Разряд

Голые пальцы на ногах пробирает мелкой дрожью, и я глубоко вдыхаю прохладный зимний воздух. Лежу на одеяле, упираюсь бледными ступнями в стену над спинкой кровати и пытаюсь обнаружить в привычной тишине хоть что-то успокаивающее. Чёрта с два. Ладонь, которой я со всей силы колотила по кнопке вызова лифта, до сих пор болью и пульсацией напоминает мне о тебе. О том, как ты провожал взглядом мой зарёванный силуэт, пока я под ногами не чувствовала пола. До сих пор не понимаю, что это было. Не хочу понимать. Нужно было бы, наверное, занять себя чем-то трудоёмким, чтобы потом приложиться щекой к подушке и провалиться в сон без единой мысли в голове, но у меня ничего не получается. Снова и снова перед глазами твоё понимающее лицо. Заставляет меня жмуриться и сдерживать непрошенные слёзы. Ненавижу себя такую — сплошной человек-вопрос без единого намёка на собранность. Будто из меня вытряхнули всю силу и концентрацию, и я расплываюсь по своей кровати, потеряв и форму, и содержание. Щупаю ступнями пол, перебирая ногами по мягкому ворсу ковра. Плетусь в ванную и вжимаюсь животом в край раковины, вглядываюсь в своё отражение в зеркале и раздражённо хмурюсь. Одновременно узнаю и не узнаю себя, и это меня пугает. Рассудок услужливо прогоняет по волнам моей памяти события позавчерашнего дня, и я морщусь. Сердце предательски выбивает чечётку, колотится вовсе не для меня, а для этой непонятной Тани, которую я боюсь, ненавижу и так сильно хочу забыть. Сама не понимаю, каким образом она вдруг получила столько власти во мне, чтобы уничтожить всё, что я годами выстраивала внутри своих стен. Она, кажется, даже не старалась установить там свои порядки. Просто пришла, раскидала мои укрепления и исчезла так же стремительно, как и появилась. Проклятье. Даже наклоняю лицо ближе к стеклу, чтобы отыскать проблески этой чужой женщины внутри себя, но кроме опухших щёк и иссушенных губ не вижу больше ничего. В животе сворачивается комок из облегчения и раздражения, и я присаживаюсь на бортик ванной, чтобы привести мысли в порядок. Я не хочу знать эту Таню. Я просто хочу снова быть уверенной в том, что внутри меня больше нет никаких странных призраков прошлого, которые способны в любой момент восстать из мёртвых и свести меня с ума. Мне страшно. Жмурюсь и качаю головой своим мыслям. Нашла, конечно, чего бояться. Это ведь вообще не проблема, верно? Я переживала похуже. Это просто… недоразумение? Проговариваю это слово вслух, катая на языке непривычное сочетание букв. Уже не помню, когда в последний раз произносила что-то подобное, но в голову не приходит ничего другого, когда я думаю о себе, тебе и злосчастной Тане. Я просто стала слабая и восприимчивая. Сама дала ей лазейку, а ты воспользовался. Скриплю зубами, потеряв счёт количеству «ты» в своих мыслях и делаю вдох. Это пройдёт. Должно пройти. Тереблю в пальцах резинку для волос, когда это не проходит ни через десять минут, ни через двадцать. Со злостью стучу ложкой по тарелке с кашей, когда это не проходит ни через час, ни через два. Я словно зависла в твоей чёртовой квартире, прижатая к входной двери твоим телом и своей слабостью, и стою там до сих пор. Ты ничего не сказал мне, когда я сбежала. Ты ведь, чёрт возьми, джентльмен и всё такое. Видишь меня насквозь, читая на моём лице ответ на любой свой вопрос, пока я даже с собственной головой подружиться не могу. Пытаюсь обнаружить, в какой момент ты успел так близко подружиться с этой Таней из моего нутра, что она выскользнула из небытия на первый твой зов. Она, а не я. Это не могла быть я, я же… Мобильник разрывает тишину и прокатывается сердитым пиликаньем по стенам ванной комнаты. Вздрагиваю и теряю мысль, нашаривая в домашних штанах источник шума. И едва не выкидываю его в раковину, когда на экране загорается твоё имя. Что-то внутри заворачивается узлом и холодит ладони, пока я трясу головой сама себе и отключаю звук. Кажется, за сегодня это уже пятая твоя попытка, и, возможно, я веду себя совершенно по-дурацки, пялясь на мигающий смартфон. Теперь, вообще-то, всё равно, насколько глупыми выглядят мои действия. Я сама виновата в том, что позволила нам перешагнуть черту, и теперь эта ошибка сдавливает мне грудь, мешая дышать. Я больше не могу относиться к тебе так, словно мы всё ещё играем. Я, чёрт возьми, не умею так играть. Телефон тревожит меня сообщением с твоим именем в уголке, и я тянусь рукой, чтобы перевернуть устройство экраном вниз и избавить себя от твоей потрясающей способности выводить меня из себя даже на расстоянии. Замираю, потому что зрачки успевают пробежаться по буквам, и обессилено откидываюсь обратно на бортик ванной. Твоё беззаботное «впустишь меня?» сводит мне челюсть и лихорадит пульс, и я даже могла бы в точности представить себе твою залихватскую интонацию. Это обстоятельство отчего-то злит меня не меньше остальных. Потому что я не хочу знать, как ты звучишь, когда пробиваешь мою броню. Я не хочу уметь угадывать каждую твою интонацию, направленную в моё нутро к этой Тане. Дверной звонок вопит с первого этажа, аккомпанируя твоей настойчивости, и я устало потираю виски кулаками. Ты, конечно же, продолжаешь трезвонить снова и снова, и мне не помогают даже ладони, прижатые к ушам. Не хочу ни видеть тебя, ни слышать. И, разумеется, тут же тянусь к телефону, когда замечаю новое уведомление от тебя. Какая же идиотка, просто слов нет. «Я привёз тебе эклеры». Фыркаю, воспроизводя в голове твой хорошо знакомый мне наивно-виноватый тон, пока зубы принимаются мучить нижнюю губу, впиваясь до первых признаков боли. Честно говоря, в своём возрасте я уже перестала ожидать от себя подобной неуверенности. Я даже не знала, что все ещё могу, словно школьница, гипнотизировать зрачками смартфон и перебирать в голове варианты своих дальнейших действий. У Тины действие было бы простое и определённое. Блокировка, игнорирование и горячая ванна вместо всех посторонних мыслей. Для Тины ты весь был бы просто одной сплошной посторонней мыслью, но вот Таня… Снова улавливаю её едва заметные телодвижения у себя внутри. Появляется на твой зов, как и позавчера, и скребёт меня слишком сложными вопросами, которые я обещала никогда больше себе не задавать. Маячит где-то в отдалении, но занимает собой всё пространство во мне, раздражая каждое нервное окончание. Пальцы барабанят по коленке, пока в другой руке я сжимаю экран с сообщением от тебя. Нахожу внутри девяносто девять причин прямо сейчас отбросить телефон подальше и пойти заняться чем-то более полезным, и всего одно слабо светящееся на обочине сознания сомнение. Его оказывается достаточно для того, чтобы я порывисто разблокировала устройство и ответила тебе однозначным «уезжай». Ты читаешь сразу же. «Забери эклеры, и я уеду», обещаешь мне с того конца нашей странной переписки, и я поджимаю губы в недоверии. Мне не нужно знать тебя так, как я знаю, чтобы внутренне усмехнуться твоей упрямой браваде. Тебе ведь должно быть известно, что я на это не поведусь? Я ведь должна быть уверена в том, что я на это не поведусь? Поднимаюсь с бортика и ведусь. Окончательно перестаю понимать свои мотивы, пока ноги несут меня вниз по лестнице к входной двери. Закутываюсь в кардиган и успеваю бросить мимолётный взгляд в зеркало. Ну, это уже чересчур. Это просто смешно! Я пытаюсь тебе понравиться? Разве мне не должно быть всё равно? Разве я не должна хотя бы сейчас, наконец, взять себя в руки, включить мозги и перестать играть по твоим правилам? Продолжаю играть по твоим правилам, запихивая голые ноги в валенки. Открывая тяжёлую входную дверь и цепляясь за неё пальцами при виде твоей машины у моих ворот. Неловко спускаясь по лестнице и не отрывая глаз от твоих взлохмаченных кудрей, покрытых снегом. Сколько ты здесь уже стоишь, интересно? Замираю у калитки, когда зрачки не обнаруживают в твоих руках единственную причину, по которой я вообще решилась к тебе выйти. Сжимаю ладонью холодный металл, пока твои глаза сжимают внимательным взором всё моё нутро. В голове мгновенно всплывают все ненужные воспоминания, и я жмурюсь и краснею, пока ты молчишь. Твоя тишина почему-то кажется мне уютной, хотя я едва держусь на ногах от неловкости момента. Вдруг ловлю себя на размышлении о том, вспоминаешь ли ты прямо сейчас то же, что и я, и твоё лицо виноватой улыбкой отвечает на мой невысказанный вопрос. Заливаюсь краской пуще прежнего. Зачем я вообще к тебе вышла? Уж явно не ради чёртовых эклеров. Ты словно читаешь на моём лице эту гнетущую мысль, немного наклоняешь голову и продолжаешь улыбаться так, будто это может что-то исправить. — Поговорим? — звучишь хрипло и неуверенно, и этот диссонанс заставляет меня озадаченно нахмуриться. Только сейчас понимаю, что ты тянешь уголки губ вверх будто бы через силу, переминаешься с ноги на ногу и выглядишь так, будто действительно чувствуешь всю глубину моего отчаяния. — Нет, — прокашливаюсь, чтобы звучать чётче. Ты растерянно киваешь мне в ответ и перестаёшь опираться спиной на машину. Выпрямляешься и вдруг кажешься мне почти прозрачным под этим январским снегом. Бледным отражением того Дана, который всегда меня успокаивал. Морщусь от осознания того, как привыкла к твоему ненавязчивому влиянию на моё состояние и как сильно хотела бы вернуться в те времена, когда между нами не было ничего, кроме твоей весёлой бравады. Ты неторопливо открываешь пассажирскую дверь и затем протягиваешь мне коробку с эмблемой кондитерского магазина. Смотрю на неё растерянно и задумчиво, так и не решаясь забрать. Вся эта ситуация вдруг кажется мне до невозможности глупой, из разряда тех, которые вообще не могут происходить между людьми нашего возраста. Ну какие, к чёрту, эклеры, когда позавчера я стонала тебе в рот и мне это нравилось? Неловко протягиваю побледневшие руки, и ты опускаешь в них свою ношу так аккуратно, чтобы ни в коем случае меня не коснуться. Это так резко контрастирует с твоей привычкой дёргать меня и подшучивать, что мне становится не по себе. Пялюсь на ленточки и этикетки в попытке как-то объяснить себе причину твоего поступка, пока ты медленно шагаешь к водительской двери подальше от меня. Даже не смотришь на моё задумчивое лицо, и я вдруг обнаруживаю в голове нелепо простую мысль о том, что ты привёз мне эти дурацкие эклеры через весь город. Я знаю, что дело вовсе не в них, и знаю, что мне не должно быть до этого никакого дела, но я всё ещё помню, Дан. Ты никогда меня не обманывал. Разве я имею право поступить с тобой иначе? — Дан, — окликаю и понятия не имею, что именно собираюсь тебе сказать. Ты замираешь, поворачивая ко мне голову, и скользишь тоскливым взглядом по моим раскрасневшимся щекам. Судорожно подбираю в голове нечто вразумительное, чтобы рассеять возникшую пустоту, но не нахожу ничего лучше, чем ляпнуть тебе неуверенное: — спасибо. — Это тебе спасибо, — отвечаешь сразу же, как будто тебя не смутила моя скомканная формулировка. Всё ещё пытаюсь ответить хотя бы самой себе, за что конкретно решила тебя поблагодарить, а ты уже обходишь капот и несмело застываешь в нескольких шагах от меня. — Мне? — на всякий случай упираюсь зрачками в подрагивающую в руках коробку и силюсь тебя понять. И пока я не представляю, что такого сделала, твои губы вновь растягиваются в улыбке. — Ты всё ещё даёшь мне шанс, — жмёшь плечами и продолжаешь внимательно рассматривать мои щёки. В голове — совершенная неразбериха от твоих странных слов и того, что ты за ними спрятал. Снова и снова раскладываю в мыслях твой ответ, но легче не становится. Я, кажется, упустила момент, когда перестала разгадывать то, что ты оставляешь между строчками. Хмуро гляжу на перевязанную ленточкой посылку, которая из-за моего внутреннего тремора дребезжит в руках и выдаёт скопившееся во мне напряжение. Ты, конечно, замечаешь мою плохо скрытую истерику. Делаешь несмелый шаг вперёд и затем замираешь, изучая мою реакцию. И мне бы впору развернуться к спасительной калитке и оставить тебя наедине с твоими ребусами, но я, кажется, каким-то немыслимым образом снова успела отдать бразды правления этой странной женщине внутри меня и даже вовремя не обратила на это внимание. В какой момент, чёрт возьми, она снова завладела моими реакциями? Почему ей так легко удаётся управлять всем моим нутром, с которым я сама порой совладать не в состоянии? Откуда у неё столько силы, чтобы без боя нарушать все мои принципы и законы? Я перевожу застывший в глазах ужас на тебя, и ты, разумеется, безошибочно угадываешь эту перемену. Шагаешь ко мне смелее, внимательно всматриваешься во влажные зрачки, отражающие твой взгляд. Застываешь прямо передо мной, и теперь всё, что нас разделяет — дурацкая картонка в моих дрожащих руках. Перехватываю её покрепче, будто она действительно способна укрыть меня от твоего наступления, пока вездесущая другая женщина во мне замирает в предвкушении. — Я хотел поцеловать тебя с той премии, когда впервые увидел, — ты произносишь это легко, свободно, как бы между прочим, пока я в растерянности хлопаю глазами тебе в ответ. Я ожидала чего угодно, но не такого тихого откровения, сбивающего меня с ног. Неуклюже переступаю, и этот жест по традиции не остаётся незамеченным, — тогда я ничего о тебе не знал, но и будто бы знал всё. Не представляю, как это работает. Заглушаешь истерику во мне своим мягким тембром, пока я судорожно сглатываю застрявший в горле шок. Твои слова бьют меня наотмашь и заставляют кровь в исступлении нестись по телу, разгоняя адреналин. Не знаю, как реагировать на твоё признание и снова упираюсь взглядом в дрожащую на ветру ленточку на коробке. — Зачем ты мне это говоришь? — заикаюсь посреди фразы и делаю попытку отступить, но ватные ноги не слушаются меня. Словно врастаю в снег и даже теряю способность глотать воздух, пока твоя осторожная улыбка разгуливает по моему лицу. — Хочу, чтобы ты знала обо мне что-то кроме того, что сама придумала, — твоя рука вдруг подаётся вверх, и я в страхе замираю от этого жеста. Уже готовлюсь к тому, что ты снова решишь сделать что-нибудь незаконное, но ты лишь спокойно чешешь переносицу и поглядываешь на испуганную меня так, будто на чём-то подловил, — ты боишься не меня, а себя. — Ты ничего обо мне не знаешь, — качаю головой и поджимаю губы, пока всё тело холодеет от твоих слов. Мне, наверное, стоило бы возмутиться тому, как беспардонно ты перелезаешь через границы моего приватного мира, но ты в них, кажется, давно уже прописался. — Ты ошибаешься, — ты ступаешь ещё ближе и упираешься торсом в коробку с эклерами. Картонка мнётся между нашими телами, слегка нарушая целостность, и каким-то невероятным образом безошибочно воплощает мой внутренний мир. В нём продолжается истерика, природа которой мне неизвестна, и я сглатываю раздражение вперемешку со страхом, — я тебе покажу. Наклоняешься, обдавая мою щеку горячим дыханием, и вглядываешься в мои зрачки так долго, что я окончательно теряю связь с реальностью. Перестаю моргать, отчего-то поддаваясь твоему гипнозу, и ты сканируешь моё обессиленное нутро, наверное, в поисках своей новой подружки. И улыбаешься с облегчением в глазах, когда обнаруживаешь её прямо перед собой. Моя очередная капитуляция. Твои пальцы медленно смыкаются у меня на подбородке, обжигая продрогшую кожу, и меня, как и всегда, пробивает тысячей разрядов в каждое нервное окончание. — Ты хочешь, чтобы я тебя узнал, — твой выдох щекочет мне лицо, разнося мурашки по телу. В очередной раз словно откуда-то со стороны наблюдаю за собой, так глупо застывшей перед твоими глазами. Ощущаю себя кроликом перед удавом, но не могу пошевелиться. Тебе каким-то странным образом удаётся контролировать моё нутро одним только взглядом, и я ёжусь от того, насколько ошеломляюще безропотно подчиняюсь каждому твоему дирижёрскому взмаху, — мне этого достаточно. Пока что. Подаёшься ещё ближе и стираешь все невысказанные вопросы с моих губ. Так щемящее нежно ласкаешь кожу, что тепло разливается по каждой клеточке тела, пока рассудок в исступлении вопит и силится тебе сопротивляться. Мне почти удаётся ухватиться за крупицы сознательности и прекратить твоё беззаконие, но пальцы на моём подбородке сжимаются сильнее, и все оковы разрываются в клочья. Бросаю последнюю попытку бороться с безраздельной властью Тани в каждом своём импульсе. Бросаюсь в этот омут почти сознательно, пока она одобряет каждую секунду моего безумия. Жмусь к тебе сама, наплевав на коробку между нами, и она трещит в протесте, упираясь в мои ладони. Похоже, в отличие от меня она ещё способна оставаться твёрдой и неподатливой, но мы быстро устраняем это недоразумение, как только ты проводишь языком по моей нижней губе. И снова, как и позавчера, я выдыхаю свою капитуляцию в твой рот. Кажется, ещё никто и никогда не целовал меня так. Я даже не пробую подобрать слова, чтобы описать всю гамму лихорадочной нежности, которую ты вжимаешь в меня с каждым своим касанием. Словно пытаешься оставить свой обжигающий след под моей кожей. Пульсация на губах усиливается, и я забываю, как дышать. Подчиняюсь твоей странной силе, которую я будто бы ждала и сама просила, и она сбивает меня с ног, лишает кислорода, мыслей и любых протестов. Не успеваю заметить, в какой момент сама переплетаю наши языки, и они — боже — подходят друг другу до того идеально, что я не могу сдержать стона. Пытаюсь осознать, сколько в этой потерянной сражённой девочке в твоих руках меня, но ты всеми способами прерываешь ход моих мыслей. Будто наверняка знаешь, сколько истерических вопросов пытается зацепиться за обломки моей рассудительности, и не оставляешь им шанса. Кусаешь мои губы, подтверждая мою абсолютную капитуляцию, и отрываешься от меня лишь тогда, когда кислорода для нас двоих не остаётся вовсе. — Таня, — едва различимым ласковым шепотом проходишься по моему лицу и прижимаешься лбом к моему. Крышка от коробки бессовестно помялась и утыкается мне в руки, пока я утыкаюсь в тебя, признавая собственное поражение, — я, похоже, всё-таки соврал тебе. Вздрагиваю, когда ты снова произносишь совсем не то, что я могла бы ожидать, и отстраняешься, по-прежнему удерживая мой подбородок и всю мою душу. Всматриваешься в мои зрачки, затуманенные страхом и удовольствием, и та самая твоя залихватская улыбочка возвращается на своё законное место. Разглядываю её, как восьмое чудо света, и даже не замечаю, когда успеваю ответить ей. Я, похоже, действительно скучала по этому смущенному мальчишке, который вновь смотрит на меня так, будто это я — восьмое чудо света. — Я хотел поцеловать тебя всю жизнь, — просто рассказываешь ты, а у меня ноги подгибаются от вернувшейся к тебе лёгкости. Рассматриваю твоё ласковое лицо внимательно, машинально пытаюсь запомнить все оттенки твоего прекрасного легкомыслия, пока у нас есть ещё пара секунд безумия до щелчка в моей голове. Ты оставляешь меня ровно за миг до того, как это происходит вновь. Нежно поглаживаешь подушечками пальцев кожу под моим подбородком, пока во взгляде медленно рассеивается присутствие Тани. Светишь в меня совершенно обезоруживающей и немного грустной улыбкой и хлопаешь водительской дверью. Этот звук окончательно захлопывает моё кипящее безумие где-то в отголосках сознания и заставляет вздрогнуть. Ошарашенный рассудок раз за разом проматывает по кругу все твои слова, заставляя меня усомниться в их реальности. Опускаю растерянный взгляд на смятую коробку с эклерами как на единственного свидетеля произошедшего только что безобразия. Машинально стягиваю покорёженную крышку, и дурацкая улыбка возвращается на мои губы так стремительно, что я не успеваю взять под контроль этот процесс. Рассматриваю угощение, приоткрыв рот в приступе радости, и сама себе напоминаю счастливую девчонку. В моих руках лежат те же сладости, которые в прошлый раз вызвали во мне волну несогласия. Скольжу глазами по корявым сердечкам из шоколадной пасты, которые ты оставил для меня на каждом эклере, и закусываю улыбающуюся губу. Я не знаю, как ты делаешь это со мной, Дан. Только не останавливайся, пожалуйста, ведь я так близка к тому, чтобы просто тебе поверить.