто только что не произнёс ничего особенного. Даже не трудишься расшифровать мне свой лихой вердикт и наслаждаешься напитком, всем своим видом демонстрируя абсолютный дзен. Чёрт бы тебя побрал, Балан, ну что ты за человек-то такой! — Твой чай скоро остынет, — заявляешь как бы между прочим и даже не удостаиваешь меня своим насмешливым взглядом. Во мне кипят злость, обида и растерянность, и я даже не представляю, за какую из этих эмоций могла бы ухватиться. На всякий случай хватаюсь за кружку, и меня снова обдаёт восхитительным ароматом. У твоего чая запах моей капитуляции, — я добавил тебе лимон, хочу знать, что ты думаешь. Моргаю, не вполне понимая твою линию. Мне всё труднее становится выуживать истинный смысл твоих слов и всматриваться в твои междустрочия. Они выглядят для меня шифровкой на неизвестном языке, и от бессилия с губ срывается тяжёлый вздох. Нет, определённо я не способна решать твои ребусы, у меня и так голова уже взрывается! — Я думаю, что мне пора домой, — отвечаю вяло, и твой улыбающийся взгляд мигом фокусируется у меня на лице. Рассматриваешь внимательно, словно ищешь там ответы, пока я вся сжимаюсь от дискомфорта и желания поскорее выбраться из твоего плена. — Как долго ты планируешь от меня бегать? — твой легкомысленный тон совсем не сочетается с колкостью зрачков, которыми ты изучающе сверлишь меня. Звучишь нарочито спокойно и расслаблено, будто пытаешься показать мне, что мои слова тебя ничуть не задевают, пока я застываю с открытым ртом от твоего вопроса. До последнего не верю в то, что ты озвучил именно это, изумлённо хлопаю глазами и таращусь на тебя так, словно вижу впервые. На секунду мне кажется, что это в действительности так и есть. — Что? — голос срывается, выдавая весь шок, который я и не трудилась хоть чем-то прикрыть. У меня не находится слов, пока рассудок листает этот твой дикий вопрос вновь и вновь. Порывисто вскакиваю со стула с намерением сейчас же прекратить твои издевательства и едва опять не задеваю многострадальную кружку. Успеваю сделать шаг и уже почти почувствовать долгожданное освобождение от твоего нахальства, как вдруг твои пальцы обхватывают мой локоть и с силой дёргают на себя. Не успеваю среагировать на это движение и бессильно падаю тебе навстречу, врезаясь грудью в твой торс, и остатки мыслей, желаний и слов окончательно рассыпаются на полу подо мной, потому что ты вдруг хватаешь мой подбородок горячими пальцами и целуешь так крепко, что я едва не теряю сознание. Нет, нет, нет, это точно не может быть правдой! Твои сухие губы мнут мои искусанные, и в первое мгновение я даже не успеваю дать отчёт тому, что происходит. Безвольно повисаю в твоих руках, забывая о том, что такое равновесие, и ты подхватываешь меня за талию, прижимая ещё ближе. Так, что я чувствую своим замершим сердцем бешено колотящееся твоё, и этот звук что-то переключает во мне. Замираю, с трудом нащупывая себя в реальности, где медленно отвечаю на твой порыв. Будто со стороны наблюдаю за тем, как мои губы предательски хорошо сочетаются с твоими, двигаются им в такт и позволяют делать всё, что тебе заблагорассудится. Твой язык осторожно касается кожи под моей нижней губой и ласкающим движением проводит влажную дорожку, будто спрашивая разрешения. И это всё совершенно неправильно, ужасно и абсолютно незаконно, и прямо сейчас я должна оттолкнуть тебя, влепить звонкую пощёчину и, наконец, запретить тебе вообще подходить ко мне ближе, чем на пушечный выстрел. Должна ни в коем случае не отвечать на твою дерзость, но именно это я и делаю. Раскрываю губы тебе навстречу, не узнавая в этом порыве ничего своего. Это будто и не я вовсе, а какая-то странная незнакомая женщина, которая всё ещё может решаться на подобные безумства. Это не могу быть я, я же думала, что я больше ни за что… Твои руки не дают мне даже закончить мысль. Обхватывают крепче, скользят по спине, минуя ушибленное место, и заставляют забыть обо всем на свете. Мир рассыпается вместе с остатками моего самообладания, а твой невозможный язык уже обнаруживает мой и ласкает так, будто всё про меня знает. Будто точно знает, чего я хочу, будто знает, что я ждала именно его. Это абсолютное безумие, но я безропотно подчиняюсь твоим прикосновениям, словно я — лишь инструмент под контролем своего музыканта. И звучу я как-то ломано, фальшиво и с надрывом, но ты, не переставая, подкручиваешь этой странной нежностью все мои шероховатости, и я просто плавлюсь в твоих объятиях. Больше не могу думать. Не хочу. Слышу собственный стон, который мгновенно тонет на твоих губах, и ты вторишь мне неторопливо, осторожно. Сминаешь мои губы, подчиняя каждое нервное окончание своим прикосновениям, и о господи… Кружишь мой язык в танце, названия которого я даже не силюсь подобрать, и у меня подгибаются ноги от волны ощущений. Чувствую, как ты рвано вдыхаешь запах моего изумления, как крепко прижимаешь меня к себе, словно боишься, что я всё-таки упаду в пропасть из собственных страхов. Стираешь ртом последнее, что я о себе знала, и вдруг не остаётся больше ничего. Вздрагиваю, ощущая эту непривычную пустоту внутри. Больше не обнаруживаю на привычных местах ни силы, ни слабости, никаких своих постулатов. От шока перехватывает дыхание, и я резко подаюсь назад от ужаса. Дрожащими пальцами прижимаюсь к губам, которые горят и плавятся от твоих прикосновений. Не хочу верить в то, что только что действительно взяла и ответила тебе. Я просто не могла этого сделать, я бы никогда в жизни не стала, я… Это вообще я? Дикая мысль стрелой пронзает больной рассудок, и я отшатываюсь от тебя, как от прокажённого. Ты с явным неудовольствием позволяешь мне разорвать этот безумный контакт и смотришь так, будто я выношу тебе смертный приговор. Будто не знаешь, что я только что вынесла его себе. — Я не… я пойду, — бессильно качаю головой, пятясь от тебя в коридор. Кружка с чаем продолжает дымиться на уровне твоих опустившихся рук, и это последнее, что я вижу перед тем, как глаза застилает слезами. Торопливо моргаю, чтобы не разреветься прямо здесь, и с трудом обнаруживаю в темноте свою шубу. Спотыкаюсь ногами о собственные ботинки и наспех обуваюсь, умоляя все высшие силы о том, чтобы ты не приближался ко мне хотя бы сейчас, но они не слышат меня. Твои тихие торопливые шаги отбиваются дробью по моим мозгам, пока трясущимися руками я пытаюсь открыть чёртов замок и спастись от тебя. Проклятье, я не могу справиться ни с дверной ручкой, ни со своими слезами. Они рвутся по пунцовым щекам, и замирают у подбородка, который всё ещё хранит на себе отпечаток твоих пальцев. Жмурюсь, отгоняя это воспоминание, и солёные дорожки на коже обновляются. — Постой, прошу тебя, не убегай, — ты звучишь нарочито тихо, как будто боишься уничтожить меня окончательно. Шепчешь мне на ухо эту мольбу, и я вздрагиваю и снова дёргаю дверь в безуспешной попытке выбраться. Твои руки оказываются с двух сторон от моей головы. Горячее дыхание жжёт мне затылок, и, наверное, я могла бы спиной почувствовать твоё тело, почти прижатое ко мне, если бы перестала с таким ошалелым усердием налегать на злосчастную ручку. — Пожалуйста, — всхлипываю, прося сама не знаю, чего. Слёзы беспрерывным потоком катятся по щекам, пока моя голова разбивается дробью. Всё тело горит от страха и помнит твои руки так хорошо, что страшно становится уже мне. И ты, будто услышав это, обхватываешь мою талию и властно разворачиваешь к себе. Даже не пытаюсь сопротивляться. Ничего не могу. Безбожно капитулирую, заливаясь слезами и проклятиями, пока ты смотришь на меня, как на икону. Проводишь кончиками пальцев по моей мокрой скуле, и меня хлещет мелкой дрожью от этого прикосновения. Электричество пробирается под каждый кусочек кожи, а я бессильно шмыгаю носом. Не пробую отстраниться от твоей руки, не пробую не вдыхать твой запах, который, кажется, успел пропитать меня с ног до головы. Я ничего не могу поделать. — Позволь мне уйти, пожалуйста, — срываюсь на тихий плач, пока твои руки массируют влажную кожу. Вместе с этими касаниями по мне снова разливаются волны чего-то неопознанного, чему я никак не могу подобрать слов. Дёргаюсь, когда замок невероятно громко отщёлкивается и бьёт по моим барабанным перепонкам. Твоё растерянно-виноватое лицо на миг оказывается ещё ближе ко мне, когда ты наклоняешься, чтобы открыть эту проклятую дверь, а я замираю, разглядывая в полутьме коридора шрам на твоей щеке. Никогда раньше я не видела его с такого ракурса, и я пялюсь, не моргая, с острым ощущением, что прямо сейчас должна до него дотронуться. Я не знаю, откуда берётся это безумие. Его словно контролирует кто-то другой, оставляя меня безучастным зарёванным зрителем. Тянусь пальцами и касаюсь углубления на твоей коже, и ты вздрагиваешь от неожиданности. Замираешь прямо вот так, с моей рукой на себе, и даже перестаёшь дышать. Я одёргиваю ладонь почти сразу же, как будто могла обжечься от такого контакта, и поднимаю взгляд на твоё лицо. — Таня… — шепчешь мне в самую душу, и всё во мне мгновенно приходит в движение, как по команде дирижёра. Страх выветривается вместе со звуками моего имени, сорвавшимися с твоих губ, и я понятия не имею, почему ты вдруг назвал меня именно так. Ни о чём больше не имею понятия, кроме чёткой уверенности в том, что эта женщина — Таня — именно та, кто отвечал тебе всё это время откуда-то изнутри меня, вопреки и несмотря на. И я, может, впервые за многие годы решаюсь дать ей говорить с тобой. И она тянется к тебе, привставая на носочки, молча и вдребезги разбивая все стены моих убеждений, уничтожая моё ощущение мнимой безопасности и забирая куда-то весь холод, с которым я успела сродниться. Наши губы соприкасаются вновь, и всё летит к чертям.